Строим дом

      В первой группе бродячих заклинателей Лю Хуа не научилась ровным счетом ничему, кроме как откликаться на новое имя. Поэтому спустя несколько месяцев она ушла. Теперь она искала новую компанию, прислушиваясь к разговорам в общем зале постоялого двора. Внезапно Цансэ-саньжэнь вся подобралась и напряглась.       Юй Цзыюань нахмурилась, а Цзян Фэнмянь тревожно спросил:       — Что такое? Что ты увидела?       Они осмотрелись. Вокруг была лишь безликая массовка. Иногда воспоминания были настолько яркими и детальными, что их можно было спутать с реальностью. Но после гибели семьи память Лю Хуа стала блеклой и туманной. Мир вокруг неё выцвел, стал пустым и серым — под стать её жизни. Даже люди из её первой группы не запомнились ей ничем, оставшись безликими тенями. Толпа в таверне была такой же — просто силуэты, издающие неразборчивый гул.       Но один разговор звучал отчетливо, прорываясь сквозь шум. Видимо, он привлек внимание Лю Хуа и врезался ей в память.       Говорила группа заклинательниц, которых они не видели, но слышали. Две женщины обсуждали планы на ночную охоту, как вдруг одна из них радостно воскликнула:       — О, а вот и моя любимая псина! Смотрите-ка, она даже выпивку принесла! Молодец, хороший щеночек!       — Конечно! — отозвался звонкий девичий голос. Он был слегка искажен памятью, но Цзян Фэнмяню и Юй Цзыюань он показался до боли знакомым.       Цансэ-саньжэнь задрожала всем телом и прошептала сквозь зубы:       — Да вы издеваетесь…       Тем временем разговор продолжался. Другая женщина удивилась:       — Щенок?       — Ах да, познакомьтесь, это наша новенькая: Цансэ.       Юй Цзыюань затаила дыхание. Цзян Фэнмянь в растерянности посмотрел на подругу, но та упорно отводила взгляд, сгорая со стыда.       — Почему ты зовешь её щенком? Ты что, её хоз…       — О боги, нет! — рассмеялась первая. — Тут целая история! Я нашла эту кроху, когда билась с лютыми мертвецами. Она была такая потерянная, такая одинокая — ну вылитый брошенный щенок! И в заклинательстве ни бум-бум…       — Я знала кое-что! — протестует юная Цансэ-саньжэнь. — Я ученица Баошань-саньжэнь!       — Ну конечно! Так я и поверила, что бессмертная наставница не объяснила тебе, что такое золотая сеть! — фыркнула первая женщина с явной насмешкой. — Вы не поверите, что эта чудачка утворила! Я закидываю сеть на монстра, а она ловит её! А потом тащит мне обратно в зубах, как маленький щенок — довольная, гордая собой! И это пока вокруг нас толпятся мертвецы!       Женщина расхохоталась и, судя по сдавленному стону юной Цансэ-саньжэнь, сжала её в «дружеских» объятиях чуть ли не до хруста костей.       — Впрочем, мне повезло: кусаться эта собачонка умеет. Мы выбрались живыми, но страху я натерпелась! С тех пор она за мной и таскается. Выгнать её рука не поднялась — вы видели эти огромные щенячьи глаза? Да и бесполезно: как бы быстро я ни бегала, она меня всегда находит. Нюх как у ищейки!       — Ты сама сказала, что это игра! — возразила Цансэ. — Сказала: «Поймаешь меня — научу пользоваться золотыми сетями». И я выиграла! Ты ужасно играешь в прятки.       — Это просто ты слишком хорошо ищешь. А теперь будь паинькой, хороший песик, сгоняй нам за ужином. Мне с подругой поговорить надо.       — Я позже принесу. Вы же про завтрашнюю охоту говорите? Ты тоже пойдешь? Здорово! Приятно познакомиться, я…       Раздался стук упавшего предмета.       — Ой, беда, палочки упали, — протянула женщина притворно расстроенным голосом. — Апорт, щенок! Принеси!       Повисла долгая, мучительная тишина. Воздух в таверне, казалось, сгустился.       — Ну чего застыла? Иди возьми! — настаивала женщина, в её голосе зазвучали стальные нотки. — Давай, не будь занудой!       Казалось, сейчас случится взрыв. Но вдруг раздался звонкий, нарочито радостный голос:       — Я не зануда! Кто сказал, что я зануда? Гав-гав! Сейчас всё будет, хозяйка!       Бродячие заклинательницы расхохотались еще громче, явно довольные представлением. Рядом с ними взрослая Цансэ-саньжэнь зажмурилась и задрожала, её лицо пылало пунцовым цветом. Юй Цзыюань никогда не видела свою названую сестру в таком состоянии — даже когда сама доводила её насмешками. Вскоре голоса стихли и растворились в небытии. Лю Хуа решила не присоединяться к этой компании и покинула постоялый двор. Если так они обращаются с новичками, она не хотела иметь с ними ничего общего.       Лю Хуа продолжила поиски и в конце концов нашла другую группу, но мысли Юй Цзыюань были уже далеко. Она, как и Цзян Фэнмянь, не сводила глаз с Цансэ-саньжэнь.       — Почему ты молчала? — тихо спросила Юй Цзыюань. — Я бы никогда не назвала тебя… собакой, если бы знала…       — И что бы я сказала? — горько усмехнулась Цансэ. — «Здрасьте, я Цансэ-саньжэнь. Я обожаю смешить людей. Настолько обожаю, что в юности позволяла вытирать о себя ноги и обращаться как с дворнягой. Я думала: «Ничего страшного, они же шутят! Это всяко лучше, чем подыхать от тоски на дороге!» Так что, пожалуйста, не называйте меня собакой, мне от этого неуютно»? Так, что ли?       — Ну, если ты преподносишь это так, то звучит нелепо!       — А как надо было? Как?!       — Цансэ… — мягко позвал Фэнмянь. — Ты как?       Она долго молчала. Но, видимо, чувствуя на себе их тяжелые взгляды, она попыталась разрядить обстановку нервным смешком:       — Ой, да бросьте вы, не кисните. Это было сто лет назад. Я же говорила: я была мелкой и глупой. Только спустилась с горы… Вы же меня знаете: когда мне плохо, я начинаю шутить над собой, унижаться… Людям смешно. А если смешно — значит, всё хорошо. Смех успокаивает. Я не думала о последствиях, пока не ввязла по уши. Я не знала, как разорвать этот замкнутый круг. Казалось, что плохо только мне, а всем остальным весело, так что я терпела…       Она осеклась. Она правда любила смешить людей. Она жила ради чужих улыбок. Но тогда всё пошло не так, и она не знала, как это остановить. Глупо винить только ту компанию. Она сама начала эту игру. Сама притворялась щенком, лишь бы заслужить одобрение, лишь бы её полюбили. Нечестно теперь обвинять их в травле, ведь они не знали правды. Она не сказала им, как сильно ненавидит эту роль и как ей противно от самой себя. Цансэ-саньжэнь ненавидела вспоминать то время. Ненавидела вспоминать, в кого она превращалась, лишь бы вписаться и быть принятой.       Она глубоко, медленно вздохнула. В этой странной иллюзии, как и в ритуале сопереживания, дышать было не обязательно, но привычное действие принесло облегчение.       — Слушайте, это всё в прошлом. Меня это больше не трогает. Разве вы видели, чтобы я ненавидела собак? Нет. Я их люблю, в отличие от моего сына. Я просто не люблю, когда меня так называют. Кому такое понравится? Всё нормально. Я в порядке.       — Нет, не в порядке.       Цзян Фэнмянь поразил её твердостью своего голоса. В его тоне не было ни капли сомнения.       — Я часто встречал таких людей в политике, Цансэ. Они всегда хотят унизить, но заворачивают оскорбление в обертку умиления, заставляя жертву думать, что она сама виновата или что это такая милая игра. Поддержала бы ты шутку или нет — итог был бы один. Ты не виновата.       Слышать это было целительно. Хотя червячок сомнения всё еще грыз её: она ведь сама начала, она ведь часто бывает назойливой… Да и та женщина не была абсолютным злом. Она была сильным заклинателем, многому научила Цансэ — техникам, которых не знали на горе. А еще она преподала ей самый важный урок: ценить себя. Знать, где проходит черта. Понимать, что одиночество лучше, чем компания, в которой ты чувствуешь себя ничтожеством. Цансэ предпочитала воспринимать тот опыт именно как полезный урок.       — Возможно, мы обе были немного виноваты, — примирительно сказала она.       Фэнмянь, как истинный дипломат, кивнул, но добавил тоном, не терпящим возражений: — Возможно. Но её вина несоизмеримо больше твоей.       