Строим дом

      Однажды Цинхэн-цзюнь пригласил Лю Хуа на лодочную прогулку по каналам Цайи. Она согласилась. Пока лодка скользила по воде, он вдруг спросил:       — Вы не хотите поговорить о них?       — О ком?       — О вашей семье.       Лю Хуа растерялась, не зная, что ответить. Видя её замешательство, он пояснил, нервно теребя край своих белоснежных одежд:       — Я потерял мать, когда был совсем ребенком. У нас в семье есть поверье: Лань любит лишь однажды и отдает себя этому чувству без остатка. Говорят, это благословение нашего предка, Лань Аня. Мы, как и он, находим свою родственную душу и просто знаем, что это она.       Лю Хуа насторожилась. Неужели он намекает на свои чувства, пытаясь затянуть её в отношения? Если так, то зря старается. Пусть её сердце предательски дрогнуло, а самолюбие было польщено, она не поддастся. Но Цинхэн-цзюнь продолжил, не делая паузы:       — Другие говорят, что это кара богов. Ведь Лань Ань был монахом, служил Небесам, но отрекся от обетов ради любви. Впрочем, я не думаю, что боги настолько мелочны.       — Они ведь когда-то были людьми, — возразила она. — С чего бы им не быть мелочными?       — Возможно. Но считается, что они достигли бессмертия и высшей мудрости.       — И всё же, я думаю, это вполне может быть проклятием, — настаивала она.       Если не божественным, то магическим. Древние кланы веками сражаются с нечистью — невозможно выйти из этих битв чистым. Кто-то из врагов наверняка сумел проклясть их род. Или, может быть, кто-то из их предков экспериментировал с тем самым «проклятием родственных душ», о котором как-то упоминал Сюэ Фэнсинь, и изменил его структуру. Она мысленно обратилась к архивам памяти Сюэ: «Некоторые проклятия въедаются в кровь и передаются через поколения».       Так, проклятие Сюэ Чунхуа или Сюэ Чунмэя до сих пор отравляет кровь Вэней. А проклятие Вэнь Мао лежит на клане Сюэ. Вэни обречены на безумие: стоит им коснуться Иньского Железа, как они теряют рассудок, превращаясь в подобие своего древнего врага. А Сюэ навеки связаны со своим творением, их тянет к Железу как магнитом — к счастью или к беде. Впрочем, Сюэ больше не осталось, некому страдать от этого зова. Лю Хуа унаследовала лишь знания, но не врожденное чутье на Железо. Да и какой прок от вековых секретов, если защищать уже нечего?       Цинхэн-цзюнь покачал головой, возвращаясь к своему рассказу:       — В чем бы ни была причина… после смерти мамы отец… Он изменился. Он больше не был собой. Он понял, что не может одновременно заботиться об ордене, о нас и о себе самом, поэтому…       Он замолчал.       — В правилах клана Лань есть пункт: если родители не справляются со своими обязанностями, они могут передать детей на воспитание другим. Обычно решение о непригодности выносят старейшины. Но мой отец сам попросил о помощи и предложил, чтобы моим воспитанием занялся Наставник. За это его прославляли как мудреца.       Лю Хуа на мгновение лишилась дара речи. Ей всегда казалось, что жизнь молодого господина была безоблачной. Слова сочувствия застряли в горле — они казались пустыми. Она приказала своему предательскому сердцу не сжиматься от жалости, запретила себе тянуться к нему, чтобы обнять и утешить. Они не пара. Между ними ничего нет. На пределе душевных сил, с трудом сдерживая эмоции, она сердито пробормотала:       — Наверное, жутко слышать, как все вокруг твердят, что бросить тебя было «правильным решением».       — Я пытался убедить себя, что это временно, — тихо ответил он. — Понимаешь… когда умерла мама, отец не мог смотреть на нас без боли. В нас он видел её. Конечно, он никогда не говорил о ней. Мой младший брат был совсем крохой, и все говорили: «Ничего, он забудет, так будет лучше». А я мучился. Стоит ли мне рассказывать ему о маме? Не сделает ли это больно отцу? Не эгоистично ли с моей стороны навязывать брату тоску по человеку, которого он не помнит, просто чтобы мне было с кем разделить горе? Общая боль не всегда означает понимание. Я был потерян. И тогда Наставник сказал мне: «Ты боишься, что память о ней исчезнет? Не бойся. Она всё еще с тобой. В каждом твоем вздохе, в походке, в словах, в мыслях. Всё, чему она тебя научила, живет в твоих поступках. Если ты хранишь её в сердце и спрашиваешь себя «что бы сделала она?», значит, она по-прежнему ведет тебя за руку». Он объяснил мне: ту частичку её души, что живет во мне, я передам тем, кого люблю. Отец не мог видеть меня именно поэтому — она сквозила в каждом моем движении. Но если я воспитаю брата, я передам эту частичку ему. А потом — своим детям. И детям их детей. Подобное притягивает подобное. Так мы увеличиваем шанс встретить её душу снова, когда она переродится. Всё, что от нас требуется — просто жить ради этого момента.       Лю Хуа слушала, не зная, что ответить. Она никогда не думала об этом в таком ключе. Одиночество стало её единственным спутником. Ей нравилась мысль, что её семья живет в её мастерстве, в талисманах, в техниках Сюэ… Но эта мысль и пугала. Как она посмотрит в глаза их душам, если убийца до сих пор жив? Разве можно просто «жить дальше», когда их жизни были украдены, вырваны с корнем? Разве этого достаточно?       — К чему вы всё это ведете? — спросила она глухо.       — А? Да, простите, я, наверное, несу бессмыслицу. — Он смущенно улыбнулся. — Рассказчик из меня так себе. В тот день Наставник сказал мне еще кое-что: если мне не с кем поговорить о маме, я могу поговорить с ним. Ведь он человек посторонний, ему не больно. Я просто хотел сказать… если захотите рассказать мне о своей семье — я выслушаю.       Видимо, она посмотрела на него слишком уж выразительно, потому что он тут же замахал руками:       — И конечно, если не хотите, не надо! Я просто… э-э…       Он в отчаянии уронил лицо в ладони.       — О боги, как неловко вышло… — Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и продолжил уже спокойнее и увереннее: — Я просто хотел поделиться словами, которые когда-то спасли меня. И сказать, что я всегда готов выслушать.       Лю Хуа закатила глаза. К счастью для хрупкого сердца Цинхэн-цзюня, прогулка подошла к концу. Лодка уткнулась в причал. Сходя на берег, она бросила через плечо:       — Я буду иметь это в виду.       Фраза, которая ничего не обещала, но и не отвергала его окончательно.       Той же ночью, лежа в гамаке, она долго не могла уснуть. Ей претила мысль использовать чувства, чтобы проникнуть в Облачные Глубины. Но ведь чтобы Цинхэн-цзюнь доверился ей и впустил в орден, придется сблизиться с ним по-настоящему. Разве нет?       «А может, уступить ему? Разве это так плохо? Ты ведь сама этого хочешь», — вкрадчиво шептал предательский внутренний голос. Тот самый голос, который обвинял её в предательстве семьи и убийстве невинных. Нет. Этому голосу нельзя верить. Его нельзя слушать. Она не поддастся.       В конце концов, ей не обязательно выкладывать Цинхэн-цзюню всё. Можно и соврать. Откуда ему знать правду? Пара трогательных историй — и он поверит, что она открыла ему душу. А тогда…       Его слова звучали в ушах, не давая покоя. Долг живых — дышать, пока не встретишь любимых в следующей жизни. Наставник Цинхэн-цзюня был мудр: он дал горюющему ребенку великую цель. Стимул тренироваться, стремиться к бессмертию ради призрачной надежды на встречу. Но Лю Хуа этого не хотела. Даже если её родные переродятся, они станут другими людьми. Они больше не будут её семьей. Да и как она посмотрит им в глаза, если не отомстит за их смерть? Но вот другие его слова… О том, что мертвые живут в живых. В жестах, в мыслях, в привычках. В этом была странная, щемящая нежность. Лю Хуа прислушалась к себе — и тепло разлилось в груди.       Ведь правда: у неё, как и у отца, абсолютный слух. По утрам, когда она спешит, она расчесывает волосы пальцами — точь-в-точь как мама. Когда талисман не работает, она хмурит лоб — так же, как хмурилась Лю Мэй над сложными задачами. Годы одиночества приучили её насвистывать в тишине — совсем как старший брат. А по ночам… Это было немного стыдно признавать, но когда одиночество становилось невыносимым, она заворачивала меч в тряпки и спала в обнимку с ним. Точно так же, как её маленький братишка не мог уснуть, не обняв чью-нибудь руку или ногу.       Она скучала по ним безумно. Слезы привычно потекли по щекам, скатываясь за воротник, но в этот раз… В этот раз они не обжигали. Боль притупилась. Вместо неё в груди пузырилось странное, теплое чувство. Впервые за долгое время призраки прошлого не пугали, а согревали её.       