Строим дом

      Пошел снег. Лю Хуа заметила это краем сознания. Казалось, время замерло. Мир сузился до одной точки, и она видела каждую деталь с пугающей четкостью: медленный танец снежинок, лезвие, вспарывающее кожу, изумление на лице убийцы и застывшие в ужасе фигуры адептов Лань. Затем они обе рухнули на землю. Прежде чем кто-то успел опомниться или вскрикнуть, Лю Хуа вырвала кинжал и снова ударила Наставницу — на этот раз в грудь. Но в спешке рука дрогнула, и лезвие прошло мимо сердца.       Время вернулось вместе с диким криком. Лю Хуа было плевать, кто кричал. Действуя на чистых рефлексах, она схватила упавший меч Наставницы. Первого, кто оказался рядом, она рывком притянула к себе, одним движением запечатала меридианы и приставила лезвие к горлу.       — Всем стоять! — рявкнула она.       Это был Лань Цижэнь. Она закусила губу. Сожалеть будет потом. Могло быть хуже — на его месте мог оказаться Цинхэн-цзюнь или Лань Шунь. Хотя, глядя на подростка, который мелко дрожал в её руках и не сводил глаз с умирающего наставника — человека, заменившего ему отца, — она уже не была в этом уверена.       Впрочем, думать поздно. Времени не оставалось. Цинхэн-цзюнь уже стоял на коленях возле Наставницы, вместе с пожилым целителем пытаясь зажать рану на её шее.       — Отойдите от неё! Или я перережу глотку вашему второму молодому господину! — предупредила она.       Лань Цижэнь сдавленно пискнул. Все замерли. Наставница лежала на земле, издавая жуткие свистящие звуки. На губах и на ране лопались кровавые пузыри.       — Делайте... как она говорит... — прохрипела она из последних сил.       Она всё еще жива! Живучая тварь, настоящий таракан! Лю Хуа поклялась себе, что не сдвинется с места, пока не увидит, как погаснет жизнь в этих лживых глазах.       — Сюэ Хуа… — взмолился Цинхэн-цзюнь.       — Заткнись! Ты чем слушал?! Твоя Наставница сказала же: это не мое имя! — заорала она.       Почему он так смотрит? Почему в его взгляде всё еще теплится надежда, будто это какая-то чудовищная ошибка, которую можно исправить? Что еще она должна сделать, чтобы до него наконец дошло?!       — Я предала тебя! Я использовала тебя, чтобы добраться до неё!       К своему глубочайшему стыду, она почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы. Она попыталась подавить их, насильно растягивая губы в улыбке. Это ведь счастливый день! Она наконец-то отомстит за семью! Она убивает ту, кто разрушил её жизнь! Должно быть, со стороны она выглядит сумасшедшей. И поделом. Она и чувствовала себя безумной — пьяной от эмоций, с головой, кружащейся от дикого коктейля восторга и животного страха.       — Почему?       Во взгляде Цинхэн-цзюня было столько боли, что она не сдержала истерического смешка. Почему? Почему я это делаю? Да как ты вообще можешь спрашивать?       — Она убила мою семью! — выкрикнула она ему в лицо.       — Наставник никогда бы так не поступил! — вскричал Лань Цижэнь. Глаза подростка были красными от подступающих слез.       — Заткнись! У меня есть доказательства!       — Видимо, плохие у тебя доказательства, раз ты решила убить его исподтишка, как крыса! — вмешался лекарь, забыв о приказе молчать.       Лю Хуа захотелось расхохотаться. Искать возмездия через закон? Ждать, пока клан Лань вынесет свой «справедливый» приговор? Этого мало! Этого никогда не будет достаточно, чтобы искупить её вину! С чего бы ей соглашаться на полумеры, когда эта предательница заслуживает смерти? Да и кто этот лекарь такой, чтобы защищать её? Он даже не удосужился назвать её в женском роде.       Она посмотрела на Наставницу, истекающую кровью на земле, и горькая мысль обожгла сознание: когда-то у неё было всё — дом, уважение и любовь в клане Сюэ. Но она всё равно выбрала Лань.       — Если у тебя есть доказательства, не нужно творить самосуд, — попытался достучаться Цинхэн-цзюнь. — Дай нам исцелить Наставника. Мы проведем суд, и если вина будет доказана...       — Брат! — возмутился Лань Цижэнь. — Это какая-то ошибка! Наставник никогда... как у тебя язык поворачивается...       — Цижэнь, помолчи, я пытаюсь...       — Цинхэн-цзюнь, — настойчиво позвал лекарь.       — Не перебивать! — рявкнул Цинхэн-цзюнь, теряя самообладание. — Сюэ... Ху... Хуа? Я не знаю, почему ты решила, что Наставник виновен в гибели твоей семьи, но я уверен — это чудовищное недоразумение. Ты веришь в свою правоту, но я знаю своего Наставника. Они бы никогда так не поступили. Никогда...       Он судорожно сглотнул, подбирая слова.       — Они вырастили меня, Лю Хуа. Они воспитали меня и Лань Цижэня. Ты, должно быть, приняла их за кого-то другого. Прошу, опусти меч.       — Значит, она одурачила и тебя! — рассмеялась Лю Хуа. — Так же, как когда-то меня! Она рассказывала тебе, что жила с моей семьей? Ты знал, что она обучала детей клана Сюэ на протяжении поколений? И всё же, глазом не моргнув, она вырезала нас всех! Может, я оказываю тебе услугу? Избавляю от предательницы, пока она не вонзила нож в спину и тебе!       — Лгунья! — выкрикнул Лань Цижэнь и закашлялся, сплевывая кровь, хотя его меридианы были запечатаны.       Цинхэн-цзюнь пропустил оскорбления мимо ушей. Не сводя тревожного взгляда с брата, он продолжил:       — Допустим, ты права. Я этого не знал. Но именно поэтому Наставник должен выжить — чтобы дать ответы. Мы узнаем правду, только если спасем их. Если ты позволишь нам помочь, мы забудем обо всем. О твоем покушении, о сегодняшней ночи... Я закрою на всё глаза. Просто дай нам шанс разобраться. Отпусти Цижэня, и я клянусь — никто тебя не тронет.       — Ага, чтобы вы скрутили меня и прикончили на месте? Ищи дуру.       — Тогда возьми в заложники меня, — предложил он.       — Цинхэн-цзюнь! — возмутился лекарь.       — Брат!       Это был соблазнительный вариант. Лю Хуа на миг задумалась. Но она понимала: в ту долю секунды, когда она отпустит Цижэня, чтобы схватить Цинхэн-цзюня, она будет уязвима. Он может обезвредить её. Или кто-то другой атакует. Риск слишком велик.       — Нет. Я не пойду на это. И лечить её я вам не дам. Я останусь здесь и буду смотреть, как она умирает.       — Наставник мертв, — сухо констатировал лекарь.       Лю Хуа замерла, забыв, как дышать. Лань Цижэнь в её руках крупно задрожал. Цинхэн-цзюнь окаменел. Он медленно повернул голову к лекарю, в глазах плескался ужас.       — Что? — его голос сорвался на шепот.       Лекарь вскинул подбородок и повторил жестче:       — Наставник мертв. Он истек кровью.       — Нет... Не может быть... Их духовная сила... Они должны были... Они могли продержаться дольше... Они же сказали, что всё будет хорошо...       — Духовные потоки нарушены, — констатировал целитель Лань, не поднимая глаз. — Слишком большая кровопотеря. Кинжал перебил артерию.       Цинхэн-цзюнь пошатнулся. Лю Хуа почувствовала странную вибрацию в груди и с запозданием поняла: это дрожал Лань Цижэнь, тщетно пытаясь сдержать рыдания. Всё кончено. Наконец-то всё кончено.       Наставник мертв. Семья отомщена.       Лю Хуа думала, что почувствует торжество или хотя бы облегчение. Но внутри была лишь гулкая пустота. Всё вышло не так. Она хотела, чтобы убийца умирала в одиночестве и животном страхе. Но вышло... как вышло. И этого должно быть достаточно. Разум опустел. Она просто стояла посреди заснеженного леса, и её рука дрожала — то ли от тяжести заложника, то ли от холода.       Лицо Цинхэн-цзюня исказила страшная мука. Этот вид разбил оковы на её сердце, выпустив его из шкатулки. И теперь оно обливалось кровью, хотя должно было петь от радости. Она не понимала, почему так происходит.       Цель достигнута. Фарс окончен. Можно отпустить Лань Цижэня. Но... Если она это сделает, десятки мечей тут же устремятся к её горлу. Её убьют на месте, без предупреждения.       Глупо ли надеяться выжить? Наверное. Она понятия не имела, как выбраться из этой ловушки. Она думала, что ей будет всё равно. Но сейчас, стоя на краю, она поняла, что у неё нет мужества расстаться с жизнью. Так же, как в тот день на дороге, когда лихорадка и гнойные раны почти доконали её. Она боялась смерти. Боялась до дрожи. Даже зная, что побег бессмыслен, ведь проклятие на коже продолжает расти. Даже зная, что заслужила смерть. Ведь теперь она тоже стала монстром.       Интересно, испугалась ли Наставница в самом конце? Лю Хуа надеялась, что да. Она не хотела быть похожей на убийцу своей семьи. Она хотела быть лучше. Она хотела...       Она хотела невозможного, верно? Как и всегда.       ...Лю Хуа закрыла глаза, глубоко вздохнула и резким ударом лишила Лань Цижэня чувств. Кто-то ахнул. В следующее мгновение сильный толчок сбил её с ног, и она оказалась прижата к земле.       — Позаботьтесь о Цижэне! — крикнул Цинхэн-цзюнь лекарям.       — С ним всё хорошо. Я просто его вырубила, — произнесла она пугающе спокойно.       Впрочем, она не ждала, что он ей поверит. Подняв взгляд, она увидела его лицо — мокрое от слез, но полное решимости. Губы сжаты в нитку. Руки держат её мертвой хваткой. Он не отпустит. Это конец.       — Не двигайся, — предупредил он. — Или я...       — А куда мне идти? — сухо усмехнулась она.       Та, кто лишил её дома, мертва. Лю Хуа не ожидала, что её будут раздирать такие противоречивые чувства. Ощущение завершенности смешивалось с зияющей пустотой. Она достигла цели, которая держала её на плаву все эти годы, ради которой она выживала. Но теперь... ради чего жить дальше? Какой смысл в существовании ради самого существования?       Она смотрела на искаженное болью лицо Цинхэн-цзюня и гадала: выглядела ли она так же в тот день, когда потеряла всё? Её рука сама собой потянулась к его щеке. И, несмотря на предупреждения и угрозы, он позволил ей коснуться себя. Он не ударил.       «Он слишком любит тебя, чтобы переступить черту», — поняла она, и сердце болезненно сжалось. Даже сейчас, посреди грязи и горя, он был прекрасен. Это было несправедливо. Так несправедливо.       — Всё хорошо. Ты можешь отомстить за них. Убей меня, — прошептала она.       Так будет честно. Она свершила месть и отняла у него самое дорогое. Справедливо, если он ответит тем же. Темная, уродливая часть её души ликовала от мысли, что он тоже станет монстром, как она. Что так они станут равны и смогут понять друг друга. Другая же часть надеялась, что в этом акте возмездия он, как и она, обретет покой.       Но Цинхэн-цзюнь закрыл глаза и прижался лбом к её лбу.       — Наставник однажды сказал мне: хороший Глава Клана всегда должен думать о живых больше, чем о мертвых.       — Может, хватит слушать советы убийцы? Начни думать своей головой.       Он открыл глаза. На губах играла самая печальная улыбка, какую она когда-либо видела.       — Возможно, ты права.       И тут её словно ударило: ведь теперь она тоже убийца. Он повернул голову. Посмотрел вслед брату, которого уводили лекари. Посмотрел на тело Наставника, которое уже начало заносить тонким слоем снега. А затем произнес громко и твердо:       — Кто-то должен прекратить требовать крови. Кто-то должен разорвать этот порочный круг.       — Вы не можете так поступить! — взревела толпа учеников.       — Она убила Наставника!       — Глава Клана, в этот скорбный час вы должны проявить твердость духа и поступить по справедливости... — увещевал лекарь.       — Накажите её! — выкрикнул кто-то.       Голоса становились всё громче, ярость толпы росла лавиной:       — Убейте её!       — Отомстите за Наставника!       — Исполните свой сыновний долг!       Толпа требовала крови. И по всем законам Цинхэн-цзюнь обязан был вынести смертный приговор здесь и сейчас. Но он молчал. Когда один из учеников, осмелев, подскочил к Лю Хуа и грубо схватил её за волосы, Цинхэн-цзюнь отреагировал мгновенно. Он рванулся вперед и с силой отшвырнул нападавшего.       — Не сметь её трогать!       В суматохе никто не заметил, как это случилось. Когда он прижимался лбом к её лбу, прощаясь, узел его лобной ленты ослаб, запутавшись в её волосах. Теперь же белая полоска шелка соскользнула и упала ей на грудь. Увидев это, Цинхэн-цзюнь замер. А затем, прежде чем Лю Хуа успела осознать происходящее, он схватил ленту и одним движением накрепко связал свое запястье с её запястьем. Толпа ахнула. Возмущение сменилось шоком.       Лю Хуа лишь успела подумать, что это весьма странный способ заковать преступницу в кандалы, как Цинхэн-цзюнь объявил:       — Этим я объявляю, что она теперь моя жена; любой, кто нападет на неё, будет отвечать передо мной.       К горлу Лю Хуа подкатила тошнота.       Она не верила своим ушам. Сколько раз нужно повторить, что им не суждено быть вместе? Что она его не любит? Когда же он наконец услышит и поймет? Но тут он посмотрел на неё. Она перехватила его взгляд, увидела выражение его лица и... Ох.       На этот раз он понял послание.       Это она тешила себя иллюзиями. Это её сердце пропустило удар.       А в следующее мгновение Цинхэн-цзюнь ударил её, лишая чувств, и мир погрузился во тьму.       