Раньше Цансэ рассказывала об этом только Вэй Чанцзэ. Она скрывала это от остальных, не желая жалости. Это было слишком унизительно. К тому же, она давно перевернула эту страницу. Ворошить прошлое — значит заново переживать боль, с которой она уже справилась. Она знала, что этот разговор будет неловким для всех. Так и вышло. Чувствуя вину за эту тяжелую атмосферу, она решила сгладить её искренним признанием:       — Знаете… Первые пару месяцев после того, как я ушла от них, я безумно боялась сближаться с кем-то. Боялась снова стать той, над кем смеются, а не с кем смеются… А потом я встретила Вэй Чанцзэ и тебя. Я пошла за вами в Облачные Глубины, и…       Она посмотрела на них с теплотой. Она по-настоящему привязалась к ним. Они стали не просто попутчиками, скрашивающими одиночество, и не просто соседями, вынужденными терпеть её присутствие. Они стали настоящими друзьями. Почти семьей.       Та сцена осталась в прошлом. Просто дурное воспоминание, один плохой год, затерявшийся среди множества счастливых лет. И в конечном счете, всё было не зря — ведь это сделало её той, кто она есть. Ей больше никогда не придется вилять хвостом, чтобы заслужить дружбу. Теперь её любят просто за то, что она существует.       — Вот что я имею в виду, когда говорю, что теперь я в порядке, — сказала она. — Я знаю: вы бы так со мной никогда не поступили.       Лицо Цзян Фэнмяня просветлело, в его взгляде читались безмерное облегчение и благодарность. Цансэ не знала, выглядит ли он так же в реальности, но здесь, в мире духов, казалось, что он обнажил перед ней душу — искреннюю и незащищенную. Это лишь подтверждало её правоту. Она не ошиблась, доверившись ему. Не ошиблась, полюбив его как друга. Она улыбнулась — немного грустно, но с чувством полной безопасности. И, конечно, не удержалась от шпильки:       — К тому же мы все знаем, как реагирует моя дорогая названая сестрица на мои глупые шутки. Стоит мне только начать, как я полечу в пруд раньше, чем успею договорить!       Юй Цзыюань закатила глаза: — Разумеется, полетишь. В моем доме запрещено унижать себя.       Помолчав, она добавила чуть тише, смущенно отводя взгляд: — А если кто-то другой назовет тебя собакой… он тоже полетит в пруд.       Она не умела открыто выражать чувства, как её муж, вечно прячась за маской раздражения. Но от этого её слова звучали только ценнее.       — Я знаю, — тепло отозвалась Цансэ.       — Мы все совершали поступки, за которые нам стыдно, — вдруг сказала Юй Цзыюань, словно желая уравнять счет и стереть неловкость от увиденного.       — Ого! — оживилась Цансэ. — И что же натворила наша идеальная дева Юй? Ну-ка, рассказывай! Прятала под кроватью весенние картинки? Или…       Договорить она не успела — Юй Цзыюань отвесила ей легкий пинок. Лицо Пурпурной Паучихи залилось краской.       — Ну ты и дура! — фыркнула она.       — А, значит, «собака» — это плохо, а «идиотка» — в самый раз? К твоему сведению, люди вообще-то называют меня гением. Я не могу быть идиоткой! — широко ухмыльнулась Цансэ.       — Ты гениальная идиотка. Смирись с этим.       — Договорились. Но никаких собак и щенков! — улыбнулась Цансэ. Шутка немного щипала, но это была целительная боль — как от спирта на открытой ране.       Юй Цзыюань посмотрела на неё с предельной серьезностью и кивнула: — Никогда.       Фэнмянь взял их за руки — одну руку своей леди, другую руку подруги — и мягко произнес: — Идиотка, собака, гений… Неважно. Ты не обязана терпеть то, что тебе неприятно. Кем бы тебя ни называли. Просто скажи нам, и мы поймем.       — Разумеется! — горячо подтвердила Юй Цзыюань. Она слегка покраснела, словно ей стало стыдно, что такая простая мысль не пришла ей в голову раньше.       Цансэ накрыло внезапной волной облегчения. Она бросила взгляд на Лю Хуа и подумала: среди всего этого кошмара и трагедии есть хоть что-то светлое — их дружба. Но момент становился слишком уж приторным. Цансэ просто обязана была всё испортить. Она хитро прищурилась:       — Кстати, насчет этого… Не уверена, что я в таком уж восторге от полетов в пруд. Поначалу было весело, но потом…       — Правда? — растерянно пробормотала Юй Цзыюань, принимая всё за чистую монету.       Фэнмянь тяжко вздохнул, а Юй Цзыюань наконец заметила бесят в глазах названой сестры. Она вспыхнула, поняв, что её опять провели: — Ну ты и дура!       И для убедительности отвесила Цансэ подзатыльник. Цзян Фэнмянь лишь хмыкнул и подытожил: — Значит, будем спрашивать у Чанцзэ. Уж он-то нам врать не станет.       — Дожили, — закатила глаза Юй Цзыюань. — Приходится верить мужчине, а не этой патологической врушке. Но ты прав: про закидоны своей «недо-жены» он точно врать не будет.       Цансэ-саньжэнь рассмеялась — сделка показалась ей удачной. Но смех оборвался внезапно. Увлекшись разговором о прошлом, они перестали следить за происходящим вокруг. Время в ритуале сопереживания текло по своим причудливым законам: пейзаж сменился, таверна исчезла, снова сиял день.       Они оказались в другом городе. Окружающий мир был привычно размытым, но одно здание выделялось пугающей четкостью. Это было поместье с массивной дверью, украшенной странной резьбой. Видимо, необычный вид врезался в память Лю Хуа, поразив её воображение.       На двери был вырезан мифический зверь-химера: хобот слона, глаза носорога, коровий хвост и тигриные лапы. А рядом — строка из поэмы.       Сердце Цансэ забилось как бешеное. Она узнала этот дом. Она рванулась к двери, но не успела — воспоминание подернулось рябью и исчезло. Они снова оказались на дороге.       — Стой! — закричала она Лю Хуа. Но душа, конечно же, не ответила. Её сознание было запечатано, возможно, даже еще не до конца заключено в жетон.       Цансэ попыталась схватить Лю Хуа за плечо, но рука прошла сквозь призрачное тело подростка. В отчаянии она закричала в небо, надеясь достучаться до Голоса:       — Верни меня назад! Мне нужно в это воспоминание! Что это была за деревня?!       Юй Цзыюань нахмурилась, глядя на названую сестру, а Цзян Фэнмянь тревожно потянулся к ней:       — Что случилось?       Сердце Цансэ колотилось о ребра, причиняя почти физическую боль, хотя тела у неё здесь не было.       — Я думаю… Я думаю, это то самое поместье… Дом моего Дяди Нельзя. Я помню эту резьбу… Я…       В памяти всплыла картинка из детства. Она спрашивает про зверя на двери. Дядя отвечает что-то шутливое. Мама закатывает глаза. А отец смеется: «Ну нельзя же такое говорить, она ведь поверит!» И все вдруг начинают смеяться. Маленькая Цансэ не понимала причины, но ей нравилось, когда все счастливы. И она повторила: «Дядя Нельзя сказал это! Дядя Нельзя!» Отец с ухмылкой подмигнул дяде: «Точно! Дядя Нельзя!» Каждый раз, когда она это повторяла, взрослые улыбались. И она повторяла снова, и снова, и…       Это была дверь её Дяди Нельзя. Теперь она была уверена. Она нашла дом из своего забытого детства — и снова потеряла его.       Юй Цзыюань не поняла, что произошло, но Фэнмянь догадался сразу. Он прекрасно знал историю про Дядю Нельзя — Цансэ-саньжэнь пошутила об этом почти сразу, как только услышала девиз клана Цзян. Он быстро огляделся по сторонам и спросил:       — Моя госпожа, ты заметила какие-нибудь приметы? Может, что-то показалось знакомым?       Но всё было тщетно. Воспоминание было слишком размытым. Юй Цзыюань ничего не успела разглядеть. Самого Цзян Фэнмяня не покидало странное чувство дежавю — место казалось ему смутно знакомым, но он не мог сказать наверняка.       — Цансэ… — прошептала Юй Цзыюань, встревоженная состоянием названой сестры.       — Всё хорошо, — отозвалась та.       — Тебе не обязательно притворяться…       Но она не притворялась. Да, было больно снова потерять этот дом, не узнав ни названия города, ни дороги. Но она обрела нечто более важное: уверенность. Она вернула старое воспоминание, которое, возможно, никуда и не исчезало, просто пряталось в тумане забытья. Теперь она точно знала: это место реально. Это не детская фантазия, не сладкий сон, который она сама себе придумала.       Этот дом существует. И Дядя Нельзя существует. Она его не выдумала. Он где-то здесь, в этом мире!       А раз так, она сможет найти его снова. Подсказок мало, но это больше, чем у неё было за всю жизнь. Теперь есть надежда! Она больше не беспомощный ребенок, потерявшийся в большом мире. Она взрослая. Да, у неё всё еще топографический кретинизм, зато у её «почти-мужа» с ориентацией на местности всё отлично. Он поможет.       Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань всё еще выглядели обеспокоенными, но расспрашивать дальше не стали. Они вновь сосредоточились на воспоминаниях Лю Хуа. Теперь Цансэ-саньжэнь смотрела во все глаза, полная решимости не упустить ни единой детали.       