При следующей встрече, случившейся через пару дней, Лю Хуа открылась ему еще больше. Она рассказала о маме, которая всегда напевала, расчесывая ей волосы. О старшем брате, с которым она втайне менялась обязанностями, забирая на себя рубку дров. О сестре, которая щелкала математические задачи как орешки, в отличие от неё самой. О младшем братишке и их шуточных потасовках… Вспомнила отца и их вечные споры о её будущем. И то, как сильно он её любил. Вспоминать их такими — живыми, настоящими, а не умирающими в крови — было удивительно приятно. Сердце наполнялось нежностью и покоем.       Цинхэн-цзюнь слушал, не перебивая, и лицо его сияло. Для него эти простые, порой наивные истории были драгоценностью. И он жаждал услышать еще.       — Споете мне ту песню, что пела ваша мама? — попросил он.       Она попыталась, но память подводила: мелодия сбивалась, слова терялись. Но оказалось, что Цинхэн-цзюнь знал эту песню. На следующую встречу он принес с собой флейту. Пока их лодка скользила по каналам Цайи, он играл, заполняя пробелы в её памяти, возвращая то, что украло время. Лю Хуа слушала, и по телу бежала дрожь — не от холода, а от странного, щемящего чувства. Страха не было, лишь трепет.       Иногда она просила его рассказать о себе. В конце концов, её целью всё еще был сбор информации о клане Лань. К тому же она справедливо заметила, что игра должна быть честной: откровение за откровение. Он много говорил о младшем брате и Наставнике. Редко — об отце. И лишь однажды — о матери.       — Она знала, что беременность опасна для неё, — тихо сказал он. — Но всё равно решилась. В день, когда начались роды, она нашла в себе силы прийти к нам с братом и сказать: «Что бы ни случилось, знайте: я люблю вас».       Он улыбнулся Лю Хуа — светло, но с оттенком глубокой печали.       — Я не понимал всей силы этих слов, пока не стал заклинателем и не взглянул в лицо смерти на первой Ночной Охоте. Перед концом люди обычно думают только о себе. Страх и сожаления парализуют их. Но не мою маму. Её последние мысли были о нас. Она хотела убедиться, что мы знаем главное, даже если она не выживет. Наш покой был для неё важнее собственного.       Лю Хуа промолчала, но мысли её унеслись в прошлое, к отцу. «Ты будешь в порядке». Возможно… возможно, он сделал то же самое. Его последние слова были не просто констатацией факта, а молитвой. Заклинанием, призванным успокоить его испуганное дитя посреди ада.       Ей понравилась эта мысль. Она… начала понимать, почему Цинхэн-цзюнь так бережно хранит память о матери. Знать, что родители любили тебя больше жизни — это великое утешение. Она поделилась с ним этими мыслями, и он кивнул:       — Наверное, родительство меняет людей. Делает их такими.       Свет в его глазах померк. Лю Хуа догадалась: он вспомнил отца. Судя по всему, тот этот «родительский дар» так и не получил. Старый Глава умер от проклятия Сюэ несколько лет назад — верный признак того, что он был законченным подонком.       Желая уйти от мрачных тем (и вовсе не для того, чтобы снова увидеть его улыбку, уверяла она себя), она рассказала ему о Цветочнице и их странной игре.       — Платой за её уроки всегда был цветок или стих. Цветок обязательно должен был быть с корнями — срезанные она не признавала, любила только те, что можно пересадить. А стихи… Она не принимала классику. Требовала только то, что я сочинила сама. Она и сама сочиняла — в основном, чтобы лучше запоминать свойства трав.       Лю Хуа продекламировала стих о лилиях, маках и хризантемах. Красивые строки, скрывающие опасный секрет: если посадить эти цветы вместе, они создадут хаос в потоках духовной энергии. Разумеется, об этом она умолчала.       — Вы любите поэзию? — спросил Цинхэн-цзюнь.       Лю Хуа на секунду задумалась.       — Пожалуй. Благодаря ей я действительно полюбила стихи.       — Прочтете мне что-нибудь из своего?       Смущаясь, она выдала первое, что пришло в голову: нелепый стишок про лягушачьи стенания, нарушающий все законы стихосложения. Цинхэн-цзюнь, однако, не поморщился, а весело улыбнулся и решил ответить своим экспромтом. Получилось ужасно. Его творение было хуже, чем её первые рифмы в восьмилетнем возрасте!       — Кошмар какой! — захихикала она. — Как можно писать так плохо?       Он рассмеялся вместе с ней:       — Ну простите! Мне никогда не приходилось сочинять стихи, меня заставляли их только зубрить!       — Моя Учитель всегда говорила: классику надо знать, но лишь как фундамент для своего…       — …для своего собственного осмысления! — подхватил он с горящими глазами. — Мой Наставник говорит то же самое! Просто… я применял это правило к политике и стратегии, но мне и в голову не приходило применить его к поэзии.       — А зря! — фыркнула она. — Очень зря!       Поймав на себе пристальный взгляд Цинхэн-цзюня, она растерянно моргнула и тряхнула головой:       — Что?       — Я впервые слышу ваш смех, — тихо сказал он. — У вас чудесный смех.       Она застыла. Кровь прилила к лицу, тело вспыхнуло жаром, словно по венам потекла раскаленная лава.       — Я не смеялась, — резко бросила она, уходя в глухую оборону.       Но она смеялась. Волшебство момента рассыпалось в прах. Она потребовала немедленно повернуть лодку к берегу. Всю дорогу до своего лагеря она твердила себе одну и ту же ложь, как мантру: ей здесь не нравится. Ей не весело с ним.       Она терпеть не может общество Цинхэн-цзюня. Она не желает его. И уж точно не влюбляется в него. Этого нельзя допустить. Это причиняло невыносимую боль. Лю Хуа думала, что давно разучилась чувствовать боль, что гнев выжег в ней всё живое. Но она ошиблась.       Общение с ним заставляло её смотреть на свои скитания иначе. Он выуживал из неё воспоминания, спрашивая: «Вам было весело? Там было красиво?» И ей приходилось признавать: «Да. Было весело. Было красиво». Хотя она запрещала себе это. У неё нет права на хорошие воспоминания. Её родные мертвы, их история закончена. И будет справедливо, если она разделит их участь. Она должна была умереть там, с ними. Но она жива. Она здесь, рядом с ним. И на краткий миг, словно выпавший из потока времени — до всей этой боли и крови, — она увидела прежнюю себя. Ту, которой она могла бы стать. Будущее, казавшееся выжженной пустыней, где нет смысла жить, вдруг обрело краски и перестало быть пугающе недостижимым.       Она ненавидела это. Ненавидела то, как он, сам того не ведая, заставляет её чувствовать вкус жизни — жизни без гнева и мести. Ненавидела его дурацкую улыбку, такую невыносимо красивую. Да как он смеет?! Она не позволит смазливому личику встать между ней и её целью!       Хуже всего было то, что он заставил её вспомнить Сюэ без боли. Раньше память о семье была топливом для её ненависти. А теперь… теперь она чувствовала покой. Она не должна помнить уют их тесных семейных ужинов. Не должна помнить заговорщицкие переглядки, когда кто-то морозил глупость. Не должна помнить, как они тайком перекладывали невкусные куски в тарелки друг другу. Нет! Она должна видеть только их конец. Их страх, их одиночество перед смертью. Потому что это — единственная реальность. Это единственное, что имеет значение. У неё отняли их, и больше никогда — слышите, никогда! — они не сядут за один стол!       Она ненавидела время, проведенное с Цинхэн-цзюнем. Потому что рядом с ним она возвращалась к себе прежней, а та девчонка из прошлого ей была не нужна. Та была слабой, наивной, дерзкой. А Лю Хуа нужна была сила. Сила, чтобы стать чудовищем. Чтобы убивать, убивать, убивать. Но как она сможет убивать, если Цинхэн-цзюнь смотрит на неё так, будто у неё всё еще есть будущее?       Она избегала Главу Лань несколько дней, но он снова застал её врасплох. Он знал, где она прячется, и одним вечером уже ждал её у лагеря с охапкой цветов.       — Красные лилии, маки и хризантемы. Как в вашем стихотворении.       Лю Хуа опешила. С растений всё еще свисали корни с комьями земли. Перехватив её взгляд, он пояснил: — Я подумал, вы пожелаете их пересадить. Как наставляла ваша Учитель.       Слова застряли в горле. Она осторожно коснулась лепестков, боясь, что они почернеют и завянут от её ядовитого прикосновения. В голове мелькнула мысль: это же идеальное оружие. Она может посадить их здесь, создать поле, блокирующее Ци, и заманить врага в ловушку. Он останется без духовных сил и станет легкой добычей. Это был блестящий план. Подарок судьбы. Так почему же от этой мысли так невыносимо больно?       Впрочем, она знала почему. Вина стиснула горло ледяной рукой. Она подняла глаза на Цинхэн-цзюня и прошептала:       — Заберите их.       Она хотела крикнуть: «Не дай мне использовать тебя! Беги от меня!» Он растерялся:       — Вам не нравится?       — Нет.       В том-то и дело, что нравится. Слишком сильно нравится. «Я найду другой способ попасть в Гусу. Но не этот. Не твоими руками». Цинхэн-цзюнь, явно смущенный неудачей, кивнул и аккуратно положил цветы на землю. Но уходить он не собирался. Он полез в карман за чем-то еще. Когда он передавал ей предмет, их пальцы на мгновение соприкоснулись. И от этого легкого касания у Лю Хуа подкосились ноги, а мир перед глазами поплыл.       — Тогда, надеюсь, вот это станет достойной заменой.       Он протянул ей нефритовый жетон. Изящная, драгоценная вещица. Лю Хуа в недоумении уставилась на неё, пока он не пояснил:       — Это пропуск в Облачные Глубины. Вы два месяца терпеливо отвечали на мои расспросы и скрашивали мое одиночество, ни разу не пожаловавшись. А я до сих пор даже не показал вам свой дом. Я… я подумал, что пора выполнить свою часть сделки. Простите, что так долго, но я не мог впустить человека, не узнав его получше.       Это было то, чего она ждала. Цель всей её жизни.       Как она могла отказаться, когда ключ к её мести сам лег ей в руку? Лю Хуа годами скиталась по миру, закаляя себя, чтобы стать сильной. Достаточно сильной, чтобы отомстить за семью. Но сейчас, в момент триумфа, она чувствовала себя невыносимо слабой. Ложь сорвалась с губ сама собой:       — Спасибо, — прошептала она.       Она через силу улыбнулась, и её пальцы судорожно сжались вокруг холодного нефрита. Цинхэн-цзюнь смутился, но затем выпрямился, принимая серьезный вид:       — Но прежде чем я впущу вас в дом нашего клана, вы должны пообещать мне одну вещь. Вы будете вести себя пристойно. На нашей земле царят строгие правила, и каждый обязан их соблюдать. Даже гости.       Она кивнула, не в силах оторвать взгляд от жетона. Ей казалось, что её собственное сердце превратилось в такой же кусок камня — тяжелый, давящий на грудь. Она дала клятву, зная, что нарушит её:       — Я не создам проблем вашему клану. Обещаю.       Он улыбнулся светло и уверенно:       — Я знаю.       Но он не знал. Он ничего не знал. А она собиралась разбить ему сердце. Внутренний голос яростно шептал: «Он первый начал! Он разрушил твою семью, твою жизнь, твое счастье!» Разум возражал: это сделал не Цинхэн-цзюнь. Но она не могла отступить. Не могла бросить всё ради него. Призраки Сюэ висели на её плечах тяжким грузом, требуя возмездия. И теперь, когда она была так близко, остановиться было невозможно.       «Что ж, значит, больно будет обоим», — заключила она. «Слабое утешение — знать, что я буду страдать не меньше твоего», — с горечью подумала Лю Хуа. Глядя ему в глаза, она дала себе молчаливую клятву: она постарается сделать разрыв максимально безболезненным. Она не даст ему надежды на любовь. Она совершит убийство, постарается не попасться, а потом исчезнет под предлогом новых странствий. Он забудет её. Она справится. Она сможет пощадить его и при этом совершить месть.       «А всё, чему ты научил меня за эти месяцы, я заберу с собой. Я буду хранить это в сердце как сокровище — рядом с призраками моей семьи».       В этой мрачной решимости она нашла странный покой.       

***

      Впервые ступив в Облачные Глубины, Лю Хуа была поражена царящим здесь умиротворением. Казалось, она попала в другой мир. Внизу, у подножия лестницы, шумел и суетился Цайи, а здесь, на вершине… Здесь царила тишина. Лишь низкий рокот водопада да далекое пение птиц нарушали покой. Воздух здесь пах старыми книгами и свежим снегом.       Здесь пахло Цинхэн-цзюнем.       Вот только, в отличие от него, она знала правду: за этой безмятежностью скрывается уродство. Это лишь фасад. Под всей этой сверкающей мишурой прячется демон. И она найдет его и убьет. Возможно, только тогда она сможет увидеть истинное лицо этого места.       Но в глубине души Лю Хуа знала: даже тогда она не сможет здесь остаться. Как только её руки окрасятся кровью, она превратится в грязное пятно на белоснежном полотне этого ордена. Пятно, которое нужно стереть. Ей придется навсегда попрощаться с Цинхэн-цзюнем и исчезнуть из его жизни. Как она и обещала сама себе.       В Цайи Цинхэн-цзюнь всегда казался свободным, не обремененным заботами. Но стоило им переступить порог Облачных Глубин, как всё изменилось. Уже через пару минут его срочно вызвали по делам клана. Он рассыпался в извинениях, что вынужден оставить её, но Лю Хуа лишь отмахнулась: она вполне способна позаботиться о себе. На самом деле она испытала огромное облегчение. Искать убийцу без его постоянного присутствия будет куда проще. Ей не придется смотреть на его руки и думать: «А что, если я коснусь их?» Так лучше. Она слишком слаба перед ним, поэтому лучше избегать искушения. Пока он ушел, она сможет полностью сосредоточиться на мести.       Вот только задачу усложнил внезапно возникший «хвост». Подросток с редкой, едва пробивающейся бородкой следовал за ней тенью, не отставая ни на шаг. Ему на вид не было и двадцати…       — Я могу вам чем-то помочь? — спросил он сухо.       — Вы Сюэ Хуа?       — Она самая. Как вижу, мое имя вам известно, а вот ваше мне — нет.       — Я Лань Цижэнь.       Значит, младший брат Цинхэн-цзюня. Удивительно, насколько они разные. Если старший соткан из света и улыбок, то этот… какой-то угрюмый. Впрочем, не Лю Хуа его судить — она и сама была ворчливым подростком, превратившимся в еще более ворчливую женщину.       — Приятно познакомиться. Цинхэн-цзюнь часто говорит о вас, — вежливо заметила она.       — О вас он тоже говорит. Часто.       В его устах это прозвучало отнюдь не как комплимент — он буквально выплюнул эти слова. И тут же пояснил свою мысль:       — Если мой брат вам не интересен, скажите ему об этом прямо.       — Я уже сказала. Мы прояснили этот момент. Он мне не интересен.       Сейчас это было куда меньше похоже на правду, чем в прошлый раз, но Лю Хуа сумела сохранить голос ровным и холодным. Да, интерес был, но она не собиралась давать ему волю, так что, по сути, она не солгала. Это заявление, похоже, успокоило Лань Цижэня. Уголки его губ дернулись вверх, но тут же снова опустились в строгую гримасу.       — Тогда прошу, не играйте с его сердцем.       Сказав это, он развернулся и ушел, не добавив больше ни слова. Какой заботливый младший брат. Это было даже мило. Лю Хуа невольно задумалась: если бы её братья и сестры выжили, вели бы они себя так же с ухажерами Лю Мэй? Хотелось верить, что да. И что они с Лю Мэй злились бы на них за эту навязчивую опеку. Хотя… Цинхэн-цзюнь понравился бы им всем. Перед ним невозможно устоять.       Она сделала еще пару шагов, прежде чем осознала, куда завели её мысли. Краска бросилась ей в лицо. Ухажеры?! Цинхэн-цзюнь? Никогда! Она не имеет права смотреть на него так! Она только что дала обещание! Он — Лань. Лани вырезали её семью! Она пришла сюда, чтобы предать его, а не любить! Она не создана для любви. Это не про неё. Это просто химия, просто одиночество. В лучшем случае — влюбленность. Влюбленность, которую она раздавит в зародыше!       Она не собиралась никого любить. Тем более выходить замуж и создавать семью. Это были мечты её сестры Лю Мэй и брата Лю Хо. А они мертвы. Лю Хуа уготована другая судьба: убить их палача и самой стать чудовищем. А чудовищ никто не любит. Даже всеобщий любимец Цинхэн-цзюнь, чье сердце полно милосердия и уважения ко всем живущим.       Она усилием воли отогнала эти мысли и вернулась к расследованию. Притворяясь, что ей интересна библиотека, она наблюдала за людьми. Просилась в зал для медитаций, в музыкальный павильон… Она заговаривала со всеми встречными, стараясь быть предельно вежливой, хоть и отвыкла от светских бесед.       Но никто не реагировал на фамилию Сюэ. И ни у кого она не заметила укороченной лобной ленты. Неужели убийца уже мертв? В груди разлилось предательское облегчение. Слабая, робкая надежда шептала: если врага нет, то не придется предавать Цинхэн-цзюня. Не придется уходить. Лю Хуа испугалась этого чувства. Ей не должно быть до этого дела! Она здесь ради мести! Задавив эмоции, она переключилась на изучение «проклятия».       — Почему вас это интересует? — спросил её один из старейшин.       — Как вы знаете, эта скромная заклинательница — бродяга. В странствиях я встречала многих людей, пораженных проклятиями. Я пытаюсь найти закономерность и, возможно, лекарство. Но для этого мне нужно изучить как можно больше случаев.       Ложь прозвучала убедительно. Старейшина, однако, к больному её не пустил — боялся, что недуг может быть заразным. Но разрешил поговорить с Главным Целителем. Встреча состоялась в тот же день. Главный Целитель оказался ворчливым стариком, который гонял своих юных помощников в хвост и в гриву. Бедные дети носились туда-сюда, исполняя любой его каприз.       — Принеси мне отчет! — рявкнул он девочке-ученице.       Через минуту раздался грохот, сдавленный писк, и стеллаж с лекарственными травами рухнул на пол.       — Опять?! — простонал старик.       — Я в порядке! — пискнула девочка из-под завалов.       — Ты-то в порядке, а вот лекарства нет! Всё смешалось в кучу!       — Простите! Я сейчас всё уберу…       Юный ученик поднял с пола упавший свиток с отчетом и подал его наставнику.       — Я помогу ей прибра…       — Нет, Лань Шунь, — отрезал целитель. — Лучше помоги нашей гостье разобраться с записями. Проследи, чтобы она нашла всё необходимое.       Так Лю Хуа оказалась завалена десятками отчетов, разбирать которые ей помогал мальчишка. Надо отдать ему должное: Лань Шунь был толковым и отвечал на все вопросы четко и по делу. Слухи не врали. Клан Лань действительно страшно пострадал от проклятия. Оно унесло жизни как минимум тридцати человек: предыдущего Главы — отца Цинхэн-цзюня, нескольких старейшин, учителей, а также внутренних и внешних адептов. В живых осталось только трое носителей метки. Двое из них были при смерти, в последней стадии болезни. Третий чувствовал себя нормально — он носил метку уже три года, и она почти не разрасталась. Лю Хуа подсчитала его возраст: во время резни ему было всего пятнадцать. Скорее всего, он был невиновен и не участвовал в бойне, поэтому проклятие действовало на него слабо.       К сожалению, в отчетах не было ни слова о том, в каком состоянии находились лобные ленты умерших.       Лю Хуа решилась спросить:       — А что происходит со священной лентой, когда Лань умирает?       Лань Шунь посмотрел на неё. На губах его застыла вежливая улыбка, но в глазах читалось: «Какое это имеет отношение к проклятию и нашему исследованию?». Тем не менее, он ответил:       — Ленту либо хоронят вместе с телом, либо сжигают при погребении, либо передают семье усопшего как реликвию.       Лю Хуа мысленно взмолилась, чтобы ту ленту, которую она ищет, не сожгли.       — А если наследников несколько? Вы её разрезаете?       Лань Шунь выглядел оскорбленным до глубины души. Он категорично покачал головой: — Это кощунство. Семья сама решает, кому достанется лента, если покойный не оставил распоряжений при жизни.       Значит, ответ «нет». Ленту не режут. Удрученная отсутствием зацепок, Лю Хуа бесцельно бродила по Облачным Глубинам. Сердце давила тяжесть. Она прижимала руку к груди, где под одеждой был спрятан обрывок чужой ленты — её единственная улика. Она поглаживала гладкую ткань, беззвучно спрашивая: «Где же ты, хозяин?»       — Сюэ Хуа!       Цинхэн-цзюнь нашел её под цветущей магнолией. Он не бежал, но шел очень быстро, и его лицо сияло ослепительной улыбкой. Это должно быть запрещено законом! Неужели среди их трех тысяч правил не нашлось места для пункта «не смей быть таким красивым»? Или «запрещено гулять под магнолией с девушкой, которая собирается тебя предать и изо всех сил пытается не влюбиться, но не может устоять, когда лепестки кружатся вокруг твоего лица, словно магия»?! Черт подери! Должно быть такое правило! Она не любит его. Это просто увлечение. Просто глупая, чертова влюбленность!       — Ну, как вам Облачные Глубины?       — Вы… — Она судорожно вздохнула, загоняя вырвавшиеся слова обратно в глотку. — Здесь очень красиво.       И утомительно. Вся её ненависть, вся горечь, копившаяся годами, теперь бурлила внутри вхолостую, не находя выхода. Это сводило с ума. Неужели она лелеяла свою месть напрасно? Неужели за её семью уже отомстила сама судьба? Она чувствовала себя опустошенной, выжатой, лишенной цели. Она не хотела испытывать облегчение. Не хотела смотреть на Цинхэн-цзюня и думать: «А может быть?..» Слишком рано. Слишком предательски. Она злилась на себя за эту слабость.       — Простите, что я не смог сам показать тебе всё вокруг, — извинился Цинхэн-цзюнь, не догадываясь о буре в её душе.       — Не стоит. Ты Глава Клана, у тебя полно важных дел.       — Это верно. Признаться, последние месяцы я часто отлынивал от работы, чтобы видеться с тобой… И получил за это нагоняй. Когда Наставник добрался до меня, он запер меня в кабинете, пока я не закончил всю бумажную волокиту. Он едва ли не ночевал у меня под дверью, чтобы я снова не сбежал! О, кстати! Я хочу тебя с ним познакомить!       — С кем?       — С моим Наставником!       За их спинами раздалось громкое, насмешливое фырканье, похожее на хрюканье.       — Мы еще обсудим твои манеры представлять меня друзьям, Цянсы.       — Наставник!       Цинхэн-цзюнь мгновенно вытянулся в струнку и отступил в сторону, открывая вид на вошедшего мужчину. Лю Хуа тоже поспешно встала, чтобы поклониться. Она мало что знала об этом человеке, кроме того, что он заменил отца Цинхэн-цзюню и его брату. А значит, именно ему она обязана воспитанием того, кто стал ей дорог.       Мужчина выглядел… вне возраста. Не старый, но и не юный. Усталые глаза щурились в полуулыбке, напоминая формой полумесяцы. В волосах серебрилась седина, но лицо было гладким, без единой морщины. Он показался ей странно знакомым. Возможно, дело было в выражении лица — таком же, как у Цинхэн-цзюня. Хотя они не были кровной родней (или родство было дальним), между ними чувствовалось неуловимое сходство.       — Рад наконец познакомиться. Я всё гадал: кто же эта удивительная девушка, сумевшая отвлечь моего ученика от его обязанностей?       — Наставник! — возмутился покрасневший Цинхэн-цзюнь. Учитель снова фыркнул, посмеиваясь, но затем перевел внимательный взгляд на Лю Хуа.       — Боюсь, однако, мой ученик так и не назвал мне вашего имени.       Лю Хуа низко поклонилась. Слова вылетели почти рефлекторно:       — Эту скромную заклинательницу зовут Сюэ Хуа.       Тишина. Едва уловимый звук — словно кто-то на долю секунды задержал дыхание. Любой другой пропустил бы это. Но Лю Хуа, годами жившая на взводе, годами ждавшая именно такой реакции каждый раз, когда называла это имя, заметила мгновенно. Она резко вскинула голову, впиваясь взглядом в лицо мужчины. Но его лицо было непроницаемым.       — Необычное имя, — спокойно произнес он. — Но весьма красивое.       Взгляд Лю Хуа скользнул в сторону, к его лобной ленте, развевающейся на ветру за его спиной. Один конец ленты был короче другого. Он был ровно срезан. Кровь застыла в жилах. Мир сузился до стука собственного сердца, который грохотом отдавался в ушах. Разум кричал в панике: «Нет! Только не он! Кто угодно, только не он!» Может, показалось? Может, узел завязан криво? Может… Порыв ветра развеял сомнения. Лента взметнулась, и Лю Хуа отчетливо увидела край среза. Ткань на конце слегка загибалась внутрь и затвердела, словно старая, высохшая кожа. Это был старый след.       Её затрясло. Голос зазвучал механически, отдельно от неё:       — Могу я узнать ваше имя?       «Как зовут убийцу моей семьи?» — взревела ярость внутри.       Лицо Наставника смягчилось. Цинхэн-цзюнь поспешно вмешался:       — Ах, имена… тут всё немного сложно. Я был бы признателен, если бы ты звала их просто Учитель. И, возможно… использовала местоимение «они»…       Но Учитель жестом остановил его:       — Не нужно всё усложнять. Зовите меня Лань Цзыцянь.       — Слож… Учитель! — выдохнул Цинхэн-цзюнь, не веря своим ушам. Но Лю Хуа даже не взглянула на него. Все её внимание было приковано к мужчине напротив.       Цзыцянь. Лань Цзыцянь. Вот имя того, кто уничтожил её жизнь.       — Учитель Лань Цзыцянь, — произнесла она, пробуя имя на вкус. Оно горчило, словно ядовитая цикута.       — Дева Сюэ Хуа, — отозвался он. И ей показалось, что в его голосе тоже сквозит неприкрытый яд.       Она нашла его. Наконец-то нашла.       Но почему на нем нет следов проклятия? Его имени не было в списках больных. Впрочем, плевать. Наверняка он скрывает свою болезнь от всех. Главное — он здесь. И очень скоро он будет мертв.       — Что случилось с вашей лентой? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.       Цинхэн-цзюнь тихо ахнул. Лю Хуа метнула на него уничтожающий взгляд. Ведь он уверял её, что не знает никого с обрезанной лентой! И всё же… всё же. Почувствовав её гнев, Глава Лань поспешно замотал головой:       — Я не лгал вам! Учитель не терял ленту в бою или из-за несчастного случая…       — О чем речь? — нахмурился Лань Цзыцянь.       — Когда мы познакомились, она спросила, не мешают ли нам ленты в бою, — пояснил Цинхэн-цзюнь. — Я ответил, что нет, разумеется…       — Тогда что случилось с вашей? — перебила Лю Хуа, не отводя глаз от Учителя.       Лань Цзыцянь прищурился, изучая её лицо, но промолчал. За него ответил Цинхэн-цзюнь:       — Это грустная история. Помнишь, я говорил, что Лани любят лишь раз в жизни? Наставник потерял своего возлюбленного. Его тело нельзя было перенести в Облачные Глубины для погребения. Поэтому Наставник обрезал свою ленту и оставил её часть с ним. Чтобы навсегда остаться рядом.       