***

      Следующие несколько дней слились для Лю Хуа в одно сплошное мутное пятно. Она очнулась в небольшой комнате. Рядом, погруженный в медитацию, сидел Цинхэн-цзюнь. Когда она спросила, зачем он это сделал, зачем сохранил ей жизнь, он ответил коротко:       — Мне нужны ответы.       — Тебе не понравится правда.       — И всё же я хочу её услышать.       Больше он не сказал ни слова, вновь уйдя в медитацию. Лю Хуа не могла покинуть комнату, но Цинхэн-цзюнь выходил наружу. Не раз она слышала, как за дверью разгорались споры. Ученики требовали её казни, требовали её голову. Но каждый раз Цинхэн-цзюнь жестко осаждал их:       — Если вы убьете её сейчас, то станете такими же, как она. И никто никогда не узнает истины. Это дело требует справедливого суда.       Однажды она отчетливо услышала голос Лань Цижэня, полный отчаяния:       — Почему?! Почему ты веришь ей? Зачем вообще слушаешь её ложь? Ты знал Наставника всю жизнь, а эту девицу знаешь без году неделя! Ты же понимаешь, что Наставник никогда бы...       Но Цинхэн-цзюнь перебил его тихим шепотом:       — Ты помнишь тот день, когда Наставник вернулся с ночной охоты и сразу ушел в уединение, и отец запретил нам видеться с ним? Когда он вернулся с обрезанной лентой?       — Да...       — Я ослушался отца. Я пошел к Наставнику...       — Зачем? Ты нарушил запрет! Ты должен был уважать чужую волю. Когда кто-то уходит в затвор, мы проявляем любовь, не тревожа его...       — Я пошел, потому что в тот день Наставник ушел в затвор со словами, что больше не достоин нас учить. Он ушел, потому что отец приказал ему подумать над своим поведением в одиночестве...       — Наставник бы...       — Но так и было, Цижэнь. Так и было. И когда я вошел, он пытался это скрыть, но я видел, что он плакал. Он говорил мне, что был ужасным наставником. Слишком наивным. Слишком доверчивым. Говорил, что ему следовало быть строже, и что без его опеки мы выросли бы лучшими людьми. Мне пришлось утешать его! Это... это не похоже на поведение человека, который ни в чем не виноват.       — Но причина могла быть в чем угодно! Может, какой-то старый ученик оступился или погиб... Это не обязательно то самое! Ходили слухи, что Наставник потерял кого-то близкого на той ночной охоте. Наверняка дело в этом!       — А может быть, дело в том, в чем его обвиняет Сю... Лю Хуа. Вполне возможно, что она права. И я хочу знать правду. Я хочу знать, совершил ли человек, заменивший нам отца, страшное преступление. Разве ты не хочешь узнать, Цижэнь?       — Я... Я видел от Наставника только чудеса и доброту. А от твоей Лю Хуа я видел только зло. Она причинила зло тебе, разбила твое сердце, опозорила клан и убила Наставника. Я...       Он не сказал «нет». Но и «да» не сказал. На этом спор оборвался.       Видимо, Цинхэн-цзюню удалось убедить старейшин, потому что через несколько дней началось подобие суда. Спустя годы после трагедии они наконец-то начали расследование резни клана Сюэ и гибели семьи Лю Хуа. Впрочем, всё это больше походило на фарс, призванный обелить имя убийцы. Лю Хуа мутило всё это время. Ей хотелось вырвать прямо на этих почтенных старейшин, которые с умным видом тыкали в неё пальцами.       Её догадка подтвердилась: Лань Цзыцянь — это действительно её Учитель. Выяснилось, что много лет назад сама Лань И поручила ей тайную миссию — надзирать за кланом Сюэ. Это означало, что Учителю было уже далеко за сотню лет. Она исполняла свой долг до тех пор, пока предыдущий глава ордена — отец Лань Цижэня и Цинхэн-цзюня — не отозвал её обратно. В награду за долгую службу и «славные деяния» ей сразу же доверили роль главного наставника Облачных Глубин.       Это признание не исцелило рану. Напротив, оно лишь сильнее её разбередило. Конечно, в глубине души она и так всё знала, но получить подтверждение было невыносимо больно.       — А как же её преемник? — не удержалась Лю Хуа. — Она обещала, что кто-то заменит её и продолжит надзор за кланом Сюэ. Но никто так и не пришел.       — Нам ничего об этом неизвестно, — отрезали старейшины. — И мы здесь не для того, чтобы обсуждать решения Клана, а чтобы судить тебя. Ты убила одного из наших, утверждая, что он преступник. Объяснись.       И она рассказала правду. Обо всем, что случилось. На этот раз её слушали десятки свидетелей, включая Цинхэн-цзюня. Однако об Иньском Железе она старалась не упоминать, называя его просто «артефактом». Она не собиралась нарушать клятву клана Сюэ. Тайна и так уже стоила жизни её народу. Она не даст этим людям ни единой зацепки.       — Это правда? Мы вырезали целый клан? — потрясенно спросил Цинхэн-цзюнь. — Неужели мой отец отдал приказ...       Им хватило совести умолкнуть. Впрочем, ненадолго. Видимо, память о её семье и всем клане Сюэ стоила лишь минуты тишины — ровно столько, сколько тлеет палочка благовоний.       — В архивах действительно есть подобные приказы, — неохотно признал один из старейшин. — Но без пояснений. Судя по записям, решение исходило от Ордена Не. Вероятно, мы поддержали его в силу нашего союза.       — Я уверен, это была крайняя необходимость. Клан Сюэ создал Иньское Железо.       Цинхэн-цзюнь нахмурился, закусив губу. Лю Хуа поняла: он знает. Он знает, что такое Иньское Железо. Старейшина продолжил: — …и артефакт был осквернен темной энергией. Должно быть, клан Сюэ постигла та же участь. Наверняка они встали на путь Тьмы, и твой почтенный отец...       — Решил, что имеет право вершить судьбы, и перебил их всех? — с горечью закончил Цинхэн-цзюнь.       — Помни о сыновнем долге! — одернула его женщина-старейшина.       — А как же правило «Не убивать»?       — Запрещено убивать в Облачных Глубинах!       — Значит, за воротами Облачных Глубин убивать можно? — воскликнул он. — Тогда зачем мы устроили этот суд? Ведь она убила Наставника в лесу Цайи…       — Не усложняй ситуацию.       — Выходит, наши правила писаны только для удобства? Или вы сами решаете, когда их соблюдать? Правило «Не убивать» высекли на стене после смерти Лань И, именно из-за катастрофы с Иньским Железом! Это решение Совета Старейшин! Вы ставите под сомнение мудрость предков? Раз дело касалось Иньского Железа, мы должны были проявить двойную осторожность и не нарушать этот закон — хотя бы из уважения к прошлому!       — Цянсы, — произнес старейшина тоном доброго дедушка, объясняющего прописные истины несмышленому внуку. — Я уверен, у твоего отца были веские и праведные причины для такого поступка.       — Тогда назовите их! Я готов понять многое, я даже понял мотивы Лань И...       — Увы, мы не можем. Все, кто принимал это решение и участвовал в миссии, погибли от проклятия. Просто... в живых не осталось никого, кто мог бы рассказать о событиях того дня.       Лю Хуа фыркнула. Как удобно! Впрочем, это признание снова переключило всеобщее внимание на неё. Она пожала плечами и, не сдержав ядовитой улыбки, заявила:       — Да. Возможно, этому есть причина.       