***

      Жизнь Лю Хуа в роли бродячей заклинательницы была лишена ярких красок, и даже Голос в воспоминании признавал это. Лишь изредка она прерывала молчание, чтобы объяснить сыновьям особые техники клана Сюэ, неведомые остальному миру. А еще она учила их правильно разбивать лагерь, замечая с горькой усмешкой:       — В клане Лань вас этому не научат. По крайней мере, не так, как надо.       Это было не совсем справедливо — Лани, безусловно, умели выживать в походах. Но куда им было тягаться с дочерью потомственных торговцев, чьи предки были кочевниками на протяжении сотни лет? В этом искусстве ей не было равных.       Однако Цансэ-саньжэнь быстро поняла: путешествовать с Лю Хуа было так же тягостно, как и вести с ней беседы. Её переполняли лишь гнев и скорбь. Эти чувства стали её топливом, её силой, заставляющей идти вперед, но они же выжгли в её душе всё остальное. Она не позволяла себе привязываться. Сколько бы времени она ни проводила с группой, она всегда оставалась чужой.       — Иногда мне кажется, А-Чжань, что эту черту ты унаследовал от меня, — прошептал Голос с бесконечной грустью. — Я чувствовала слишком много, но не могла облечь это в слова. Я не могла доверить свой секрет никому. Я жила в страхе, в паранойе, подозревая каждого в причастности к той бойне. Я боялась дать кому-то власть над собой, боялась показать слабость, боялась впустить кого-то в сердце — ведь они могли предать меня… И со временем… я просто разучилась дружить. Я перестала заботиться о людях. Мне казалось, что одиночество безопаснее предательства.       В её голосе звучало извинение, но решения этой проблемы она не предлагала.       Но однажды её бесцельным скитаниям пришел конец. Конечно, она знала о проклятии. Впервые услышав, что от него умирают старейшины клана Лань, она лишь злорадно усмехнулась: «Так вам и надо». Хотя в глубине души кольнул страх: вдруг проклятие сделает всю работу за неё, лишив её сладкого мига мести?       Но мор ширился. Он ударил по клану Не, зацепил Цзян и множество мелких кланов. Умер глава клана Вэнь, к власти официально пришел Вэнь Жохань.       Лю Хуа растерялась. Она верила, что проклятие настигнет лишь виновников резни, но масштаб бедствия оказался чудовищным. Внезапно она осознала: её враг — не просто клан Лань. Её враг — весь мир заклинателей.       От этой мысли кружилась голова. Но статус бродяги давал ей свободу: она могла путешествовать и видеть всё своими глазами. Решив, что стала достаточно сильной, чтобы выжить в одиночку, она покинула группу. В Великие Ордена ей хода не было — кто пустит безродную девчонку? Но малые кланы, охваченные отчаянием, были готовы принять любую помощь, надеясь на чудо. Именно так она впервые увидела, как проклятие убивает человека.       Это было кошмарное зрелище.       Она покинула резиденцию ордена в смятении. Её мутило от страха. Всё было ужасно — именно так, как она и желала. Убийцы её семьи страдали, получая по заслугам… Но, видя эти муки, она чувствовала лишь отвращение и гнетущее чувство вины, природу которого не могла понять.       — Это потому, что они не знают, за что им это. Не знают, что это карма настигла их, — шептала она следующей ночью, безуспешно пытаясь уснуть.       Она с головой укрылась одеялом и твердила как мантру: «Они заслужили это. Они заслужили». Чтобы заглушить совесть, она вызывала в памяти картины прошлого. Смерть Главы. Убийство отца. Изуродованные тела родных. Лю Мэй, разрубленная надвое. Мать, свернувшаяся в комочек, закрывающая свой живот. Обезглавленный старший брат. Утопленный младший… Она бередила эти раны, пока боль не вытеснила жалость. Пока ярость снова не затопила её сознание.       Через несколько дней она пришла в другой клан, где тоже умирала жертва проклятия. Глядя на человека, гниющего заживо на кровати, Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань зажмурились. Сцена была до боли знакомой. И она пробудила в них старый гнев.       Лю Хуа попросила представить её больному. Она вошла в комнату и посмотрела ему прямо в глаза, ловя каждую эмоцию, пока жена хозяина говорила:       — Дорогой, это Сюэ Хуа. Она бродячая заклинательница и разбирается в травах. Быть может, она сумеет тебе помочь.       При звуке имени «Сюэ» лицо мужчины окаменело, глаза расширились от ужаса. Но он промолчал. Он ждал, пока семья выйдет, оставив их наедине для осмотра. Лю Хуа заварила лекарство, смешав его с чаем. Она не лгала — она и правда кое-что смыслила в целительстве, уроки Цветочницы не прошли даром. Пациент взял чашку почерневшими, трясущимися руками, но пить не стал.       — Я думал, все Сюэ мертвы, — прохрипел он.       Лю Хуа промолчала, лишь сердце забилось в груди как бешеное.       — Вы пропустили одного, — холодно бросила она.       В одно мгновение она разбросала талисманы по комнате, запечатывая пространство, и набросилась на мужчину. Её пальцы безошибочно нашли болевую точку у основания бедра. Влив в удар немного своей огненной духовной энергии, она надавила.       Мужчина закричал, взывая о помощи, но его крик утонул в тишине. На талисманах стояло заклятие безмолвия. В чем в чем, а в талисманах она была мастером. Она столько раз мечтала об этом миге. Мечтала, как доберется до врага, как будет растягивать его мучения. Она была готова.       — Умоляю! — взвыл мужчина. — У меня семья!       — А у меня семьи нет! Благодаря тебе! — прокричала она ему в лицо. — Зачем вы убили Сюэ?! Зачем вырезали торговцев?! Отвечай! Кто стоял за этой бойней? Говори, или я клянусь: твои последние мгновения станут агонией, какой ты и представить не можешь!       Сломить его было легко — проклятие уже и так выпило из него все силы, а она была сильна. Куда сильнее его, ведь её питала чистая ярость. Она больше не использовала золотое ядро, чтобы сдерживать темную энергию, как делала это на людях, притворяясь обычной заклинательницей. Здесь свидетелей не было. Она дала волю своей тьме.       Мужчина раскололся удивительно быстро. Должно быть, он почувствовал: эта девочка не дрогнет. А может, принял её за мстительного духа. В каком-то смысле так и было: она дышала, но живой её назвать было уже нельзя.       — Мне жаль! Я просто выполнял приказы! — заскулил он поначалу. Лю Хуа надавила сильнее. Он взвыл от боли и перестал оправдываться.       Ей было плевать на его сожаления. Что они меняют? Ровным счетом ничего. Её семью это не вернет. Ей нужна была правда! Она хотела знать, почему она лишилась всего. Кто вынес им смертный приговор?       И он заговорил. Он рассказал о наставнике из клана Лань, который раскрыл Великим Орденам правду о клане Сюэ. Рассказал о деве из главной ветви клана Не, которая была помолвлена с Вэнь Жоханем. Она подслушала разговор жениха с главой Вэнь: они планировали найти Сюэ и забрать Иньское Железо. Узнав об этом, Великие Кланы тайно собрались на совет, пригласив лишь несколько доверенных малых кланов. И вынесли вердикт: лучше уничтожить Сюэ, чем позволить Железу попасть в руки Вэней.       — У Ланей были древние манускрипты с предупреждением предков, — хрипел умирающий. — Вэни никогда не должны коснуться Железа, их кровь проклята! И кровь Сюэ тоже! Клан Не изучил их техники… это же чистое демоническое совершенствование! Они были опасны! Они бы принесли хаос и…       Да, Сюэ знали о проклятиях больше всех. Да, они использовали энергию извне, а не только свою собственную. Но называть это Темным Путем? Чушь и ложь! Но даже если бы это было правдой, Лю Хуа было плевать на эти жалкие оправдания, которыми они успокаивали свою совесть. Пусть повторяют их сколько влезет, лишь бы спалось крепче. Она и сама лгала себе, чтобы не видеть кошмаров. Но смерть этого человека… она знала точно: его призрак не будет её преследовать. Сострадание в её душе растаяло, как снег на солнцепеке. Осталась только кристально чистая ярость.       — Имена! — потребовала она, усиливая давление. — Мне нужны имена!       И мужчина назвал их. Он назвал имя Главы Ордена Лань. Назвал имя главы побочной ветви Не — Фэнмянь смутно помнил его. А затем он назвал имя Главы Ордена Цзян.       Цзян Фэнмянь закрыл глаза, сглатывая горький ком разочарования. С одной стороны, он испытал облегчение: значит, его отца убила не случайная мысль. Но с другой — его захлестнул жгучий стыд. Его отец участвовал в этой бойне. Как Фэнмянь мог этого не заметить? Да, он был молод, только вернулся из Гусу, отец не посвящал его в дела ордена… Но такое масштабное событие, такая грандиозная атака — разве можно было это скрыть?       Оказалось, можно. Фэнмянь был слеп. Он не знал ни о старшем ученике, убившем Сюэ Ань, ни о том, что его отец санкционировал убийство невинных торговцев ради уничтожения Сюэ. Юй Цзыюань услышала имя и своего отца в списке палачей.       Цансэ-саньжэнь положила руки им на плечи и тихо сказала:       — Если проклятие убивало ваших отцов так долго, значит, в их сердцах было мало злобы. Значит, они пошли на это неохотно.       Слабое утешение. Фэнмянь предпочел бы, чтобы его отец погиб невинной жертвой магической ошибки, чем оказался соучастником преступления, пусть и «неохотным». Юй Цзыюань же, напротив, испытала облегчение. Как бы жестоко это ни звучало, для неё так было справедливее. Преступление и наказание. Её отец совершил грех и расплатился за него. Ей было больно думать так о человеке, который вырастил и любил её, но это вносило ясность в хаос. Конечно, его жизнь нельзя было перечеркнуть одним плохим решением. Но она понимала его мотивы. Честно говоря, на его месте она, вероятно, поступила бы так же — и приняла бы ту же смерть.       Гнев Лю Хуа был праведен, но и страх кланов был понятен. Сюэ действительно были опасны и собирались передать Железо. Торговцы — нет. Но на войне как на войне: кто-то один проявляет излишнюю жестокость, толпа подхватывает, и случается непоправимое.       Получив имена, Лю Хуа осталась довольна. Она убрала руку с болевой точки… и резким ударом лишила мужчину сознания. Затем она достала нож и подрезала уздечку под его языком. Приготовив новую порцию «лекарства», она вышла к семье с невозмутимым видом.       — Боюсь, проклятие поразило язык. Он больше не сможет говорить.       Родные пришли в ужас и тут же выставили её за дверь, но дело было сделано. Руки умирающего дрожали слишком сильно, чтобы он мог написать правду. Говорить он теперь не мог. Жить ему оставалось недолго.       Он умрет в тишине. Но на этот раз он будет знать за что.       Вооружившись списком, Лю Хуа продолжила свой путь. К её разочарованию, многие из тех, чьи имена она вызнала, были уже мертвы. Глава ордена Лань, например, сгорел одним из первых, оставив власть старшему сыну. Главы ордена Вэнь в списке не было, но ходили слухи, что и его забрало проклятие. Это сбивало с толку: неужели Вэни тоже участвовали в поимке Лидера Фэнси? У неё был выбор: мстить всем кланам подряд или искать конкретную цель. Взгляд упал на белую ленту, привязанную к поясу. Нет. Сначала она найдет того, кто убил её отца. С остальными она разберется позже. Ей нужно знать: жив он или мертв. И если жив — она лично прервет его дыхание.       Но в пылу поисков она совершила роковую ошибку. В одном из малых кланов она проговорилась, сказав родне больного, что проклятие распространилось. Не болезнь, а проклятие. До этого мир заклинателей считал мор странной эпидемией. Узнав правду, они начали искать магические способы защиты.       Лю Хуа об этом не знала. Она продолжала ездить по кланам, выдавая себя за странствующего лекаря, чтобы осмотреть жертв. Не везде её пускали — к бродягам относились с подозрением, — но там, где удавалось войти, она пополняла свой черный список новыми именами.       Но вскоре она заметила странность. Некоторые умирающие вообще не реагировали на имя Сюэ. В их глазах не было ни страха, ни узнавания — лишь искреннее недоумение. «Притворяются. Хорошие актеры», — убеждала себя Лю Хуа. Но когда она встретила четвертого такого пациента — юного ученика, который в силу возраста никак не мог участвовать в той давней резне, — ей пришлось признать страшную правду. Они были невиновны. Проклятие убивало без разбора.       Она не понимала почему, пока не восстановила в памяти тот самый кровавый массив. Знания клана Сюэ, бурлящие в мозгу, помогли ей проанализировать рисунок. И тогда она, как и Цансэ-саньжэнь много лет спустя, увидела свою ошибку.       Осознание подкосило её. Несколько дней её била лихорадка. Она отчаянно пыталась вспомнить, кто именно допустил ошибку в иероглифах. «Не я! Только не я!» — кричал её разум. Но память предательски молчала.       Одна часть её души выла: «Я не хотела! Я не виновата!» Но другая, пропитанная ядом, шептала: «Ну и что? Не такие уж они и невинные. Раз проклятие их зацепило, значит, они желали зла Сюэ. Желали зла мертвецам! Может, их не было на той бойне, но будь они там — они бы тоже убивали!»       Эти оправдания не приносили облегчения. От них только сильнее тошнило. Она была готова стать чудовищем ради мести. Но… Она еще никого не убила своими руками — только позволяла проклятию работать и лишала голоса виновных. Убийство она берегла для одного человека. Но если её творение убивает невинных… если она стала причиной гибели тех, кто ничего не сделал…       Она запретила себе думать об этом.       Охваченная паникой, Лю Хуа снова и снова мыла руки в реке, пытаясь смыть невидимую грязь. И тут она заметила метку. Крошечное темное пятнышко на коже, отливающее фиолетовым — точь-в-точь как обычный синяк. Но это был не синяк. Это было проклятие.       «Откат», — догадалась Цансэ-саньжэнь. По логике вещей, откат должен бить по создателю — по тому, кто пролил кровь и вложил свою ненависть в символы. Но Лидер Сюэ был мертв. И хотя Лю Хуа не использовала свою кровь или темную ци во время ритуала, она писала массив своей рукой. Цансэ и не подозревала, что этого достаточно, чтобы принять на себя ответный удар, который нанесли объединившиеся заклинатели. Впрочем, она не была экспертом в магии Сюэ. Лю Хуа не была кровной родней клана, но ритуал сделал её почетным членом. Это заклинание было чем-то средним между простой передачей воспоминаний которую знала Цансэ и полным слиянием душ. Видимо, этой связи хватило, чтобы обмануть механизм отката и перенаправить удар на неё.       