Строим дом

      Ситуация резко ухудшилась, когда однажды она увидела, как Лань Цижэнь снова бежит к дому брата. Это было привычное зрелище — юноша часто приходил в их уединение. Лю Хуа полагала, что, взяв на себя обязанности Главы, он нуждался в советах брата. А может, клан Лань просто отказывался признавать приговор и продолжал считать Цинхэн-цзюня лидером, несмотря на заточение. Она бы не удивилась.       Но чего она не ожидала, так это услышать рыдания, доносящиеся из-за стены вскоре после его прихода. Делать ей было нечего, а не слушать — трудно. Поэтому она слушала. Картина была неполной, но суть она уловила: клан Лань пытается заставить Лань Цижэня жениться. Они давят на юношу, который еще даже не прошел церемонию совершеннолетия. Требуют, чтобы он не только тащил на себе груз власти вместо брата, но и произвел на свет наследника. И он был в ужасе.*       К горлу подкатила желчь. Старейшины Лань! Вот уж воистину — праведники! Кучка лицемеров, живущих в вечном отрицании. Лю Хуа поймала себя на старой привычке осуждать и попыталась подавить гнев.       Она так и не сблизилась с Цижэнем. Не позволяла себе этого до предательства, а после — рана, которую она ему нанесла, была слишком глубока. Зимой Цянсы сказал ей, что они с Цижэнем в чем-то очень похожи. Тогда она не поняла. Но поняла сейчас.       Она никогда не испытывала потребности в муже, детях или семье. Она даже смеялась над сестрой, когда Лю Мэй мечтала об этом. Лю Хуа думала, что любила раньше, но ошибалась. Теперь она знала правду. Вероятно, ей немного нравился Сюэ Хэй. И ей, безусловно, нравится Цянсы. Но… не в том смысле. Не так, как принято. Бродячие заклинатели часто жаловались на одиночество, и ей казалось, она их понимает. Но, возможно, они вкладывали в это слово иной смысл. Возможно, им не хватало того, в чем она никогда не нуждалась. Она не была против поцелуев. Иногда, вспоминая улыбку Цянсы, сияние его глаз, она чувствовала порыв поцеловать его, чтобы стереть боль с его лица, разгладить морщины на лбу… Но она одергивала себя. Это чувство рождалось из вины, а не из желания.       Лю Хуа с ужасом ждала решения Цянсы. Что он сделает ради брата? Когда-то она думала, что будет рада, если они переспят. Думала, что это поможет им обоим перегореть и избавиться от наваждения. К тому же, тогда она надеялась на скорую казнь, которая освободила бы его. Но теперь… теперь ей было страшно. Ей придется жить с этим. Ему придется жить с этим. И последствия этого действия будут необратимы. Последствия — это живой человек. Ребенок.       Она никогда не хотела семьи — это была мечта Лю Мэй. Он не хотел спать с ней — он делал это ради брата. Это была катастрофа, которая вот-вот разразится. Она совершила достаточно ошибок в жизни, чтобы узнать еще одну в лицо.       Весь день она мучилась мыслями «а что, если». Она убедила себя, что Цянсы придет той же ночью. Но он не пришел. Ему потребовалось три дня, чтобы набраться смелости.       — Ты как-то сказала, что не любишь меня. Это всё еще так? — спросил он.       — Да, — ответила она. И это была правда. Она всё еще не любила его достаточно сильно. Если бы ей снова дали выбор, она бы снова причинила ему боль и убила бы его Учителя.       Пока она испытывала такие чувства, назвать это любовью было бы неправильно. Было бы подлостью заставлять его верить в эту ложь, когда ложь и так разрушала его жизнь. Она больше никогда не будет ему лгать.       Лицо Цянсы потемнело, кулаки сжались на коленях.       — Я знаю, я обещал, что никогда не коснусь тебя против воли. Что этот брак — лишь фикция, способ спасти твою жизнь. Но…       Он замолчал, подбирая слова.       — Я… — Он зажмурился, глубоко вдохнул. А когда снова открыл глаза, она уже знала, что он скажет. — Я не могу позволить, чтобы мои поступки и дальше вредили моему брату.       