Лю Хуа казалось, что она знала, что такое гнев. Все эти годы она жила им, дышала им. Но сейчас… Услышав эту историю — эту чудовищную, гнусную ложь — она почувствовала, как кровь в жилах превращается в напалм. Во рту стало кисло от желчи. Ей хотелось плеваться, кричать, блевать от омерзения. Ей хотелось схватить клещи и вырвать лживый язык из глотки этого ублюдка. Как он смеет?! Как он смеет оскорблять память её отца?! Её отец! Его возлюбленный?! Мало того, что этот выродок убил его! Теперь он пытается выставить всё так, будто отец изменял маме? Будто он предал жену и детей ради кого? Ради Лань Цзыцяня?!       — Это правда? — настойчиво повторила она.       Лань Цзыцянь прикрыл глаза и тяжело вздохнул.       — Это глубоко личная история, и я бы не хотел обсуждать её с вами, — отрезал он. Затем повернулся к ученику, и голос его стал строже: — Тебе не следует рассказывать посторонним тайны, которые тебе не принадлежат.       — Простите, Наставник. Но об этом все говорят! Отец сам…       — А если все с обрыва прыгнут, ты тоже решишь, что это разумный поступок? — перебил его Цзыцянь тоном, не терпящим возражений. — Пусть люди болтают что угодно, но ты не должен участвовать в распространении сплетен. Не говори о том, в чем не уверен наверняка. Ты Глава Клана. Твое слово весит куда больше, чем слова других, и последствия у него серьезнее. Ты не имеешь права множить ложь. Ты должен быть выше пересудов.       — Я понял. Этот ученик приносит свои извинения, — понуро ответил Цинхэн-цзюнь.       Лань Цзыцянь улыбнулся и ласково погладил его по голове, сменяя гнев на милость.       — Главное, что ты понял. Возможно, однажды я сам расскажу тебе эту историю. Если тебе будет любопытно.       — Мне не любопытно! — запротестовал Цинхэн-цзюнь. — Любопытство запрещено правилами.       — Праздное любопытство к чужим делам запрещено. Но жажда знаний поощряется. К тому же, для Главы Клана полезны все виды любопытства.       Учитель повернулся к Сюэ Хуа и отвесил легкий, вежливый поклон.       — Боюсь, мне пора идти. Буду рад встретиться с вами снова. Вам тоже советую возвращаться в лагерь, пока не стемнело. Иначе вы застрянете здесь на ночь, а это может быть неверно истолковано старейшинами. И так ходит слишком много слухов о том, что у вас роман.       — У нас нет романа.       — Я знаю. Цижэнь сказал нам, что вы выразились на этот счет предельно ясно.       Лань Цянсы потупил взор, словно мальчишка, пойманный с поличным. Учитель не стал продолжать; он круто развернулся и ушел, оставив их в ошеломленном молчании. Лю Хуа едва слышала голос Цинхэн-цзюня, предложившего проводить её. Все её мысли были прикованы к Лань Цзыцяню. К убийце. Они медленно спускались по лестнице, и буря в её душе постепенно утихала. Пламя ненависти отступило, оставив после себя лишь выжженную пустоту и саднящие ожоги. К ней пришло страшное осознание.       Учитель Цинхэн-цзюня — убийца её семьи. Это значит, что пощады не будет. Она не сможет уберечь Цинхэн-цзюня от боли. Теперь это невозможно. Что бы она ни сделала, он будет страдать. Она разобьет ему сердце, отняв у него того, кто заменил ему отца. Человека, которого он любил и боготворил.       Она вспомнила свою клятву. Ту, что дала много лет назад, лежа на дне ямы, захлебываясь от боли и горя. Она поклялась тогда, что простой смерти будет мало. Она обещала отнять у убийцы всё его счастье. Забрать самое дорогое. Разрушить всё, чем он гордился.       Лю Хуа повернула голову и посмотрела на того, кто шел рядом. Лань Цянсы. Цинхэн-цзюнь. Глава Клана, прославленный своим талантом и добрым сердцем. Человек, который заставил её снова увидеть красоту мира. Человек, научивший её находить радость в воспоминаниях, которые раньше приносили лишь муку. И вот он — самое дорогое, что есть у убийцы. Его гордость. Его счастье. Цинхэн-цзюнь, такой наивно прекрасный в своей доброте, вдруг остановился. В его глазах читалась тревога:       — Сюэ Хуа? Что с вами?       Его ладонь коснулась её щеки. Она с трудом подавила дрожь. Рука воина, жесткая от мозолей, привыкшая сжимать рукоять меча, сейчас была невероятно нежной. Гладкой, как шелк той самой окровавленной ленты, что она хранила у своего сердца.       Она держалась из последних сил. Но от этого прикосновения внутри что-то надломилось. Её душа, её выдержка, её маска — всё пошло трещинами. И чувства, которым она запрещала существовать, хлынули наружу потоком слез.       — Что случилось? Я могу помочь? — в его голосе звучала паника.       — Ничего… Всё хорошо… Я просто устала, и…       Он не должен смотреть на неё с такой заботой. Она никогда не сможет ответить ему тем же. Теперь она знает правду. Как бы она хотела уметь любить так же, как он — свободно, без остатка, наивно и чисто. Как бы она хотела быть той девушкой, которую он видит перед собой. Почему он считает её особенной? Почему смотрит с обожанием и в упор не видит её истинной, черной сути? Лучше бы он смотрел на неё как Цижэнь. Или как его Учитель. Лучше бы он ненавидел её. Тогда ей было бы проще вонзить нож в его сердце.       — Я пойду одна. Возвращайтесь в Облачные Глубины, провожать меня не нужно.       — Но вы же…       — Я в порядке, Цинхэн-цзюнь! — резко оборвала она. — Идите назад, пока люди не решили, что у нас роман.       — А разве это так уж плохо?       Она замерла. Он смотрел на неё прямо и уверенно, не отводя глаз.       — Я же говорил: Лани любят лишь раз в жизни. И я… Я люблю тебя, Сюэ Хуа. Поэтому мне всё равно, что подумают люди. Я…       Он запнулся. В груди Лю Хуа поднялась паника. Сердце заколотилось как птица в клетке. «Пожалуйста, замолчи. Не надо. Не продолжай», — мысленно умоляла она.       — Я знаю, как тебе больно. Знаю, что твои страдания глубже, чем я могу вообразить. Ты потеряла всё… но… я хочу помочь тебе исцелиться.       Она рассмеялась — нервно, горько, зло. Исцелиться? О каком исцелении может идти речь? Эта рана гноилась годами. Она разрослась, отравляя всё её существо, подобно проклятию, пятнающему её кожу. Это некроз души. Она гниет заживо. Он глупец, если верит, что эту гниль можно вырезать, не убив её саму. Глупец, раз верит, что у неё есть будущее. А она… она тоже была дурой, раз позволила себе слушать эти сказки.       Это был прекрасный сон. Но пришло время просыпаться.       Однако он не сдавался:       — Знаю, сейчас тебе кажется, что это невозможно. Но время лечит любые раны. И если тебе нужно время, я готов ждать сколь угодно…       — Мне не нужно время. Мне не нужен ты. И я тебя не люблю.       Она чеканила слова жестоко, безжалостно. Хотя может, в этом и заключалось её высшее милосердие? Она уже сама не понимала.       Он замер. Закусил губу, помолчал мгновение, а затем медленно кивнул.       — Я понимаю. Я… Я не властен над твоими чувствами. Но прошу, прими и то, что я не властен над своими. Если ты когда-нибудь передумаешь — ты знаешь, где меня найти.       Он повернул обратно, уходя вверх, в свой светлый мир, где ему и было место. А она продолжила спуск — вниз, вниз, всё глубже во тьму.       Как бы ей хотелось спрятаться от этой жестокой судьбы. Как бы хотелось отбросить маски и ответить на его признание искренне: «Может быть, я тоже тебя люблю. Может, это не просто увлечение. Может, я хочу дать тебе шанс… хочу попробовать исцелиться». Но она не могла. В памяти всплыли слова, сказанные сестре много лет назад. Лю Мэй тогда говорила о Сюэ Хэе, а Лю Хуа с презрением и ложной мудростью высмеяла её безответные чувства. «Может быть, ты просто любишь его недостаточно сильно, чтобы решиться на прыжок в неизвестность», — сказала она тогда. Эти слова были произнесены вслух. Они стали приговором. Теперь она не может отступить, не предав ту, кем была раньше.       Любви Лю Хуа к Цинхэн-цзюню недостаточно, чтобы совершить этот прыжок — отказаться от мести ради него. А он… он заслуживает ту, которая смогла бы. Ту, которая не разобьет ему сердце так, как собирается сделать она.       Добравшись до лагеря, она уставилась на красные лилии, маки и хризантемы, которые в сердцах бросила на землю несколько дней назад. Они не погибли. Их корни вцепились в почву, и цветы выжили. Лю Хуа коснулась лепестков. Осень уже вступила в свои права, их время давно прошло, они не должны были цвести… Но эта гора, пронизанная Драконьей Жилой и потоками мощнейшей Ци, меняла законы природы. Если бы она захотела, если бы использовала жар своего Золотого ядра, чтобы согреть землю, она могла бы сохранить им жизнь.       Но она не позволила себе этой слабости. Она оборвала лепестки — всё, что годилось для создания яда. А остальное безжалостно сожгла, превратив в серый пепел.       Сквозь ветви деревьев виднелся горизонт, где в ленивых сумерках догорало солнце. Свет медленно угасал, уступая место ночи. Тьма подступила вплотную, и Лю Хуа позволила ей поглотить себя без остатка.       