Лю Хуа запаниковала еще сильнее. Она ничего не понимала! Она ведь не ненавидела Сюэ! Она никогда не желала им зла. Да, порой она рыдала в ночи, проклиная судьбу за то, что её семья погибла из-за них. Да, она злилась на Сюэ Ань за то, что та её бросила. Но она никогда не считала их врагами. Вся её ненависть, вся желчь и ярость предназначались убийцам — тем безликим палачам и тому Ланю с укороченной лентой! Но не Сюэ! Никогда не Сюэ!       Так почему же метка появилась на её руке?       — А может, я всё-таки ненавидела их? — с горечью признал Голос. — Может, проскальзывала такая мысль? Крошечная искра обиды, когда я винила Главу за ошибку в массиве или вспоминала растерзанных родных… Может, этого хватило? Гнев так долго копился во мне, что я перестала различать, на кого он направлен.       Но Цансэ-саньжэнь сомневалась в этом объяснении. Она видела структуру заклинания — оно работало на энергии обиды. Лю Хуа не была темным заклинателем в полном смысле слова, но она почти не очищала свое ядро от энергии Инь, позволяя жажде мести питать её силы. Если бы это было само проклятие направленное на неё из-за ненависти к Сюэ, негативная энергия прошла бы по меридианам и ударила по внутренним органам. Она бы сгнила изнутри за считанные дни и умерла бы через месяц. Нет. Это должен быть именно откат. И единственная причина, по которой Лю Хуа жива до сих пор, — это то, что откат был ослаблен. Она не была основным заклинателем, поэтому удар получился смазанным. Это объясняло, как ей удалось прожить столько лет с этой меткой.       Она даже не заметила, что рассуждает вслух, пока Цзян Фэнмянь не вмешался:       — Всё сходится. Откат проклятия не убивает создателя мгновенно. Сначала он просто метит его, чтобы все видели, кто виновник. Симптомы и знаки на теле похожи, но есть отличия — иначе как отличить преступника от жертвы? Смертельным откат становится лишь в одном случае: если жертва, создающая контрзаклятие, умирает с переполненным ненавистью сердцем, вкладывая в удар свою последнюю волю к мести.       Выходит, откат начал убивать Лю Хуа только сейчас, когда выполнил свою задачу — уничтожил участников резни. К тому же, погибшие заклинатели были из благородных кланов, над ними проводили Ритуалы Упокоения. Это, вероятно, смягчило удар и на время защитило девушку.       Но Лю Хуа этого не знала. Она выросла среди Сюэ и знала толк в проклятиях, но защита от отката? Об этом она понятия не имела — Сюэ никогда раньше не попадались! Она даже не знала, что такое возможно. В панике она пыталась смыть пятно в реке. Бесполезно. Она прикладывала припарки, мази — всё, чему учила Цветочница. Бесполезно! В отчаянии она срезала ножом кусок кожи с меткой. Но кожа отросла заново. И метка вернулась на прежнее место.       И тогда Лю Хуа пришла к страшному, хоть и ошибочному выводу: это конец. Её дни сочтены. Проклятие убьет и её.       Вместе с этим осознанием пришла странная, ледяная ясность.       А что, собственно, меняется? Да ничего. Она и не надеялась на светлое будущее. Она не планировала возвращаться к нормальной жизни. Поздно. Её душа уже сгорела в огне ненависти. После всего пережитого мысль о том, чтобы стать «нормальной», была невыносима.       Значит, мстить надо сейчас.       Плевать, что у неё не хватит сил уничтожить весь Орден Лань. Она должна действовать немедленно. Скоро она умрет. Она не знала, сколько ей осталось — проклятие убивало непредсказуемо, — но рисковать было нельзя.       Она не уйдет в небытие, не отомстив за отца. Пусть это станет последним делом её жизни.       А если она провалится и её казнят? Что ж, даже лучше. По крайней мере, она умрет не от проклятия, не как враг собственной семьи. Она погибнет в бою, пытаясь отомстить за них. Это достойная смерть.       Приняв решение, Лю Хуа направилась в Облачные Глубины. Тело её налилось свинцовой тяжестью страха, но сердце и разум обрели легкость птичьего пера. Она шла умирать, и это дарило свободу.       

***

      Город Цайи встретил её шумом и суетой. Учебный год в Облачных Глубинах подходил к концу, и приглашенные ученики готовились разъехаться по домам. Таверны были забиты: молодежь встречалась с родными, праздновала окончание учебы и с жадностью набрасывалась на еду и вино — всё то, что было под запретом в ордене Лань. Кто-то с жаром обсуждал минувший год, кто-то обнимался на прощание, давая клятвы писать письма.       Юй Цзыюань жадно вглядывалась в толпу, пытаясь выхватить знакомый силуэт молодого мужа. Неужели это тот самый год, когда он вернулся в Пристань Лотоса? Увы, толпа состояла лишь из теней. Безликие фигуры расплывались, а их голоса сливались в неразборчивый, режущий слух гул.       Лю Хуа, отвыкшая от людской суеты, зажмурилась и стиснула зубы. Она пронеслась сквозь толпу и свернула в лес, ища тишины. Она стояла на окраине города, обдумывая план действий, когда встретила его.       Цинхэн-цзюнь.       Он возвращался с ночной охоты в окружении младших адептов. На его лице сияла лучезарная улыбка, одеяния были безупречно белыми с голубым узором — именно таким Цзян Фэнмянь запомнил его в их последнюю встречу. Но Цансэ-саньжэнь сразу заметила разницу с тем человеком, которого видела в Гусу три года назад.       О влюбленности Цинхэн-цзюня ходило множество легенд. Официальная версия гласила: это была любовь с первого взгляда. Цансэ, задержавшаяся тогда в Гусу чуть дольше Фэнмяня и Вэй Чанцзэ — ей нужно было время, чтобы набраться смелости и сделать свои намерения насчет Чанцзэ совершенно очевидными, — наслушалась этих историй сполна. Она даже видела будущего главу Лань, бродящего по саду с одухотворенным видом — он вздыхал и читал стихи, словно герой любовного романа.       Возможно, так оно и было. Но сейчас они смотрели на мир глазами Лю Хуа. И всё, что они видели, — это Цинхэн-цзюнь, который с улыбкой протягивал к ней руку.       Он был единственным, чье лицо сохраняло четкость; ученики за его спиной растворились в тумане времени. Наблюдатели почувствовали, как Лю Хуа отшатнулась. Её сердце бешено заколотилось — от страха, что её поймали так быстро, и от невольного восхищения красотой этого человека.       — Добрый вечер. Я могу вам чем-нибудь помочь? — это были первые слова, которые Цинхэн-цзюнь сказал Лю Хуа.       — Я ищу клан Лань, — ответила она.       Улыбка мужчины стала еще шире и теплее:       — Тогда вы пришли по адресу. Добро пожаловать в Гусу. Если подниметесь чуть выше по тропе, увидите лестницу, ведущую в Облачные Глубины. Мы как раз идем туда. Не желаете составить нам компанию?       Он был прекрасен. «Как может Лань улыбаться так красиво, если все они — ядовитые змеи?» — с ненавистью подумала Лю Хуа. — «Наверное, они прячут всё свое уродство глубоко внутри». Она с трудом подавила эти мысли, загоняя эмоции под маску безразличия.       — Нет, спасибо. Я доберусь сама.       — Боюсь, это вряд ли получится. Вам понадобится нефритовый жетон или приглашение, чтобы пройти сквозь наши защитные барьеры.       — Ну, если только вас не зовут Цансэ-саньжэнь, — хихикнул один из учеников за его спиной. Цинхэн-цзюнь фыркнул, явно развеселившись от этой шутки.       