Слышать это было больно. В какой-то степени она его понимала. Она сама причинила ему боль, она не отрицала этого. Она ранила его намеренно, использовала его. И в каком-то смысле казалось справедливым, что он платит ей той же монетой. Часть её сознания считала, что она это заслужила. Но другая часть испытывала отвращение и горечь предательства. Она думала о нем лучше. Она надеялась, что он заботится о ней достаточно, чтобы даже не помышлять о таком. Что он сдержит слово. А еще одна часть шептала: «Он не любит тебя настолько сильно, чтобы прыгнуть в бездну вместе с тобой».       Конечно. Разве могла она сравниться с его семьей? С родным братом?       — Значит, ты выбрал брата, а не меня.       Она поступила так же, выбрав месть вместо него. Она это понимала. Просто до этого момента Лань Цянсы всегда выбирал её, вопреки всему, потому что говорил о любви. Теперь она увидела границы этой любви. Цянсы сухо усмехнулся:       — Почему с вами двумя всегда так? Почему всегда нужно выбирать одну сторону и отвергать другую? — Он покачал головой и твердо сказал: — Да. Если хочешь, считай так. Брат никогда меня не предавал. Я не могу так с ним поступить.       Значит, так тому и быть. Лю Хуа словно выпала из реальности. Она так упорно боролась с влечением к нему, отказывалась использовать женские чары для манипуляций, не желая терять себя. Не то чтобы она так уж дорожила своей невинностью, но для той девочки, которой она была когда-то, было важно стать заклинателем, а не чьей-то невестой. Что ж, заклинателем она стала. А теперь стала и невестой. В самом извращенном смысле. Её заставили трижды поклониться, прежде чем запереть здесь.       Хотела ли она этого? С Цинхэн-цзюнем? Она честно не знала. Раньше, перед лицом смерти, она хотела. Как трусиха. И, возможно, хотела бы и сейчас, если бы между ними не стояли кровь и предательство. Если бы не было последствий. Если бы он шел на это не по принуждению долга. Но стереть прошлое невозможно. Фантазии приятны, но нереальны. А реальность такова: будут последствия. Это разрушит то, кем она была. Это разрушит его. Ей было хорошо с ним в те месяцы, когда они почти ухаживали друг за другом, но не совсем. А сейчас ей было тошно. Может, это эгоистично — менять мнение, но ведь он никогда не знал о её желании, верно? Она всегда притворялась недоступной. Так что отказ не должен его удивить. Он должен ожидать отказа! Он никогда не узнает, что однажды она хотела быть с ним. Она унесет эту тайну с собой.       — А если я откажусь ложиться с тобой? Откажусь вынашивать твоих наследников? Что ты сделаешь? Изнасилуешь меня?       У Цянсы хватило совести признать:       — Да.       Она прикусила губу, сдерживая горькую, безумную ухмылку. Она не знала, смеяться ей или плакать. Это было больно.       — Ты ведь понимаешь: даже если я сейчас скажу «да», это всё равно будет изнасилованием. Потому что выбора ты мне не оставил.       — Да.       Он понимал. Это хорошо. Он не сможет спрятаться за красивыми оправданиями, не сможет отрицать суть. Губы Лю Хуа растянулись в болезненном оскале, от которого сводило скулы. Гнев полыхнул в груди адским пламенем. Она злилась на себя — за то, что чувствовала к нему раньше, и за то, что теперь, когда всё изменилось, она этого не хотела. Она позволила гневу найти новую мишень. Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела эту ситуацию. Ненавидела весь мир.       — Что ж, полагаю, вы, Лани, все одинаковые, — с горечью бросила она.       Цянсы — нет, Цинхэн-цзюнь — моргнул. Его плечи бессильно опустились, признавая поражение.       — Похоже, что так.       Она позволила ему сделать то, что он хотел. Выбора у неё всё равно не было. Возможно, когда-то давно она и мечтала об этом. Но не сейчас.       — Вам не нужно смотреть на это… — произнес голос с тихой печалью, и воспоминание растворилось в темноте.       