***

      После этого Лю Хуа не видела Цинхэн-цзюня два месяца. В Облачные Глубины она больше не возвращалась. Скрываясь в лесу, в полном одиночестве, она готовилась. Строила планы, плела сети интриг. А если иногда она давала волю слезам… что ж, рядом не было никого, кто мог бы это увидеть. Она скучала по нему и одновременно желала больше никогда его не встречать. Эти противоречивые чувства разрывали её на части.       Наконец, когда приготовления были завершены, она отправилась в Цайи и распустила слух, что ищет Цинхэн-цзюня. Как она и рассчитывала, через несколько дней он появился на том самом месте, где она когда-то торговала талисманами.       — Сюэ Хуа, — произнес он с печальной улыбкой, вежливо кланяясь.       — Цинхэн-цзюнь.       — Я слышал, ты искала меня?       Она возненавидела себя в этот миг. Возненавидела ту крошечную часть своей души, которая всё еще рвалась защитить его от боли. Вопреки её решению. Вопреки тому факту, что он был лучшим оружием против того монстра, за которым она охотилась. Собрав волю в кулак, она кивнула, строго следуя своему сценарию.       — Да. Я подумала о том, что, несмотря на всё время, проведенное вместе, мы ни разу не были на совместной Ночной Охоте.       — И правда.       — Помнишь монстра, которого я преследую? Мне наконец удалось выманить его из логова. Я была бы признательна за твою помощь. Говорят, ты непревзойденный боец.       Цинхэн-цзюнь заколебался. В его глазах мелькнула нерешительность.       — Тот самый монстр… который убил твою семью? — спросил он тихо.       — Да. Ты как-то сказал, что хочешь помочь мне одолеть его. Твое предложение всё еще в силе?       — Разумеется! — воскликнул он, но тут же осекся. — А… что ты будешь делать, когда он будет повержен?       Лю Хуа задумалась. Она могла бы сказать правду: что продолжит скитаться по миру, выискивая всех, кто позволил случиться той бойне. Но это не убедило бы его помочь. Он хотел услышать другое. И она дала ему этот ответ. Пусть даже это была ложь.       — Тогда, полагаю, мне не останется ничего иного, кроме как наконец оплакать прошлое и обратить взгляд в будущее.       Цинхэн-цзюнь светло улыбнулся:       — В таком случае я с радостью помогу.       Вот и всё. Капкан захлопнулся. Лю Хуа мысленно заперла свое сердце в тесную шкатулку и плотно закрыла крышку, позволяя ему иссохнуть и умереть.       

***

      План был до ужаса прост: заманить Цинхэн-цзюня на ночную охоту, захватить его и использовать как наживку для Лань Цзыцяня. На случай, если тот явится с армией, она подготовила участок леса, нашпиговав его ловушками — этого должно хватить, чтобы отсеять лишних. Сама она знала безопасные тропы и планировала выцепить Цзыцяня один на один. А дальше… Дальше она заставит его поверить, что Наследник Лань уже мертв. Предъявит окровавленную ленту Цинхэн-цзюня (кровь, правда, будет её собственной) в качестве доказательства. Насладится его страданиями, а потом отомстит за родителей. Если повезет и не придется срочно бежать, она продлит его мучения. Может быть, даже превратит его в «человеческую палку» — живой обрубок без рук и ног.       План был идеален в своей простоте. Поэтому она никак не ожидала, что всё пойдет прахом с первого же шага.       Цинхэн-цзюнь пришел на охоту не один. Рядом с ним стоял Лань Цзыцянь.       — Мой ученик сообщил мне, что признался вам в своих чувствах, — пояснил Учитель. — В такой ситуации присутствие сопровождающего совершенно необходимо. Иначе это было бы нарушением приличий.       — Прости, — виновато шепнул Цинхэн-цзюнь.       Она покачала головой. Это не проблема. Наоборот. Это упрощает задачу. Теперь ей не придется ждать, пока за лидером придет спасательный отряд. Враг сам пришел к ней в руки. Так даже лучше. Главное — суметь их разделить, чтобы разыграть спектакль со «смертью» ученика.       — Итак, какого призрака мы выслеживаем? — поинтересовался Лань Цзыцянь, когда они подошли к кромке леса.       Лю Хуа заранее оцепила территорию, развесив веревки с колокольчиками и предупреждающими талисманами. Она надеялась, что невинные люди не попадут под горячую руку. А если кто-то полезет сюда, несмотря на знаки — что ж, сами виноваты. Она повторила Учителю легенду о мстительном духе — ту самую, что была описана на предупреждающих знаках.       Если он и усомнился в её словах, то виду не подал. Лю Хуа уверенно взяла командование на себя, заявив, что загнала духа в ловушку в глубине леса и окружила барьером.       — Там повсюду ловушки, — предупредила она. — Возьмите это. Эти талисманы защитят вас и не дадут механизмам сработать против вас.       Она вручила Цинхэн-цзюню листок бумаги. Талисман делал ровно противоположное тому, что она сказала: он был заряжен её огненной ци и должен был активировать ловушки при приближении. Появление Лань Цзыцяня не входило в планы, но, к счастью, начертать второй такой же талисман было делом пары секунд.       — А как же ты? — спросил Цинхэн-цзюнь.       — Я сама ставила эти ловушки. Я знаю, где они и как их обойти, — ответила она сухо.       Они углубились в чащу, но Лю Хуа не спешила приводить план в исполнение. Первую часть леса она населила призраками, которых отлавливала во время своих скитаний специально для этого дня. Теперь она выпустила их на волю сеять хаос, преследуя одну цель: увидеть своих спутников в деле. Ей нужно было оценить их силу, чтобы получить козырь в рукаве. Сама она притворялась слабее, чем была на самом деле, надеясь, что они её недооценят и откроются для удара. Неважно, насколько ты могуч. Достаточно одной ошибки, одного пропущенного удара — и ты мертв. Этому её научила Учитель.       Лю Хуа знала, что Цинхэн-цзюнь силен — о его таланте ходили легенды. Но она не была готова увидеть такую мощь. Призраки, с которыми она мучилась неделями, для него были лишь досадной помехой. Теперь она поняла, почему говорили, что он танцует со смертью. Каждое его движение было исполнено грации: одной рукой он отражал атаки, другой — очищал. Пару раз заклинание очищения давало осечку, но он даже не сбивался с ритма. Его тело плавно перетекало в следующее движение, подавляя духа одним взмахом, словно всё это было частью заранее отрепетированного танца.       Лю Хуа поняла: ей с ним не тягаться. Сколько бы она ни тренировалась, в прямом бою у неё нет шансов. Он продолжал улыбаться ей, сияя каждый раз, когда выдавалась минута передышки. Сердце, запертое в шкатулке, билось о стенки, требуя свободы. Но она безжалостно подавляла эти порывы.       Главной проблемой, однако, стал Лань Цзыцянь. Он не делал абсолютно ничего. Поймав её вопросительный взгляд, он лишь пожал плечами:       — Это ваша охота, не моя. Меня не приглашали сражаться. Я здесь лишь в качестве сопровождающего.       Дела шли скверно. План нужно было менять на ходу. Во время следующего привала она предложила перекусить. Установив защитный барьер, она раздала им свертки с едой и протянула тыкву-горлянку с водой.       — Там добавлено немного вина, для обеззараживания, — предупредила она Цинхэн-цзюня.       — О… — Он замялся. Разумеется. Ведь алкоголь в Облачных Глубинах под строжайшим запретом.       В воде было растворено противоядие. Яд же таился в еде. Особенно в лунных пряниках. Лю Хуа щедро сдобрила их пыльцой красных лилий, маков и хризантем — тех самых цветов, что он подарил ей. Через пару часов эта пыльца заблокирует его меридианы, лишив возможности использовать духовную энергию. Она специально добавила вино в воду с антидотом. Она знала: ни один праведный Лань не станет пить алкоголь. А её честное предупреждение усыпит их бдительность. Ведь если она так открыто признается в нарушении мелкого правила и уважает их традиции, разве могут они заподозрить её в смертельном предательстве?       — Ты можешь использовать энергию золотого ядра, чтобы выпарить алкоголь из крови, — заметил Лань Цзыцянь.       — Нет. Это нарушение правил, — твердо возразил Цинхэн-цзюнь, хотя и бросил на флягу Лю Хуа жаждущий взгляд.       — Тогда возьми мою, там чистая вода, — предложил Наставник.       Лю Хуа стоило титанических усилий сохранить маску безразличия. Она смотрела, как они собственными руками отвергают спасение, отказываясь от антидота ради принципов.       — Это нормально, что здесь так много мелких духов, но нет того, за кем мы охотимся? — спросил Цинхэн-цзюнь, когда они закончили трапезу.       — Вполне. Энергия негодования притягивает себе подобную.       