Лю Хуа нахмурилась. Новости были скверные. Она планировала пробраться внутрь тайком, разведать обстановку и оценить свои шансы. Цинхэн-цзюнь, неверно истолковав её мрачный вид, мягко добавил:       — Вы выглядите встревоженной. Если у вас срочное дело, скажите мне. Я поговорю со старейшинами, и вас примут немедленно.       От этих слов её прошиб холодный пот. Говорить со старейшинами — с убийцами её семьи — прямо сейчас, без подготовки? Ни за что. Она попятилась, мотая головой:       — Нет… всё в порядке… Я сама…       Не договорив, она развернулась и бросилась бежать вниз по склону, через лес, даже не оглянувшись. Цинхэн-цзюнь не стал её останавливать, но в спину ей донесся веселый смех его учеников.       Лю Хуа не знала, что предпринять, и следующие несколько дней бесцельно бродила по городу и окрестностям Облачных Глубин, изучая местность. Лагерь она разбила в лесу, устроив гамак на самой высокой сосне, какую нашла — старая привычка для незнакомых мест. Главное — натянуть сверху промасленную ткань от дождя. А на ветки повесить колокольчики-сигнализацию, чтобы никто не подобрался к ней во сне. Вечерами она разводила костер у корней дерева, позволяя теплому дыму подниматься вверх и греть полог гамака. Перед сном она доставала из угасающих углей горячие камни, прятала их в плотный мешочек и клала под одеяло, прижимая к телу. Так можно было жить месяцами — пока не выпадет снег. Раньше она всегда успевала уйти на юг до зимы, но сейчас… Она гадала, хватит ли её сбережений на постоялый двор. Впрочем, ждать зимы ради мести она не собиралась.       Проблема была в другом: она понятия не имела, как преодолеть защитный барьер Облачных Глубин.       Барьер был мощным. Она пыталась обойти его по периметру, искала брешь, но всё тщетно.       Цансэ-саньжэнь закатила глаза, глядя на эти жалкие потуги.       — Ну же, это ведь элементарно! — в сердцах воскликнула она. — Просто пусти импульс ци, вскрой структуру заклинания и проанализируй! Барьеры Гусу Лань до безобразия классические, у них всегда одни и те же словесные формулы! Найди ключевую фразу, переставь пару иероглифов в потоке, и проход открыт!       Она осеклась, поймав на себе красноречивые взгляды Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня. Смущенно фыркнула. Ну ладно, может, это элементарно не для всех.       Терпя неудачу за неудачей, Лю Хуа стала искать другие пути. Попытаться попасть на годовое обучение, как дети из великих кланов? Но без статуса и рекомендаций на неё даже не посмотрят. Разве что совершить какой-то подвиг и прославиться, но и это не гарантия.       Нужен был другой выход. Но какой? Решение нашлось само собой. Спустя пару дней, когда она пыталась продать талисманы в городе, она снова наткнулась на Цинхэн-цзюня.       — О, это вы! — воскликнул он, узнав её мгновенно.       Он шагнул к ней, сияя широкой, открытой улыбкой. Той же самой прекрасной улыбкой, что и в прошлый раз. Лю Хуа возненавидела эту улыбку. Она её просто бесила.       Цзян Фэнмянь, глядя на эту сцену, нахмурился:       — Неужели Цинхэн-цзюнь настолько красив? — Он искренне не понимал. В его памяти глава Лань выглядел… совершенно обычным.       Юй Цзыюань закатила глаза:       — Ну, он вполне ничего. Сносный.       — Мой недо-муж всё равно милее, — категорично заявила Цансэ-саньжэнь.       — Фэнмянь красивее их обоих вместе взятых, — отрезала Юй Цзыюань. Цзян Фэнмянь залился краской:       — Моя госпожа! — воскликнул он в смущении.       Цансэ-саньжэнь смерила друга быстрым оценивающим взглядом с головы до пят, пожала плечами и выдала красноречивое:       — Пф-ф. Ну такое.       — Цансэ! — теперь Фэнмянь выглядел искренне оскорбленным.       Он решил, что безопаснее будет снова сосредоточиться на Лю Хуа, чем слушать, как две фурии спорят о том, кто самый красивый заклинатель их поколения. И дернул же его черт вообще открыть рот!       Тем временем в воспоминании Цинхэн-цзюнь говорил:       — Я волновался, когда вы так и не пришли в Облачные Глубины. Я думал, у вас к нам дело. Надеюсь, ваши проблемы разрешились, и именно поэтому мы были лишены удовольствия лицезреть вас?       — Мы? — переспросила она. Эта старомодная, церемонная речь резанула слух, напомнив о прошлой жизни. Сердце болезненно сжалось.       Цинхэн-цзюнь покраснел и неловко потер шею:       — А… Я имел в виду клан Лань, конечно. Я… я просто говорил от имени клана… наверное, зря я так официально…       Один из торговцев, наблюдавший эту сцену, рассмеялся и махнул рукой:       — Да ладно вам скромничать! Почему бы и не говорить от имени клана? Вы отлично справляетесь с тех пор, как помер ваш батюшка. Выше нос, молодой господин!       Цинхэн-цзюнь снова улыбнулся, но вся его поза выдавала крайнее смущение. А вот у Лю Хуа перехватило дыхание. Молодой господин Облачных Глубин? Тот самый Цинхэн-цзюнь? Она уставилась на него во все глаза. Среди бродячих заклинателей о нем ходили легенды. Говорили, что он безупречный воин, который на ночных охотах танцует со смертью, как со старой подругой! А перед ней стоял какой-то застенчивый, домашний юноша.       И пока Лю Хуа смотрела на него, в её голове родилась чудовищная идея. Можно ли использовать его, чтобы попасть в Облачные Глубины?       Наверное, ей следовало бы устыдиться таких мыслей. Но совести она не чувствовала. Он — Лань. С чего ей заботиться о его чувствах? Разве Лани пожалели её семью? Разве они хоть на секунду задумались, убивая невинных?       Лю Хуа была осторожна и не стала менять поведение слишком резко — это вызвало бы подозрения. Но когда юноша заинтересовался её товаром, она не стала его прогонять.       — О? Любопытная работа! — заметил он, разглядывая талисманы. — Вы бродячая заклинательница? Поэтому вы искали Облачные Глубины?       Лю Хуа выдержала паузу, придумывая правдоподобную ложь, и кивнула:       — Я хотела узнать, дозволено ли таким, как я, охотиться на вашей территории.       Цинхэн-цзюнь удивленно моргнул. Видимо, ему и в голову не приходило, что можно просто спросить разрешения. Но уже через мгновение он одарил её ослепительной улыбкой:       — Разумеется! Было бы неправедно с нашей стороны отвергать помощь. Как бы мы ни старались, мы не можем защитить каждого. Спасибо вам за то, что помогаете оберегать эту землю и её людей.       И он поклонился ей. Коротко, но почтительно. Лю Хуа онемела. Внутри неё боролись противоречивые чувства, но гнев, как всегда, одержал верх. Какое лицемерие! Как смеют Лани строить из себя благородных спасителей, когда они хладнокровно вырезали её народ? Уничтожили их просто за то, что они существовали! Она закипала от ярости, но тут Цинхэн-цзюнь выпрямился и спросил с застенчивой улыбкой:       — Вы не будете против, если мы увидимся снова? Мне очень интересен путь бродячих заклинателей.       Ей потребовалось огромное усилие, чтобы разжать челюсти и выдавить вежливый ответ. Конечно, она согласилась, несмотря на огонь, пожирающий её изнутри. Упустить такой шанс было нельзя.       