***

      Всё, что они с таким трудом построили за зиму и весну, рассыпалось в прах. Теперь они почти не разговаривали. Иногда она специально называла его «мужем», чтобы напомнить, что он делает, когда ей казалось, что он забывает о том, что берет её силой. Он извинялся, но продолжал приходить по ночам. И она вновь погружалась в пучину гнева и ненависти.       Темная сторона её души была довольна. Как и с болью, которая со временем притуплялась, она начала находить в этих ночах извращенное удовольствие. Это заставляло её ненавидеть себя еще сильнее, и, чтобы не сойти с ума, она перенаправляла эту ненависть на Цинхэн-цзюня. Это приносило мрачное удовлетворение: у неё снова была цель. И на этот раз её гнев был законным, обоснованным, как и её месть. Виноват был он. В её сознании чаши весов наконец выровнялись. Раньше она ранила его, теперь он ранил её. Раньше она жила с чувством вины, теперь пришла его очередь просить прощения. Теперь они квиты. В их общей беде виновата не только она. Ответственность легла на обоих.       Но та часть её, что еще сохранила человечность, была в ужасе от этих мыслей и от всего происходящего.       Она забеременела быстро. К счастью, физически она переносила это легко. Но как только стало ясно, что она носит наследника, Цинхэн-цзюнь перестал приходить. Он всё еще играл на гуцине, и иногда она отвечала ему песней или свистом, но его окно теперь всегда было закрыто. Он прятался, сгорая от стыда.       Может, оно и к лучшему. Она тоже не хотела его видеть. Она вообще никого не хотела видеть. При виде людей ей казалось, что её тело больше ей не принадлежит. Они отняли у неё всё — семью, свободу, даже её саму. Она ненавидела их. Они только и делали, что отнимали.       Лекари Лань стали приходить регулярно — первые официальные посетители в её заточении. Но приходили они не ради неё, а ради наследника. Гнев внутри неё рос вместе с животом. Как удачно они выбрали момент, правда? Дождались, пока проклятие остановится, чтобы оно не передалось драгоценному потомству!       Когда Лань Цижэнь наконец пришел с извинениями, она сорвалась. Она рассмеялась ему в лицо, горько и зло. Если Цинхэн-цзюню не спрятаться за оправданиями, то и Цижэню она спуска не даст! О чем он думал? Действительно ли это была ошибка? А может, он манипулировал братом, чтобы отомстить ей чужими руками?       — Я не виню тебя. Я понимаю жажду мести, — ядовито бросила она. — Мы с тобой одного поля ягоды.       Лань Цижэнь пулей вылетел за дверь и больше не возвращался. Позже, лежа без сна в темноте, она пожалела о своих словах. Неужели он правда манипулировал братом? Или он просто был напуганным мальчишкой? Почему она такая жестокая?       Почему они все такие? Почему всё так больно? Месть должна была поставить точку, должна была прекратить эту боль.       По крайней мере, физически беременность протекала легко. Но по ночам её разум метался в агонии. Она отвыкла от людей. Она ненавидела прикосновения, но всем было плевать на её чувства. Их заботило лишь благополучие наследника. Она — убийца, так какая разница, нравится ли ей, когда её бесцеремонно ощупывают и осматривают? Ей повезло, что она вообще жива, шептались они за спиной.       Она часто думала о той маленькой девочке, что осмелилась заговорить с ней. Её присылали сюда в наказание, так что Лю Хуа стоило бы радоваться её отсутствию — значит, с девочкой всё хорошо… Но ей не хватало того единственного человека, кто не смотрел на неё с презрением. Кто не считал её вещью, которую можно использовать, пока не сломается. Однажды она спросила о ней. Старый главный целитель ответил сухо:       — У неё случилось искажение Ци.       И больше ни слова. Лю Хуа застыла, оглушенная странным чувством горя. Так они поступают со своими детьми? И этому клану она собирается подарить наследника?       Иногда она гладила свой живот — со смесью изумления и страха. Она никогда не планировала стать матерью и сомневалась, что из неё выйдет толк. Это была мечта Лю Мэй, не её. Но Лю Мэй мертва, а она жива. И Лю Хуа решила, что попытается — за сестру. Наверное, именно этого хотели бы для неё родители, вместо пути заклинателя. Даже если она не хотела этого ребенка, она вдруг поняла, что хочет, чтобы его любили так же сильно, как когда-то любили её. Хочет, чтобы он знал о своих бабушке и дедушке. Она вспомнила слова Цинхэн-цзюня на лодке в Цайи: те, кого мы потеряли, продолжают жить в нас, в наших жестах, в наших мыслях. И это передастся её детям, и так будет всегда. Она хотела в это верить. Хотела, чтобы её семья выжила хотя бы так. Так она думала в хорошие дни.       