Именно поэтому куски Иньского Железа нельзя долго держать на одном месте — их фонящая аура собирает нечисть со всей округи. Это объяснение удовлетворило Цинхэн-цзюня, но Лань Цзыцянь продолжал сверлить её нечитаемым взглядом. Вскоре охота возобновилась. В подходящий момент Лю Хуа предложила разделиться, чтобы взять призрака в клещи. Её аргументы звучали слабо и неубедительно — она не продумала эту часть плана, — но внезапно помощь пришла откуда не ждали.       — Давай поступим так, как она просит. Она знает повадки врага лучше нас, — вмешался Лань Цзыцянь. — Не волнуйся, Цянсы, я останусь с ней и прикрою её спину.       — Но, Наставник, смысл этой охоты был в том, чтобы…       — Как твой компаньон, я не могу позволить вам бродить по лесу наедине. К тому же, если ты отлично справишься со своей частью задачи, это лишь докажет ей твою надежность.       Лю Хуа иронично выгнула бровь. Цинхэн-цзюнь вспыхнул как маков цвет. Он так ничего и не понял. Что ж, сам виноват. Сам выбрал свою судьбу. Её сердце смирилось со своей участью, запертое в тесной шкатулке. Лю Хуа возвела глухую стену в своем разуме, отсекая чувство вины. Места для сомнений больше не осталось. Она зашла слишком далеко, и пути назад нет. Всё решится здесь и сейчас. Ей было жаль его. Но она честно пыталась его предупредить.       — Хорошо. Удачи. И кричи, если понадобится помощь, — сказал Цинхэн-цзюнь на прощание.       Они наконец разделились, и Лю Хуа осталась один на один с убийцей своей семьи. Ей стоило огромных усилий сдержать торжествующую улыбку, когда они двинулись дальше — якобы по следу монстра.       — Веди. Ты ведь знаешь, где оно прячется, — приказал Лань Цзыцянь.       «Оно прямо здесь», — со злорадством подумала она. Она грезила этим моментом годами, и теперь сохранять хладнокровие было почти невозможно. Ладони вспотели, пальцы, сжимающие рукоять меча, предательски дрожали. Некоторое время они шли в тишине, каждый погруженный в свои думы. Внезапно карман Лю Хуа озарила вспышка — талисман вспыхнул и сгорел.       Сигнал. Кто-то угодил в ловушку. С Цинхэн-цзюнем покончено. К счастью, в той части леса были лишь безобидные ловчие ямы. В самом худшем случае он отделается сломанными ногами.       — Что это было? — насторожился Лань Цзыцянь.       — Знак. Цель там, где мне нужно, — ответила она спокойно.       — Знаешь, я немало постранствовал по свету, но никогда не видел, чтобы бродячие заклинатели использовали такие методы.       — Наверное, потому что вы встречали группы, а не одиночек.       — Верно. Те, с кем я путешествовал, всегда держались вместе. Это были семьи.       Лань Цзыцянь остановился и добавил, глядя на её оружие:       — И ваш меч мне странно знаком. У одного моего старого друга был очень похожий.       «Друга»?! Какая неслыханная наглость! Сначала он лгал про её отца, теперь смеет называть себя другом Главы Сюэ! Лю Хуа прикусила губу, подбирая слова, способные ужалить побольнее:       — Меч достался мне от родственника. Может, вы слышали о нем? Его звали Сюэ Фэнси.       Лань Цзыцянь не дал ей даже развернуться. Прежде чем она успела сделать движение, сталь просвистела в воздухе. Острие его меча уперлось ей в грудь.       — Как ты верно заметила, Сюэ Фэнси охотился со своей семьей. И я знал каждого из них лично. Никакой Сюэ Хуа среди них не было. Даже если предположить, что ты родилась после того, как я ушел, возраст не совпадает. Так кто ты такая? Зачем притворяешься родней моего друга? И что тебе нужно от моего ученика?       Лю Хуа обернулась. Больше не было смысла притворяться. Она позволила маске равнодушия упасть.       — К чему этот спектакль про дружбу? Мы оба знаем, что ты его убил.       Лицо Лань Цзыцяня дрогнуло. Кончик его меча слегка качнулся.       — Так это он тебе сказал?       — Я сама это видела! — закричала она, теряя терпение от этой пустой болтовни. — Ты убил моего отца!       — Отца? — нахмурился он. — Но у Фэнси был только сын… Хэй? Сюэ Хэй, это ты? Ты взял имя своей возлюбленной — Лю Хуа?       Услышав свое настоящее имя, она вздрогнула, словно от удара током. Не дав ему договорить, она рванулась в атаку. Откуда он знает?! Откуда он знает такие детали?! Он отбил её выпад легко, не колеблясь ни секунды. Лю Хуа тут же отпрыгнула назад. Он был слишком силен. Яд еще не успел подействовать в полную силу и заблокировать его энергию. В открытом бою ей не выстоять. Нужно тянуть время. Нужно заманить его в ловушки, как она и планировала.       Она выхватила из-за пазухи обрывок священной ленты и швырнула ему в лицо доказательство:       — Ты забыл это в мертвой руке моего отца!       Глаза Лань Цзыцяня округлились. Он прошептал, вглядываясь в её лицо с недоверием:       — Лю Хуа? Это правда ты?       Она замерла. В голове словно взорвалась вспышка, и разрозненные кусочки мозаики сложились в единую картину. То самое странное «хрюканье» во время смеха. Его глубокие знания о её семье: отец, брат, имена… Путаница с обращениями. Цинхэн-цзюнь, который пытался назвать Наставника «они». Удивление ученика, когда Наставник представился мужским именем Цзыцянь. Ей показалось знакомым не сходство с Цинхэн-цзюнем. Она знала его. Точнее… она знала её.       — Учитель? — прошептала она, не веря своим глазам.       В последний раз, когда Лю Хуа видела Учителя, ей самой не было и десяти. Та ушла от них в женском платье. Лю Хуа всегда думала, что её убили в дороге, раз она так и не вернулась, нарушив слово. Ей и в голову не приходило, что Учитель выжила и просто наплевала на свои клятвы. Но теперь она знала правду. Учитель выжила, а потом предала их. Вот почему отец звал её в предсмертном бреду. Она…       Сердце Лю Хуа окаменело. Осознание предательства жгло душу каленым железом. «Ты должна была умереть, — подумала она холодно. — Что ж, я исправлю эту ошибку». Пусть Наставник увидит, чему научилась её ученица. Каким великим мастером она стала, используя её же уроки. Это будет честно. Справедливо. Это карма.       «Ты сама создала этого монстра. Тебе его и убивать».       Она метнула талисман. Наставница — теперь уже заклинательница Лань — небрежным движением запястья сбила его с курса. Но Лю Хуа рассчитывала на это. Следом полетел второй талисман — огненный. Он ударил в первый, сбитый на землю.       Взрыв прогремел мгновенно. Лю Хуа отскочила заранее. Наставница тоже успела уйти перекатом. Но Лю Хуа просчитала траекторию её отступления и уже ждала там с обнаженным мечом. Сталь ударила о сталь. Наставница была быстрее и опытнее: она ушла из-под удара пируэтом. Внезапно из земли вырвался толстый корень, оплел её и оттащил в безопасное место.       «Это техника Фэнси!» — осенило Лю Хуа. — «Стиль клана Сюэ!»       А может, наоборот? Может, это техника Наставницы, которой она обучила отца? Неважно. Это больше не имело значения. Лю Хуа перерубила корень и швырнула серию талисманов, загоняя противницу в зону ловушек. С третьей попытки сработало: «защитный» талисман на поясе Наставницы среагировал на близость механизма. Вспышка огня пережгла веревку на сосне, и огромный валун рухнул вниз.       Наставница вскрикнула, уходя из-под камня, но, сделав шаг в сторону, угодила ногой в «волчью яму». Заклинатели привыкли биться с монстрами и нечистью. Они не ждут подлости от земли под ногами. Они не готовы к примитивным человеческим ловушкам. Но рефлексы Наставницу не подвели. Она не зря носила звание мастера. В последнее мгновение, перед тем как напороться на шипы на дне ямы, она оттолкнулась корнем от стены и вылетела наружу. Она сразу поняла, что талисман на поясе — это маяк, и сорвала его, испепелив в ладони. Но эта заминка стоила ей дорого. Лю Хуа использовала момент и нанесла удар.       Меч вошел в живот легко и мягко. Точно так же, как в тот день на цветочном поле.       Но этого мало, чтобы убить заклинателя. Мало, чтобы убить Наставницу. Лю Хуа знала это и не спешила наносить смертельный удар. Она знала, что та отступит. Наставница отшатнулась в кусты, зажимая рану, и тут же активировала следующую ловушку, скрытую магией огня.       — Лю Хуа, мы можем поговор… — начала было она. Договорить ей не дал град стрел, посыпавшийся сверху.       На этот раз Наставница не растерялась. Учтя прошлую ошибку, она встретила угрозу лицом к лицу и сбила стрелы взмахами меча. Вот только среди стрел были шарики с порошком. Разрубив один из них, она оказалась в облаке едкой пыли и ослепла на пару мгновений.