Следующие несколько дней она ждала его, возвращаясь на то же место. И ожидание окупилось — они встретились вновь. Молодой господин тут же пригласил её поужинать в городе Цайи.       — Прошу прощения, я осознал, что до сих пор не знаю вашего имени… — смущенно начал он.       Она заколебалась. Впервые за долгое время ей было страшно называть себя. Она находилась в логове врага, на территории убийц её семьи. Одно дело — дразнить врагов именем Сюэ там, где у тебя преимущество. И совсем другое — здесь. Одно неверное движение — и она в ловушке. Стоит ли рисковать? Разумно ли признаваться, что она из клана Сюэ? Но с другой стороны, это самый быстрый способ выманить убийцу отца, если он где-то рядом.       И жажда мести победила. Как всегда.       — Я Сюэ Хуа.       Цинхэн-цзюнь никак не отреагировал на её фамилию. Он лишь улыбнулся так тепло, будто она преподнесла ему драгоценный дар. Лю Хуа испытала облегчение, но тут же подавила его голосом разума. Всё логично. Он молод, почти её ровесник. Во время резни он был еще ребенком, вряд ли он тогда получил даже вежливое имя. В своих странствиях она заметила, что новое поколение почти не знает о клане Сюэ. К чему вспоминать мертвецов? А те, кто ненавидел их, умирали один за другим от проклятия. Скоро останутся лишь те, кому на Сюэ всегда было плевать. Имя её семьи сотрется из памяти, станет пылью веков. Клану Сюэ суждено исчезнуть, стать прошлым. Эта мысль ранила сильнее, чем она готова была признать. Ведь для неё они были настоящим.       — Что ж, мое имя… — начал было Цинхэн-цзюнь, возвращая её к реальности.       — Я знаю. Вы Цинхэн-цзюнь.       — Это лишь мой титул. Вы можете звать меня Лань Цянсы.       — Я не посмею. Наше положение в обществе слишком разное. Это было бы дерзостью.       На самом деле она просто не хотела привязываться. Не хотела давать имена тем, кого собиралась использовать, выбросить или убить ради мести. Цинхэн-цзюнь разочарованно поджал губы, но настаивать не стал. Проклятье, даже когда он дуется, он выглядит мило. Это невыносимо раздражало.       Лю Хуа заставила себя собраться. Нужно было выведать больше. Она указала на его голову: — Что это за лента? Я видела такие у всех ваших адептов.       Цинхэн-цзюнь инстинктивно отшатнулся, оберегая ленту, хотя её пальцы даже не коснулись ткани.       — Это наша священная лобная лента. Она символизирует сдержанность. Она напоминает нам, что гармония достигается через самоконтроль и умеренность.       «Лучше бы вы проявили сдержанность, прежде чем вырезать наш караван», — с горечью подумала Лю Хуа.       — И вы носите её постоянно?       — Мы снимаем её лишь перед сном. Или в присутствии тех, с кем не нужны ограничения — с семьей или спутником жизни, — ответил он, заливаясь румянцем.       Забавно, как краска залила всё его лицо. На фоне белоснежных одежд это выглядело особенно ярко. Сама Лю Хуа, когда смущалась, краснела лишь кончиками ушей — как её мать. Она тряхнула головой, прогоняя неуместное воспоминание, и вернулась к допросу:       — Даже на ночной охоте? Она ведь длинная, неужели не мешает?       — Мы с детства учимся двигаться, помня о ленте. Это помогает нам сохранять легкость и плавность движений, словно в танце. Это учит грации.       Лю Хуа хмыкнула. Да, он двигался грациозно, спору нет. Но она видела в городе других учеников Лань — никто из них не обладал такой статью. Так что его слова вызывали сомнение.       — И что, не было случаев, чтобы лента зацепилась за ветку или её срезало мечом в бою?       Цинхэн-цзюнь на секунду задумался, но затем покачал головой:       — Если такое и случалось, мне об этом неизвестно.       Он явно хотел что-то добавить, но промолчал. Лю Хуа догадалась: наверняка хотел сказать, что потеря ленты — это несмываемый позор. Она слышала, что Лани те еще ханжи. Выходит, он не знает человека, который лишился куска ленты во время бойни. Это усложняло задачу, но не делало её невыполнимой. Она погрузилась в раздумья, и Цинхэн-цзюнь, чувствуя неловкость от повисшей тишины, поспешил сменить тему. Он начал расспрашивать её о жизни в пути.       — Я почти не покидал Облачные Глубины, если не считать пары ночных охот. Но мой Учитель много путешествовал и рассказывал столько историй… Мне всегда было любопытно.       «Раз такой любопытный, спросил бы торговцев — они тоже путешествуют», — подумала она и сказала это вслух. Мужчина вспыхнул и пробормотал что-то невнятное про «приятную компанию». Лю Хуа изогнула бровь. Слава богам, на её лице румянец не так заметен, как на его! Она решила промолчать, чтобы не спугнуть добычу.       Ради дела она заставила себя поддержать разговор. Пришлось изрядно напрячь память, чтобы выудить хоть какие-то светлые воспоминания из своих скитаний — обычно она мало смотрела по сторонам. Но один случай всё же всплыл:       — Однажды я была в одной деревне. Там, на доме обычной семьи, были ворота со странной резьбой. Изображение монстра, которого я никогда раньше не видела.       Цансэ-саньжэнь затаила дыхание и рванулась к ним, словно могла пройти сквозь время.       — Какая деревня?! — крикнула она.       Но Цинхэн-цзюнь спросил другое:       — И как он выглядел?       Лю Хуа описала чудовище, но названия места не сказала. Цансэ в отчаянии рухнула на призрачный пол.       — О! Кажется, я видел похожее изображение, — оживился Цинхэн-цзюнь. — У нас в Сокровищнице есть старинная курильница с таким зверем. Но живьем я таких не встречал. Кто это был?       — Я спросила местных. Они сказали, что это панда.       Цинхэн-цзюнь расхохотался. Но смеялся он один. Цзян Фэнмянь замер, Юй Цзыюань ошарашенно моргнула, а у Цансэ-саньжэнь перехватило дыхание. Они провели слишком много времени, возясь с Сиси и проектом Вэй Чанцзэ, чтобы слово «панда» осталось незамеченным.       — Думаешь, это оно? — пораженно спросил Фэнмянь.       Цансэ не знала, что и думать. Теперь, когда она напрягла память… та курильница и правда напоминала монстра с двери её «Дяди-Нельзя». Неужели совпадение? Как там Лань Цижэнь назвал того зверя? Она не помнила. Проклятье! Так вот почему она всё детство считала панд монстрами! Из-за той жуткой картинки на двери!       Они так и не узнают правду, пока не найдут те ворота. Но воспоминанию было безразлично их желание. Сцена ужина Цинхэн-цзюня и Лю Хуа продолжалась, игнорируя немых наблюдателей. Троица друзей чувствовала, как реальность ускользает, а сами они превращаются в блеклые тени на заднем плане.       — Это как Ритуал Сопереживания… — пробормотал Фэнмянь, его голос звучал глухо. — Мы заходим слишком глубоко… Мы тонем в её эмоциях…       — Это… безопасно? — с трудом спросила Юй Цзыюань.       — Если станет опасно, Чанцзэ нас вытащит, — уверенно заявила Цансэ-саньжэнь.       Но даже она с трудом боролась с чугунной тяжестью, навалившейся на разум. «Надо рассказать Чанцзэ про дядю! Надо…» Это была проигранная битва. Тьма и усталость медленно, но верно накрывали её с головой. Но в тот момент, когда их веки сомкнулись и сознание готово было угаснуть, раздался чистый, низкий звон. Колокол Ясности. Этот звук стал якорем, удерживающим их в реальности и спасающим от пучины темного забвения.       