И она рассказала им о проклятии. Она даже начертила для них схему магического массива. Старейшины не заметили ошибки в начертании, их внимание приковала самая суть: Каждый, кто умер от проклятия, носил в сердце злобу и мстительные мысли. Для клана, построившего свою репутацию на безупречной праведности и чистоте помыслов, это было немыслимо.       — Не может быть! — возопил один из старейшин.       Цинхэн-цзюнь побледнел так, словно вот-вот лишится чувств.       — Но некоторые из умирающих точно не участвовали в той миссии! — возразил другой. — У нас есть списки всех участников резни!       — Поднять архивы! — скомандовал третий. — И позовите специалиста по проклятиям. Нужно расшифровать вот этот фрагмент, он написан слишком витиевато...       Они указывали пальцами именно на тот кусок, где была ошибка. Лю Хуа промолчала. Пусть думают, что хотят.       На несколько дней о Лю Хуа забыли, заперев её в комнате. Даже получив схему проклятия, они ничего не могли изменить. Остановить его невозможно. Оно будет косить ряды Ланей, пока не достигнет цели. Видимо, они это поняли. Потому что на следующем заседании суда тема проклятия и Иньского Железа больше не поднималась. Они сосредоточились только на её обвинении. В этот раз в зале присутствовал Лань Цижэнь. Он стоял далеко, очень далеко от брата, словно между ними пролегла пропасть. Он смерил Лю Хуа взглядом, полным ненависти:       — Ты утверждала, что у тебя есть доказательства вины Наставника. Где они? Если верить логике твоего проклятия, Наставник должен был быть помечен им. Но на его теле не было ни единого пятна!       Нет метки? Лю Хуа на мгновение опешила, но быстро нашла объяснение. Наставница была невероятно сильным заклинателем. Она прожила больше сотни лет, а выглядела едва за пятьдесят. Проклятия иногда дают осечку, если жертва значительно превосходит заклинателя в силе. Тот факт, что раньше проклятие работало безотказно — убивая даже глав кланов (вероятно, подпитанное силой Иньского Железа и самой бойней), — еще ничего не значил. Ни у кого из глав не было такого могущества, как у Наставницы.       Она пыталась объяснить, но Лань Цижэнь стоял на своем:       — Это не доказательство! Твое проклятие разрушает золотое ядро при первой же злобной мысли в адрес клана Сюэ. Уровень заклинательства тут ни при чем! Это доказывает лишь обратное: Наставник никогда в жизни не желал зла клану Сюэ! Его ядро было абсолютно чистым и нетронутым!       Лю Хуа рассмеялась. Какой абсурд! Учитель предала Сюэ, вырезала их под корень. Тогда она предъявила свой главный козырь. Когда она рассказала о ленте, найденной в мертвой руке отца, Цинхэн-цзюнь побелел как полотно.       — Ты что же, теперь обвиняешь Лань Цзыцяня еще и в порочной страсти к мужчинам?! — взревел один из старейшин. — Твоя наглость переходит все границы!       — Наставник как-то говорил мне, что в клане Лань не важно, кого ты любишь. И всё же...       Очередная ложь в копилку. Как же она устала от лицемерия Ланей. Во-первых, Наставник — не мужчина. Так что даже если бы она полюбила мужчину, это не сделало бы её «обрезанным рукавом». Во-вторых, её отец никогда, ни за что не предал бы мать. Вся эта байка про то, что он отрезал ленту и отдал любовнику — гнусная ложь, придуманная, чтобы скрыть убийство. И она прямо заявила об этом в лицо старейшинам.       — Возможно, у твоих родителей и Лань Цзыцяня была... особая договоренность. Откуда тебе знать? Родители обычно не обсуждают такие вещи с детьми, — мягко, почти участливо предположила пожилая старейшина.       Лю Хуа с негодованием отвергла это. Она бы знала. Она бы почувствовала. Учитель относилась к её семье — к отцу, к детям — так же ровно, как и ко всем остальным. Никакой особой страсти там не было. К счастью, тут в спор вступили другие старейшины, невольно подыграв ей:       — Путь самосовершенствования Наставника требовал сохранения абсолютной чистоты. Ему запрещено было пить вино и вступать в связи. Если бы он нарушил этот обет, то потерял бы значительную часть своей силы.       — Любовь не обязательно подразумевает совокупление, старейшина Чжу.       Старейшина Чжу поперхнулся от столь грубого слова. Лю Хуа едва сдержала злой смех. «Чистота», надо же. Значит, секс — это грязное табу, а массовая резня — вполне допустимое дело? Ну и шутки у вас.       — Но ты сама сказала, что он обучил тебя основам заклинательства, — заметил кто-то, указывая на неё пальцем.       Это ничего не доказывает, подумала Лю Хуа. Учитель учила бы кого угодно. Это была её страсть — учить. Именно поэтому её так любили в клане Сюэ.       — И где же эта лента, о которой ты говоришь? — спросил старейшина.       Лю Хуа растерянно моргнула. Когда она очнулась, ленты при ней не было. Она была уверена, что Лани конфисковали её вместе с мечом и остальным оружием. Но стоило ей заикнуться об этом, как они лишь презрительно фыркнули:       — Мы не находили у тебя ничего подобного.       — Значит, она осталась в лесу, на земле, — парировала она.       — Там мы тоже ничего не нашли.       Ярость захлестнула её, но удивления не было. Она бросила на Цинхэн-цзюня выразительный взгляд: «Вот оно, хваленое правосудие твоего клана. Теперь понимаешь, почему я не пошла в суд?» Конечно, она лукавила — даже будь суд справедливым, она бы не приняла его. Но сейчас они нагло лгали, скрывая улики. Цинхэн-цзюнь нахмурился:       — Ленты действительно нет?       — Ты сомневаешься в нас? — возмутился старейшина. — Ты веришь ей, а не нам? После того, как она уже лгала тебе? Ошибиться один раз — плохо, но наступать на те же грабли дважды — непростительно.       Цинхэн-цзюнь промолчал.       — Это всё, что у тебя есть? — снова обратился к ней старейшина.       — Он ударил меня мечом в грудь, когда напал в первый раз. Шрам остался. Можете измерить, — заявила она и, ничуть не смущаясь, распахнула ворот одеяния, обнажая грудь.       Цинхэн-цзюнь резко отвернулся. Зал взорвался возмущенными криками. Лю Хуа лишь усмехнулась их ханжеству. Стыдно должно быть им — ведь это их человек оставил этот след. Группа целителей, сгорая от неловкости, осмотрела шрам. Но их вердикт Лю Хуа не понравился:       — Это не меч Наставника. Клинок слишком узкий для стиля Лань. Больше похоже на оружие ковки Цзян или даже Вэнь.       Она покачала головой: — Она сменила меч! Специально, чтобы замести следы!       — То есть ты хочешь сказать, что убийца оставил на лбу ленту — главный символ клана, — но выбросил свой духовный меч, чтобы избежать подозрений? Меч, на формирование духа которого уходят годы?       Для Наставницы годы были пылью. Она была могущественным заклинателем, и 20 лет для неё были ничем. Лю Хуа знала это. И ради всех богов, почему они не могут называть её правильно?! Они строят из себя скорбящих, но даже не проявляют к покойной элементарного уважения, путая её пол!       — Ну так спросите об этом у её духа, — предложила она.       Она знала о знаменитой технике «Расспрос», которой славился клан Лань. Говорили, что ни один дух не может противиться зову гуциня и не способен солгать играющему. А если «Расспрос» не сработает, можно попробовать «Сопереживание». Однако её разумное предложение вызвало бурю гнева, особенно у Лань Цижэня.       — Как ты смеешь?! Ты же прекрасно знаешь, что это невозможно! Ты что-то сделала с его душой!       Лю Хуа нахмурилась: — Я ничего не делала с её душой.       — Сделала! Ты разбила ему сердце своими гнусными, беспочвенными обвинениями, и его душа раскололась! — в отчаянии выкрикнул Лань Цижэнь.       Лю Хуа понимала, что улыбаться сейчас неуместно, но не смогла сдержать мстительного восторга. Убийца её семьи умерла жалкой смертью, и теперь её душа уничтожена. Она никогда не переродится. Ну и что с того? Судите её. Ах да, вы уже судите! Она не удержалась от колкости:       — Может быть, душа раскололась от чувства вины?       — Наставник никогда не совершал зла!       — Совершала. Вы просто боитесь признать правду!       — Ты лжешь! Наставник невиновен, он не заслужил такой смерти! Ты убила невинного человека!       Лю Хуа рассмеялась, глядя прямо в глаза Лань Цижэню:       — Мои родители тоже были невинны. Ну как, каково это — когда у тебя несправедливо отнимают самого дорогого человека? Больно? Надеюсь, что больно.       Эти слова предназначались всему клану Лань, но ранили они только Цижэня. Подросток выскочил из зала, пряча покрасневшие глаза.       После этого суд зашел в тупик. Старейшины твердили одно и то же: доказательства Лю Хуа никуда не годятся.       — Твой рассказ доказывает лишь то, что Наставник присутствовал на месте резни. И только. Ты не видела лица того, кто убил главу Сюэ или твоего отца.       — А зачем еще ей там быть? — фыркнула Лю Хуа. — Любоваться пейзажами?       Сколько бы ни кричал Лань Цижэнь, Лю Хуа стояла на своем: Учитель виновна. Когда у Ланей закончились аргументы и ходить вокруг да около стало невозможно, они перешли к прямым обвинениям:       — Ты лгунья! Ты обманула нашего Главу, манипулировала им, воспользовалась его чувствами ради своих грязных целей! Ты приворожила его!       Эти слова задели её за живое. Раздраженная, она бросила им вызов:       — Я не просила его любви. Я отвергала его раз за разом. Спросите кого угодно! Примените ко мне «Расспрос» или «Сопереживание», мне плевать...       — Эти техники не работают на живых! — возмущенно выдохнули старейшины.       — Ой, да бросьте! Вы же всё равно спите и видите меня на плахе!       После этих слов Цинхэн-цзюнь молча вышел. Лю Хуа вернули в камеру. Несколько дней от него не было ни слуху ни духу. На суд её больше не вызывали. О приговоре молчали. Она просто... существовала. Сидела взаперти, глядя на бесконечный снегопад за окном. Время тянулось мучительно медленно. Впервые в жизни ей нечем было занять мысли. Она пыталась тренироваться. Поскольку духовные силы были запечатаны, она изнуряла себя обычными физическими упражнениями. Но и это вскоре надоело. В груди зияла новая дыра, заполненная пустотой. Эта боль отличалась от прежней, но мучила не меньше. Лю Хуа думала, что месть принесет освобождение. Видимо, она просчиталась. Снова.       — С математикой у меня всегда было хуже, чем у тебя, Мэймэй... — прошептала она в пустоту, обращаясь к мертвой сестре.       Однажды дверь открылась, и вошел Цинхэн-цзюнь. Одичавшая от одиночества и тишины, она злобно бросила:       — Ну что? Пришел исполнить супружеский долг?       Если он хочет сделать её своей женой по-настоящему, пусть делает это сейчас, пока её не казнили. Пусть это будет еще одним оскорблением от клана Лань. Впрочем... ей было почти всё равно. Раз уж умирать, так хоть узнать напоследок, каково это — когда тебя любят так. Тогда у них не останется сожалений. Он поймет, что любить её невозможно. А она избавится от своей дурацкой влюбленности перед смертью. Говорят, первая ночь редко бывает сказочной — она знала это по жалобам призрачных невест, за которыми охотилась. Может, разочарование освободит их обоих от этого наваждения.       Но Цянсы замер, а затем медленно покачал головой.       — Я... Ты при всех предельно ясно выразила свое отношение ко мне. Старейшины всё слышали. Я пальцем тебя не трону.       — Тогда зачем ты на мне женился?       На его лице отразилась мука. — Я хотел спасти тебя. Это был единственный выход, который пришел мне в голову в тот миг.       Помолчав, он добавил: — Мне следовало позволить тебе взять меня в заложники и сбежать. Но я...       Он закрыл глаза и закусил губу. Лю Хуа знала это чувство. Точно так же она чувствовала себя, когда он вложил ей в руку нефритовый жетон и позвал в Облачные Глубины. Несмотря на свою решимость, несмотря на то, что она знала, чем всё кончится, она тогда дала слабину.       — Прости меня, — пробормотал он срывающимся голосом. — Я хотел ответов... Я не хотел терять еще одного близкого человека... Я хотел разорвать этот круг боли.       Она рассмеялась, хотя его отказ резанул по сердцу. Её гнев вырвался на волю. Лишившись цели, он бил вслепую. Она ненавидела Цянсы за то, что он дал ей надежду — надежду на то, что он сможет полюбить её, несмотря ни на что. И себя она ненавидела за эти мысли. Они оба идиоты. Пора это прекратить.       — Какой еще круг боли? У меня никого не осталось! Если бы я умерла, никто бы не стал мстить за меня! В этом и суть! Со мной бы всё и закончилось! Тебе не нужно было геройствовать!       Это была лишь отговорка, да к тому же бессмысленная. Сидя взаперти, она много думала. Да, она всё еще боялась смерти, но зачем тащить его на дно за собой? Её война была с Наставницей, а не с ним. Причинять боль Цинхэн-цзюню имело смысл лишь тогда, когда Наставница могла это видеть. А теперь? Её нет. Она ушла. Ушла, ушла, ушла навсегда. Он не заслуживает этих страданий.       Цинхэн-цзюнь посмотрел на неё. В его взгляде читалась лишь жалость. Исчезло обожание. Исчезла любовь — по крайней мере, она на это надеялась. Лю Хуа нанесла последний удар, чтобы сжечь мосты окончательно:       — К тому же, я не жилец.       Она закатала рукав, обнажая проклятую метку. Пятно было небольшим — оно росло медленнее, чем она ожидала, — но всё же заметно увеличилось с того дня, как появилось.       Цинхэн-цзюнь промолчал. Глаза его расширились. Он подался вперед, протянул руку. Пальцы почти коснулись её кожи, но в последний миг дрогнули и сжались в кулак. Он не посмел.       — Это... не родимое пятно?       Она горько рассмеялась. Пожалуй, пока это пятно еще могло сойти за родимое. Но скоро всё изменится.       — Это проклятие. Я не жилец. Видишь? Так что возвращайся в свой лицемерный клан. Пусть они спрячут всё: резню, проклятие, меня... Пусть казнят меня. Мне уже всё равно. Я добилась того, чего хотела.       «Пожалуйста, просто уйди. Дай мне умереть в одиночестве. Не надо этих улыбок, не давай мне ложной надежды. Мне страшно умирать. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Хватит пытаться склеить те осколки, в которые я превратилась». Она так и не повернулась к нему. Но уже у самого порога услышала его тихий шепот:       — А я — нет.       Дверь закрылась.       