***

      Лю Хуа снова бросилась в атаку, полоснула убийцу своей семьи клинком и попыталась отступить. Но не успела — корни оплели лодыжку, и она споткнулась. Оглянувшись, она увидела Наставницу, которая с недоумением смотрела на свой дрожащий кулак. Перерубить корень не составило труда — духовная сила, питавшая его, была ничтожно слаба. Яд наконец-то начал действовать. Лю Хуа подожгла обрубки корней, надеясь, что огонь перекинется на хозяйку, но Наставница успела отдернуть лозы, прежде чем пламя добралось до неё.       — Лю Хуа… — снова попыталась она. — Пожалуйста, я могу всё объяснить…       — Объяснить что?! — заорала Лю Хуа. — Что тут объяснять? Вы предали клан Сюэ! Вы вырезали мою семью! Вы сделали это или нет?!       Наставница судорожно сглотнула, но отрицать не стала. Лю Хуа швырнула на землю огненный талисман. Сухая трава вспыхнула мгновенно, стена огня отрезала путь к отступлению им обеим. Всё было как в тот день. Они снова в кольце огня. Только на этот раз Лю Хуа будет палачом. На этот раз она отнимет у врага самое дорогое. Она вонзит клинок в её сердце!       — Ну что ж, время платить по счетам! Это карма!       До Наставницы наконец дошел смысл её слов. Она смертельно побледнела. О, какое же это наслаждение — видеть в её глазах животный страх!       — Что ты сделала с Цянсы?! — закричала она в ужасе. — Он здесь ни при чем! Он невиновен!       Лю Хуа злобно фыркнула:       — Моя семья тоже была невиновна! И Лю Хо, и Лю Мэй, и Лю Фань! И мои родители, и двоюродный брат Чжан…       Она начала перечислять имена. Она мечтала об этом моменте годами — бросить этот список в лицо убийце. Она называла каждого, кого помнила, каждую жертву той бессмысленной бойни. Ловушки кончились, и Лю Хуа пустила в ход метательные кинжалы. Но Наставница, даже лишившись магии, оставалась великолепным мастером боевых искусств. Она отбивала летящие клинки меча, пропуская лишь касательные удары, которые оставляли царапины, но не убивали.       Это выводило из себя!       При каждом новом имени лицо Наставницы каменело, но она продолжала кричать только об одном:       — Где Цянсы?! Что ты с ним сделала?!       Будто ей плевать на всех остальных! Будто мертвая семья Лю Хуа ничего не значит! Но они значат! Они должны жечь её память так же, как жгут душу Лю Хуа!       Она даже не извинилась, как в тот раз. Даже не попыталась оправдаться, как тогда, когда пронзила грудь Лю Хуа своим мечом! Кстати, где тот клинок? Тот, что у неё в руках сейчас — другой. Неужели она избавилась от него? Выбросила, чтобы скрыть улики? Что ж, Лю Хуа выжила! Она помнит всё. И если Наставница хочет уничтожить свидетеля, в этот раз ей придется бить наверняка!       Наставница снова сократила дистанцию. Лю Хуа отступила, пытаясь заманить её на следующее минное поле и вернуть преимущество. Внезапно воздух прорезал свист, и где-то вдалеке прогремел взрыв. Они обе вскинули головы. В небе рассыпались искры, на миг сложившись в силуэт плывущего облака — герб клана Лань. Сигнал бедствия. Лю Хуа затаила дыхание и мысленно выругалась. Цинхэн-цзюнь! Это точно он. Наставница тоже поняла сигнал. Её плечи, напряженные до предела, опустились с явным облегчением.       — Ты не тронула Цянсы, — утвердительно произнесла она.       Грудь Лю Хуа обожгло яростью. Всё пошло не так! Наставница должна дрожать от страха! Она должна провести свои последние минуты в отчаянии и бессилии! Как семья Лю Хуа! Одинокая, загнанная в угол! А эта убийца смеет смотреть на неё с улыбкой:       — Мы еще можем всё обсудить. Мы можем…       — Я не хочу разговаривать! Мне не нужны твои оправдания!       Она не желала слушать очередную басню о «необходимости» этой резни. Она наслушалась этого от других палачей! «Клан Сюэ предал клятвы», «Они хотели отдать Кусок Железа Вэням», «У нас не было выбора»… Плевать! Ей на всё плевать! Никакие высшие цели, никакие слова не оправдают того, что она осталась одна. Того, что у неё отняли всё!       Она рванулась в атаку с удвоенной яростью. Но на этот раз Наставница не просто уходила в глухую оборону. Несмотря на отравление и отсутствие магии, она держалась уверенно. Бой затягивался. Это было немыслимо! Нечестно! Как они могут сражаться на равных, когда Лю Хуа бьет магией, а Наставница — голыми руками?! Раздражение росло с каждым промахом. И вдруг, спустя вечность, всё кончилось в одну секунду. Наставница одним молниеносным движением выбила меч из рук Лю Хуа. Затем жесткий удар впечатал её спиной в ствол дерева, вышибив воздух из легких. Рука Наставницы стальным обручем сдавила горло.       — Прости меня, — произнесла она тихо. И эти слова прозвучали точь-в-точь как в тот день. На поле, залитом кровью, где убийца её отца шептала «прости», проворачивая меч в его груди.       — Плевать мне на ваши извинения! Вы предали нас! — прошипела Лю Хуа в лицо врагу.       Скорбь на лице Наставницы казалась почти искренней. Она была великолепной актрисой. Конечно, иначе и быть не могло — ведь ей удалось обвести вокруг пальца их всех. Но Лю Хуа больше не купится на её спектакль.       — Я виновата перед вами всеми… — прошептала Наставница.       — Сюэ Хуа!       Лю Хуа узнала этот голос мгновенно. Ей не нужно было оборачиваться, но она не сдержалась. Цинхэн-цзюнь стоял совсем рядом. От безупречного, сияющего господина не осталось и следа. Его белые одежды стали грязно-бурыми — видимо, он собрал собой все волчьи ямы, которые она вырыла. В растрепанных волосах запутались ветки и листья. Но он был цел. Ни царапины.       Лю Хуа возненавидела это чувство. Возненавидела то предательское облегчение, что разлилось в груди. Всё не так! Ей нужно, чтобы он был ранен! Ей нужно, чтобы он умирал у них на глазах — только это могло отвлечь Наставницу. Ей должно быть плевать на него! Пальцы нащупали скрытый в рукаве мешочек цянькунь. Там лежал кинжал. Ей нужен лишь один миг. Одно крошечное отвлечение внимания, и…       — Наставник, что здесь происходит? — задыхаясь от бега, спросил Цинхэн-цзюнь.       — Её зовут не Сюэ Хуа. Её имя — Лю Хуа, — ответила Наставница. Она даже не взглянула на ученика, не сводя глаз с девушки, которую прижимала к дереву.       Цинхэн-цзюнь открыл рот, хотел что-то сказать, но лишь растерянно уставился на Лю Хуа. Потом он закрыл рот, его взгляд заметался, словно он пытался собрать пазл из обрывков воспоминаний, лжи и правды. Наконец, он выцепил одну деталь:       — Так вот почему вы назвались ей своим… «мертвым» именем?       До Лю Хуа не сразу дошло, что он обращается к Наставнику.       — Да, — твердо ответила та. — Я не видела причин открывать ей свою истинную личность. С чего бы мне оказывать ей такую честь, если она прячет лицо и носит фамилию моих друзей…       — Ваших друзей?       Договорить Цинхэн-цзюнь не успел. С неба на землю с глухим стуком приземлился человек.       — Брат! Наставник! Мы увидели сигнал!       Лань Цижэнь бросился к брату, проверяя, не ранен ли он. Лю Хуа подняла голову. Над лесом, сквозь кроны деревьев, она увидела целую армию заклинателей на мечах. Она надеялась, что густая чаща защитит её от атаки с воздуха, но просчиталась.       Впрочем, лес всё же оказался густым препятствием. Достойно приземлиться удалось лишь Лань Цижэню. Остальные ученики, цепляя ветки, посыпались на землю, многие неуклюже плюхнулись на пятые точки.       Но Лю Хуа было не до смеха. Она просчиталась. Чудовищно просчиталась. Момент упущен. Убийца её семьи сейчас уйдет на свободу. Свободной! А саму Лю Хуа казнят как преступницу. Клан Лань снова выйдет сухим из воды, сохранив свои белые одежды незапятнанными.       Она не могла этого допустить. Просто не могла.       — Наставник, что с вами?! Вы весь в крови!       Крик Лань Цижэня вывел Цинхэн-цзюня из ступора. Оба брата бросились к наставнице.       — Я в порядке, — тихо отозвалась та.       И тут она совершила роковую ошибку. Она повернула голову к ученикам, улыбнулась им и, глядя на Цянсы, добавила:       — Всё будет хорошо.       В этот миг её внимание переключилось, она отвела взгляд от пленницы, и стальная хватка на горле Лю Хуа на долю секунды ослабла. Этого было достаточно. В ушах Лю Хуа набатом прозвучали последние слова отца. Она выхватила из рукава спрятанный кинжал и с силой вонзила его в горло Учителя.