***

      В голове Лю Хуа сделка выглядела элементарно: она расскажет ему пару баек о вольной жизни, а взамен он проведет её в Облачные Глубины. Он согласился подозрительно быстро. Лю Хуа лишь диву давалась: как клан Лань вообще выживает с таким простодушным главой?       Её сомнения подтвердились при оплате счета. Официант, увидев Цинхэн-цзюня, округлил глаза:       — Молодой господин? Что вы здесь делаете? Необычно видеть вас в такой поздний час!       — Поздний? — переспросил Цинхэн-цзюнь, спокойно глядя в окно. — А который час?       Небо было светлым — в разгар лета темнеет поздно. Но стоило официанту назвать время, как улыбка на лице молодого господина дернулась в нервном тике. Он издал короткий, истерический смешок. Лю Хуа моргнула — а его уже и след простыл. Исчез, как порыв ветра.       — Надеюсь, успеет до закрытия ворот, — сочувственно вздохнул официант. Заметив недоумение девушки, он пояснил: — У них комендантский час.       — Но он же взрослый мужчина, — растерянно заметила Лю Хуа.       — В клане Лань это неважно. Правила едины для всех, будь ты хоть сам Император. А правил у них — без малого три тысячи!       Услышав это, Лю Хуа возненавидела Ланей еще сильнее. Цинхэн-цзюнь не появлялся пару дней. При следующей встрече он признался, что отбывал наказание за опоздание.       — Разве вы не Глава Ордена? — удивилась она.       — Глава. Но это не ставит меня выше закона. Для того и нужны старейшины — следить за порядком.       — И так во всех кланах? — спросила она с притворным любопытством.       — Вовсе нет. Везде свои порядки. Даже само понятие «старейшина» везде разное. Например, у Не старейшины — это в основном старшие родственники из побочных ветвей, дяди да кузены. У Цзян — бывшие первые ученики или главы вассальных кланов. У Цзинь старейшинами становятся те, кто спонсирует орден: чем больше золота вносишь, тем весомее твой голос.       — А у Лань? — вот что её интересовало по-настоящему.       — У нас старейшинами становятся те, кто достиг совершенства духа и тела. Мудрость превыше всего. Кроме того, их праведность должна быть доказана списком добрых дел.       Лю Хуа мысленно усмехнулась. Интересно, какие именно «добрые дела» идут в зачет? Убийство её семьи, например, считается подвигом во имя праведности? Гнев снова вскипел в груди, но она привычно проглотила его, сохранив лицо.       Однажды, во время прогулки по городу Цайи, они наткнулись на группу учеников Лань. Молодежь тут же окружила девушку, засыпая её градом вопросов.       — Вы та самая дева, за которой ухаживает наш Глава? — выпалил самый смелый мальчишка.       Цинхэн-цзюнь запаниковал, а Лю Хуа застыла, словно ледяная статуя.       — Нет. Никто за мной не ухаживает. И ваш молодой господин мне не интересен, — отрезала она холодно и резко.       Её душа протестовала: она не опустится до того, чтобы использовать женские чары ради мести. Она не такая. Пусть он милый и трогательный, но между ними ничего не будет. Нельзя даже допускать таких мыслей, иначе рука дрогнет в решающий миг. И ему нельзя давать ложных надежд. Ученики выглядели разочарованными — как и их глава. Одна девочка, самая бойкая, явно задетая таким пренебрежением к их главе, спросила с вызовом:       — Тогда что вы здесь делаете?       К счастью, к этому вопросу Лю Хуа была готова.       — Я охочусь на чудовище.       Лучшая ложь — та, что наполовину правда. Но она недооценила любопытство детей, которым еще запрещено ходить на Ночную Охоту. Они тут же начали расспрашивать подробности. Лю Хуа отвечала уклончиво, стараясь не запутаться. Цинхэн-цзюнь всё это время молчал, но в какой-то момент вмешался, напомнив ученикам, что их ждут уроки в Облачных Глубинах, и увел её прочь.       — Прошу прощения. Надеюсь, они не слишком вам докучали?       — Нет, — ответила она, глядя в сторону. Она не хотела встречаться с ним взглядом, чтобы он не принял это за кокетство. А может, просто не хотела видеть его лицо, которое казалось ей предательски милым.       — Тот монстр, о котором вы говорили… Он опасен?       Лю Хуа задумалась. Она сказала детям, что выслеживает зверя годами (чистая правда), что он хитер и умеет прятаться, но сейчас он где-то здесь. Логично, что Глава Клана беспокоится о безопасности своих владений. Ей нужно было успокоить его, чтобы он не лез не в свое дело.       — Вам он не страшен, — ответила она. И это тоже было чистой правдой.       — Как? Неужели это какой-то мстительный дух?       Она не знала, смеяться ей или плакать. Если здесь и был мстительный дух, то это она сама. Но это было ближе всего к правде, поэтому она кивнула.       — Он не тронет никого, кроме меня. Он убил всю мою семью, и я — единственная выжившая, — призналась она.       Цинхэн-цзюнь застыл на месте. Какая-то часть её души злорадствовала, видя, как изменилось его лицо. До этого он дарил ей лишь нежные взгляды и улыбки. Его большие, наивные глаза выдавали человека, не знавшего горя, изнеженного молодого лорда. Такие люди обычно шарахаются от чужой боли, стараясь не замечать страданий, причиной которых косвенно являются сами.       «Отлично. Помни: он просто тепличный цветок, который ничего не знает о жизни», — твердила она себе. — «Так он будет казаться менее привлекательным».       — Вам нужна помощь?       Этот вопрос застал её врасплох. Глупо. Ей не следовало удивляться — ведь она сама сказала, что безуспешно гоняется за монстром, а Лани кичатся своей праведностью. За то недолгое время, что они общались, Цинхэн-цзюнь доказал, что верен этим идеалам. Но… он же часть того клана, который убил её родных. Он сам — монстр. Как она могла допустить мысль, что он поможет ей в мести?       «Я использую тебя. Хочешь ты этого или нет», — подумала она. И всё же, где-то в самой глубине души, крошечная искорка тепла вспыхнула от того, что он предложил помощь. Даже не зная правды.       — Вы уже помогаете, — сказала она. И снова не солгала. Она использует его. — Больше вам ничего делать не нужно.       Цинхэн-цзюнь выглядел растерянным, но, как и большинство людей, получив возможность не ввязываться в чужие проблемы, отступил. Однако в его взгляде всё еще читались неподдельная забота и печаль. Сердце Лю Хуа болезненно сжалось от чувства вины. Она думала, что годы скитаний и ранние лишения сделали её черствой к таким вещам. Но этот взгляд пробил её защиту. Или, может быть, дело было в том, кто на неё смотрел.       «Дура, какая же ты дура! Один смазливый парень посмотрел на тебя с жалостью, и ты уже поплыла?» — мысленно накричала она на себя.       Повисла неловкая пауза. Чтобы разрядить обстановку и уйти от опасной темы, Лю Хуа перевела разговор. Она показала, как разбивает лагерь, и поделилась хитростями бродячих заклинателей. Цинхэн-цзюню было интересно всё, но особенно его зацепили её талисманы.       — Когда ты одна, приходится готовить поле боя заранее. Ставить ловушки, расставлять сети. Ты не можешь рассчитывать на загонщиков, — объясняла она. — Поэтому я делаю звуковые талисманы, чтобы заманить тварь куда нужно.       Она показала пару простых заклинаний, создающих звуковые иллюзии из подручных материалов: дерево начинало хрустеть, как ломающиеся кости, а кусок металла звенел, имитируя лязг мечей в поединке. Благодаря своему сродству с огнем, она могла активировать их дистанционно — куда проще, чем другие, — но об этом умолчала. Тузы надо держать в рукаве.       Цинхэн-цзюнь был в восторге от этих стратегий, хотя в них не было ничего особенного. Лю Хуа даже не сама их придумала — подсмотрела у других бродяг и кое-что и доработала с помощью памяти Сюэ. Она честно сказала ему об этом, но его восхищение не угасло. Он широко улыбнулся:       — Вот почему путешествовать так интересно! Можно узнать столько разных техник и обычаев! Чему еще ты научилась? Расскажи, пожалуйста!       И она рассказывала. Снова и снова. А он рассказывал ей о своей жизни в Облачных Глубинах. И Лю Хуа из кожи вон лезла, пытаясь убедить себя, что слушает его только ради сбора информации для мести.       Он рассказал ей легенду о пожаре на правом склоне горы. Огонь выжег всё дотла, оставив лишь черный пепел. Но потом пришел его Наставник. Он сел в позу лотоса посреди пепелища и медитировал целую неделю, напитывая землю своей духовной силой и перенаправляя потоки ци, чтобы исцелить раны горы. Цинхэн-цзюнь и его брат помогали ему, без устали поливая мертвую землю водой из холодного источника. И наконец, когда энергии стало достаточно, массив Учителя сработал… За одну-единственную ночь на месте пожарища вновь вырос густой лес.       Слушая это, Лю Хуа убеждала себя: ей просто необходимо знать о таких могущественных заклинателях Лань. Исключительно для того, чтобы случайно не вступить с ними в бой.       Она уверяла себя, что ей нужно знать о местной кухне — разумеется, чтобы понять, как лучше подсыпать яд врагу. Ей нужно было узнать про ту скамейку у магнолии — а вдруг убийца её семьи любит там отдыхать?       С каждым днем её оправдания звучали всё глупее и неубедительнее.