***

      Цинхэн-цзюнь — или теперь ей стоило называть его Цянсы, раз уж они женаты? — оказался самым упрямым человеком на свете. Мало того, что он проигнорировал её советы, он решил пустить под откос и собственную жизнь. Лань Цижэнь ворвался к ней в камеру и обвинил в том, что брат решил уйти в пожизненный затвор вместе с ней. Именно такой приговор вынесли старейшины — пожизненное заточение. Но Цинхэн-цзюнь заявил, что разделит с ней эту кару. Он объявил, что трагедия случилась по его недосмотру, а поскольку она его жена, он обязан нести этот крест вместе с ней...       — Он поклялся, что не выйдет, пока мы не обелим либо твое имя, либо имя Наставника! Да что там обелять?! — кричал Цижэнь.       Как ни прискорбно, Лю Хуа была согласна с ним. Всё кончено. Слова сказаны, дела сделаны. Свидетели мертвы, улики уничтожены или потеряны. Пустота. Каждый останется при своем мнении, и ничего уже не изменить.       — Ты дурак, — сказала она Цинхэн-цзюню, когда он привел её в новый дом, который построил (или приказал построить) для их заточения.       Это была красивая тюрьма. Но всё же тюрьма.       — Прости меня, — тихо ответил он.       В первую же ночь в этом доме, где он поселился по соседству, она услышала сквозь стену его рыдания. Лю Хуа отвернулась к стене, накрыла голову подушкой, пытаясь заглушить звуки, но чувство вины уже заполнило дыру в груди до краев.       — Прости меня, — шептала она в подушку, снова и снова.       Как бы она хотела найти путь, где её месть свершилась бы, а он остался невредим. Но такого пути не было. А теперь жалеть поздно. Грустно признавать, но гнев был её топливом так долго, что стал безусловным рефлексом. «Брось меня! Почему ты не уходишь? Ты сам делаешь себя несчастным, хотя никто тебя не просил! Уж точно не я! Думаешь, я скажу спасибо? Думаешь, полюблю в ответ? Думаешь, сможешь меня починить? Никто не сможет! Ты просто сломаешься, как я! Идиот! Идиот! Идиот!»       Какой же ты идиот.       Дни складывались в недели, недели расплывались в месяцы. А она всё сидела взаперти.       Зимой гостей почти не бывает. А те редкие посетители, что приходят, обычно направляются прямиком к дому Цинхэн-цзюня, минуя её жилище. Ему носят еду, книги. Лишь пару раз она видела ту самую маленькую ученицу из лазарета — неуклюжую девочку, которую встречала много месяцев назад. Девочка выглядела болезненной и смотрела на неё огромными испуганными глазами. Но, несмотря на страх, она положила перед дверью свиток и пропищала:       — Если вам что-нибудь понадобится — книга или музыкальный инструмент — просто напишите здесь. Мы постараемся вам это достать.       — Я вообще-то заключенная, ты в курсе? — напомнила Лю Хуа.       — Да. Но Наставник говорил, что тюрьмы нужны, чтобы изолировать опасных людей и защитить от них невиновных. Это не камера пыток. Вы не должны здесь страдать.       Эта философия ставила Лю Хуа в тупик. Снова эти мудрые изречения Наставника. Жаль, что сама она не следовала своим советам.       — И чем же мне тогда заниматься? Думать над своим поведением?       — Для этого существует «уединение», — серьезно ответила девочка, нахмурившись. — А вас приговорили к пожизненному. Так что вам это ни к чему. Люди уходят в уединение, чтобы подумать и вернуться. А вы возвращаться не должны.       Её анализ ситуации был таким бесхитростным и простым, что резал по живому. Но Лю Хуа оценила эту честность и своеобразную доброту.       — Разве ты не любила своего Наставника? Разве ты не должна меня ненавидеть? — всё же спросила она.       Девочка посмотрела на неё с жалостью:       — Наставнику больше не больно. Он умер, а мертвые не страдают. Зато сейчас грустно вам. Нельзя ненавидеть тех, кто страдает. Им нужно помогать. Это правильно.       Эту девчонку сожрут живьем, если она будет жалеть каждого встречного, даже тех, кто этого не заслуживает. Но она была права: Лю Хуа было грустно. И одиноко. И она была слаба. Эта неуклюжая малышка была единственной живой душой, кто с ней разговаривал; остальные смотрели сквозь неё, как через пустое место. Поэтому Лю Хуа позволила ей думать, что угодно, просто наслаждаясь вниманием. Пусть девочка будет полезна.       — Можешь принести мне принадлежности для письма? Побольше, — попросила она.       Девочка принесла. И Лю Хуа начала писать. Поначалу она пробовала слагать стихи, но вдохновение быстро иссякло. Как писать о красоте жизни, если она её не видит? А писать о мерзости бытия — значит лишь глубже погружаться в депрессию и упиваться собственным горем. Однако письмо помогало убить время. Поэтому она заставляла себя писать. Писала что угодно, пока не заканчивались бумага и тушь, и не приходилось просить добавки.       К сожалению, неуклюжая ученица появлялась редко. Из обрывков разговоров других адептов Лю Хуа поняла: девочку отправляют сюда лишь в наказание за провинности. Поэтому большую часть времени она была совершенно одна.       Поначалу ей казалось, что она сойдет с ума в этой клетке. Запертая в четырех стенах, лишенная возможности тренироваться или сбежать, она была обречена лишь думать. Думать и смотреть в лицо содеянному. Чтобы не потерять рассудок, она начала записывать наследие клана Сюэ — всё, что хранила её память. Это было единственное, о чем она могла писать безопасно, не рискуя скатиться в безумие. Иногда ей становилось легче, она смирялась и не жалела о прошлом. Но временами она ненавидела за это и себя, и свой клан. В такие моменты приходили сомнения. И это было страшнее всего.       Всё всегда начиналось с одного и того же вопроса: почему след от меча не совпал? Она вспоминала аргументы, звучавшие на суде, и ненавидела их за то, что в них был смысл. Зачем Наставнику беречь ленту на лбу, но менять духовный меч?       Затем мысли текли дальше: а что, если у отца, матери и Учителя была тайная договоренность? Она перебирала в памяти все мелкие детали, все теплые моменты общения родителей, и гадала: было ли там что-то романтическое? Неужели она проглядела? Была настолько слепа? Вполне возможно. Ведь предательства Учителя она тоже не заметила. И финал всегда был один: что если ты убила невиновного? Прямо как проклятие? Она думала о боли, которую причинила Лань Цянсы и его брату. Если она ошиблась, значит, настоящий убийца отца жив и на свободе. А у неё нет ни зацепок, ни шансов до него добраться. Она отказывалась верить в это. Она не сможет с этим жить. Она не сможет посмотреть в глаза семье на том свете или Цинхэн-цзюню на этом. Ради собственного рассудка она должна быть права. Она обязана верить в виновность Учителя и гнать прочь любые сомнения.       Эти мысли были опасны. Они превращали гнев в боль, боль в тоску, а тоску в черное отчаяние. В такие моменты ей хотелось броситься в снежную бурю и позволить зиме забрать её. Но она этого не делала. Потому что каждый раз её останавливал страх смерти. Она не понимала почему. У неё ничего не осталось. Цель достигнута. Будущего нет. Почему она всё еще цепляется за жизнь? Почему ей не хватает смелости покончить с собой, прежде чем проклятие убьет её как предательницу собственной семьи? Как бы она хотела быть храбрее.       По ночам она иногда слышала Цинхэн-цзюня и чувствовала, что он переживает то же самое. Днем приходил Лань Цижэнь — единственный, кому хватало смелости или упрямства носить им еду в любую погоду. Во время его визитов часто слышались крики.       Сначала Цянсы пытался рассказывать ей о расследовании дела Учителя. Он говорил, что тело предали земле, что они разбирают вещи покойной, ищут улики, хоть что-то, что могло бы пролить свет... Но, увидев выражение её лица, он замолкал и переводил тему на сухие факты. Они допросили двоих умирающих от проклятия — единственных выживших участников той резни.       — Они рассказали, что прибыли с делегацией для переговоров. Наставница пыталась вразумить Главу Сюэ, но безуспешно. Потом они поняли, что клан собирается передать Иньское Железо Вэням, и приняли решение уничтожить Сюэ. Наставница вела отряд. Когда с Сюэ было покончено и они убедились, что Железо надежно спрятано, они повернули назад в Облачные Глубины... Но дальше показания расходятся. Один утверждает, что они уже уходили, когда услышали шум атаки на лагерь торговцев. Другой говорит, что был приказ зачистить торговцев на случай, если там укрылись выжившие Сюэ… Возможно... возможно, Наставница пыталась вернуться и остановить резню, а твой отец напал на неё, решив, что она враг, и...       — Как удобно! — язвительно перебила Лю Хуа. — Теперь во всем виноват мой отец? Тот самый, которого убили? Я не хочу слышать продолжение, — добавила она глухо.       Цинхэн-цзюнь замолчал. Больше он никогда не заговаривал с ней о Наставнике.       Лю Хуа чувствовала вину. Ведь он предлагал ей говорить о её погибшей семье, признавался, что ему самому нужно вспоминать усопших, чтобы пережить горе. Но она не могла. Она не могла слушать дифирамбы человеку, которого ненавидела всей душой. Человеку, которого убила. Она панически боялась услышать, что расследование оправдало Наставницу. Что на её руках кровь невиновного — кровь члена семьи. Она не могла допустить даже мысли об этом. Поэтому она упрямо стояла на своем. Наставница предала Сюэ и убила её отца. Лю Хуа предала Цинхэн-цзюня и убила Наставницу. Око за око.       И всё же ей было больно смотреть, как угасает Цянсы. Некогда сильный и пышущий здоровьем, теперь он исхудал и осунулся. Исчезла его лучезарная улыбка, погас свет в глазах. И виновата в этом была она. Поэтому однажды она решилась:       — Я не сильна в технике Расспроса... Но твои старейшины не выказывали Наставнику особого уважения... Я полагаю, они призывали её дух, используя её «мертвое» имя...       Цинхэн-цзюнь вскинул голову. Лю Хуа отвела взгляд.       — Может быть, поэтому она и не ответила на их зов.       — Но у них и не было другого имени... — растерянно проговорил он. — Когда мы встретились, она велела звать себя просто «Учителем». Она хотела быть только Учителем и никем иным.       — Тогда так и поступи. Позови её: «Учитель».       Это было единственное, что она могла для него сделать — подарить надежду. Надежду на то, что его любимая Наставница не исчезла бесследно. Что если Цинхэн-цзюнь проживет достаточно долго, он сможет встретить её в следующей жизни. Лю Хуа ненавидела эту мысль. Но видеть, как он угасает день за днем, было еще невыносимее. Это было её безмолвное извинение, раз уж у неё не хватало духу попросить прощения вслух. Учитель ушла. Хватит с Лю Хуа причинять боль и сеять хаос.       После этого она часто слышала по ночам звуки гуциня. Странные, разрозненные ноты, не складывающиеся в мелодию — «Расспрос». Видимо, на зов никто не отвечал, потому что он продолжал играть ночь за ночью. Сердце Лю Хуа разрывалось, когда она слышала, как музыка становится всё более отчаянной, умоляющей. «Прошу, прошу, ответь мне. Не оставляй меня одного наедине с сомнениями», — казалось, кричали струны.       Учитель молчала. Конечно. С чего бы ей отвечать? Она чудовище, предательница. Она предала Сюэ, предала торговцев — какое ей дело до чувств Лань Цянсы? Однажды ночью Лю Хуа решила, что с неё хватит. И тихо насвистала ноту в ответ. «Я не такой монстр, как ты», — подумала она. Она знала, что не должна этого делать. Нельзя давать ему ложную надежду. Нельзя идти на поводу у своей привязанности. Но она не хотела, чтобы Цянсы страдал. Не хотела, чтобы он чувствовал себя брошенным. Когда-то о нем говорили, что он не выносит мысли о том, что кто-то — будь то человек или мстительный призрак — умирает в одиночестве. Он заслуживал такого же отношения. И раз больше некому, это сделает она.       Так всё и началось. Всю зиму они говорили на языке музыки. Она выучила ноты «Расспроса» и пела ему в ответ, пока он играл. Эти звуки заполняли пустоту и тишину их заточения. В этой музыке были слова, которые они не могли произнести вслух. Слова, что лежали глубже обид и оскорблений, дальше вины и извинений. Слова, для которых не придумано названий.       Это напоминало ей тот день на канале, на лодке. Тот миг близости теперь казался таким далеким. «Я была счастлива тогда», — поняла она. И той ночью она плакала, спрашивая себя: «Почему я не решилась на тот прыжок? Почему не выбрала его?» Но она гнала эти мысли прочь. Это прошлое. Оно ушло безвозвратно. Она упустила свой шанс. И даже если бы всё повторилось, она не была уверена, что поступила бы иначе. Если бы Наставница снова оказалась перед ней, она бы снова ударила её ножом. Она мало ударила её, когда могла. Она настолько слаба. Как и в тот день, когда её решимость растаяла от прикосновения к нефритовому жетону. Она слаба. И, кажется, такой и останется.       Жизнь стала сносной благодаря песням. Да, первые дни она бесновалась от гнева, выла в подушку и крушила мебель, сходя с ума от тишины... Но снег растаял, пришла весна, и ей стало легче. Появился ритм жизни: тренировки, записи воспоминаний клана Сюэ, еда, редкие встречи с неуклюжей ученицей и разговоры с Цянсы через песню. Не так уж много, но это помогало держаться.       Она как-то спросила Цянсы о смысле «уединения» и теперь вынуждена была признать: в этом есть польза. Заточение заставило её встретиться лицом к лицу с тем, что она так долго прятала в глубине души. С мыслями о семье, о горе, о её привычке решать всё через гнев.       Она всегда выбирала гнев. Всегда. Она фокусировала все эмоции на одной цели, на одной мишени. Сначала это был отец, запретивший ей путь заклинателя. Потом, после резни, она возненавидела убийцу. Она даже боролась с ненавистью к самому клану Сюэ. Такова её природа. Теперь она это понимала. Впрочем, знание не давало силы измениться. Уединение лечило, но еще больше — калечило.       Теперь она понимала свою природу, видела все свои изъяны. Посреди ночи, когда гнев закипал в жилах, ей приходилось прилагать титанические усилия, чтобы не найти для него новую мишень. Она не хотела ненавидеть Цянсы. Но иногда ненавидела. За его дурацкий план спасения, за идиотскую идею с женитьбой, которая лишь продлила её агонию. Она боролась с этим чувством. Выигрывала битвы, но проигрывала войну. Ей нужно было ненавидеть кого-то. Выбор был невелик: Цянсы, она сама или клан Лань. Она выбрала ненавидеть клан.       С приходом весны стало легче. Она вернулась к старому способу убегать от бед — занимать руки делом, чтобы заглушить мысли. Далеко уходить было нельзя — в землю был врыт барьер, от которого она теряла сознание при попытке пересечь черту. Но сад был в её распоряжении. Она решила засадить его цветами. Горечавками. Синими, как одежды Ланей.       — Я думал, ты любишь красные лилии, маки и хризантемы, — заметил Цянсы, когда бутоны распустились. Они видели друг друга из окон, но редко говорили напрямую. Язык музыки давался им легче — он лучше передавал чувства.       — Я солгала, — призналась она. — Я использовала те цветы, чтобы отравить вас. Их пыльца подавляет духовные силы. Прости.       И всё же, даже ослабленная ядом, Наставница оказалась сильнее. И он тоже.       Цянсы промолчал. Он просто отвернулся и вернулся к медитации. Той ночью она слышала, как он плакал и крушил мебель в своем доме. В такие моменты ей отчаянно хотелось пойти к нему. Обнять, прижать к себе, утешить. Но она сомневалась, что он позволит. Сомневалась, что он этого хочет. На его месте она бы возненавидела себя. Она искренне не понимала, почему он до сих пор этого не сделал. Через несколько дней, пропалывая грядки, она сказала:       — У горечавок много целебных свойств. Они помогают от тоски, лечат желудок и многое другое. Я могла бы заварить тебе отвар. Не яд, честное слово.       — Ты поэтому их посадила?       — Нет. Просто горечавки любят горную почву. И мне они нравятся. Мне нравится синий цвет... Она замялась. Хватит с них лжи и недомолвок. Она была должна ему хотя бы правду. — И еще потому, что среди синих горечавок на хорошей земле иногда вырастают желтые цветы. Они похожи на горечавку, но это не она. Они ядовиты.       — Ты снова собираешься кого-то убить? Отравить меня?       Он посмотрел на неё, и в его взгляде читалось: «Если ты выйдешь, ты продолжишь убивать?» Она отвела глаза. Она не могла ответить ни «да», ни «нет». Она сама не знала. Но было больно осознавать, что он допускает мысль, будто она может убить и его. Она ненавидела клан Лань за их ложь, за сокрытие преступлений, за тайну проклятия. За то, что они заперли своего Главу, чья вина была лишь в том, что он полюбил не ту женщину. Но его самого она не ненавидела. Не могла, как ни старалась.       — Я хочу иметь выбор, — наконец произнесла она. — Я не хочу умереть от проклятия, как предательница своего рода.       У неё не осталось целей. Осталось лишь существование. Она была слишком напугана, чтобы покончить с собой прямо сейчас, а Лани не могли её казнить из-за защиты мужа. Она не знала, наберется ли она смелости в будущем. Может быть, никогда. Но она хотела знать, что у неё есть выход. Если она когда-нибудь решится. Это была единственная свобода, которая ей осталась.       Цинхэн-цзюнь промолчал. Но и запрещать ей сажать горечавки не стал. Лю Хуа расценила это как молчаливое согласие.       Вскоре Лань Цижэнь снова навестил брата. На этот раз он даже не пытался понизить голос, чтобы она не услышала:       — Проклятие остановилось. Впервые с момента его появления новых жертв нет.       Лю Хуа не знала, что Лани вели такой учет, но, честно говоря, на суде она почти не слушала их претензии. Когда она пыталась объяснить природу проклятия, они лишь тыкали в неё пальцами, называя убийцей. Кричали, что на её совести сотни жизней, а не только жизнь Наставника, и требовали казни. Пугали войной, которая начнется, если мир узнает, что Лани укрыли виновницу проклятия и выдали её замуж за Главу. Она пропускала этот бред мимо ушей.       Неужели они всерьез убедили себя, что это Лю Хуа управляет проклятием? Что оно остановилось только благодаря её заточению? Они что, разучились читать простейшие магические схемы?       — Проклятие исчезло, потому что все виновники резни мертвы! — крикнула она из своего дома, пытаясь оправдаться.       И ведь всё сходилось идеально. Она убила Наставницу, и спустя пару месяцев мор прекратился. Разве это не лучшее доказательство вины Наставницы? Доказательство того, что Лю Хуа была права? Эта мысль должна была успокоить её совесть. Но Лань Цижэнь, разумеется, видел всё иначе:       — Сразу после убийства Наставника было зафиксировано два новых случая. Смерти прекратились лишь тогда, когда тебя посадили под замок.       Он впился взглядом в брата:       — Какие еще доказательства тебе нужны? Она виновна! Брось её, прекрати этот фарс и возвращайся к нам!       Но Цинхэн-цзюнь не слушал. Он не вернулся. Позже, в их музыкальном диалоге, она спросила его «почему». Мелодия его гуциня ответила: «Как я могу верить их словам? Неужели люди и правда перестали умирать? Они лгали мне раньше. Лгали, лгали и лгали... Все лгут. Я больше не знаю, кому верить».       Она не знала, что ему ответить. Да и имело ли это значение? Ведь она тоже ему лгала.