В плохие дни она вспоминала, что этот ребенок будет Ланем. Что его вырастят как Ланя, как наследника. И что помешает старейшинам сделать с ним то же, что они сделали с Цинхэн-цзюнем? Что помешает им лгать? Манипулировать? Давить? Сломить волю побоями и промыть мозги, заставляя верить в собственную непогрешимость и праведность, которой нет и в помине?       Я. Это буду я, клялась она в такие ночи, когда страх не давал уснуть.       Лань Хуань появился на свет в самом начале осени, с первым листопадом. Имя ему уже выбрал Цинхэн-цзюнь — она узнала об этом, когда целитель показывал младенца коллегам. Роды прошли легко, как и беременность. Словно маленький мальчик знал, сколько испытаний ждет его впереди, и старался не причинять лишних проблем уже сейчас. Она долго любовалась его крошечными пальчиками на ногах, тем, как его ручка сжимает её палец, и выражением абсолютного покоя на его личике.       Он был прекрасен.       Лю Хуа никогда не хотела быть матерью. Ей было плевать на детей, она даже на сына Чжана, своего кузена, почти не смотрела. Она не понимала, почему люди умиляются этим сморщенным комочкам, которые даже не могут себя обслужить. Но стоило ей увидеть своего ребенка, как её накрыла волна абсолютной любви. Жизнь Лю Хуа опустела в тот миг, когда свершилась месть. Она умерла в день резни, во всех смыслах, кроме физического. Без цели, без ориентиров, с ревущим пламенем гнева в груди, она огрызалась на весь мир. Но теперь… о, теперь Лань Хуань сотворил маленькое чудо. Он превратил этот гнев во что-то новое, теплое и нежное. В радость.       — Прямо как крошечное золотое ядро, — прошептала она, прижимая его к сердцу.       Даже Цинхэн-цзюнь в свои лучшие времена, с его сияющей улыбкой и обожанием во взгляде, никогда не дарил ей такого чувства. В те несколько месяцев они были почти счастливы. И это «почти» было ключевым словом. Но здесь и сейчас? Лю Хуа была по-настоящему счастлива.       Она уже видела будущее. Видела, как растет этот кроха. Она мечтала научить его говорить, ходить, владеть мечом! Она хотела, чтобы он улыбался — так, как разучился улыбаться его отец. Она хотела рассказать ему о своей семье и с нетерпением ждала, на кого он будет похож. Будущее перестало быть пустым, как этот дом-тюрьма. Её дни больше не были рутиной из сна, еды и записей о клане Сюэ. Жизнь наполнилась сюрпризами и открытиями.       Она уснула, прижимая малыша к себе. А когда проснулась — Лань Хуаня не было. Страшная догадка пришла не сразу. Нет, он не упал с кровати, не закатился в угол. Его забрали. Слуги Лань.       Рассудок помутился. Лю Хуа, забыв про усталость и магический барьер, бросилась к двери. Удар, темнота. Очнулась она снова в постели. Рядом сидел Цянсы, что-то говорил с тревогой в голосе, но она не понимала слов. Ей было плевать. Она была уверена: он с ними заодно. Это он приказал отобрать ребенка, чтобы его не воспитывала убийца. Ведь он не хотел Лань Хуаня! Он согласился только ради долга, ради Лань Цижэня. Она оттолкнула его и закричала:       — Верни его! Верни! Ты уже отнял у меня семью, тебе мало?! Зачем ты снова меня грабишь? Верни моего ребенка! Неужели он решил забрать у неё абсолютно всё?       Глаза Цинхэн-цзюня расширились от такого обвинения, лицо мгновенно окаменело.       — Не двигайся, — приказал он тоном, напомнившим тот день в лесу. — Я принесу его обратно.       Он ушел. Она ждала. Часами. Грудь налилась болью — кормить было некого. Где Лань Хуань? Заботятся ли о нем? Как о нем могут заботиться те, кто отдал самого Цинхэн-цзюня и Цижэня на воспитание убийце? Неужели история повторится? Разве они не могут просто вернуть ей сына? Она будет лучшей матерью! Спустилась ночь, но она боялась сомкнуть глаз. Боялась, что войдут и заберут последнее. У неё ничего не осталось, но страх был иррационален. Лишь на рассвете Цинхэн-цзюнь вернулся. На руках он держал Лань Хуаня.       Она кинулась к нему, выхватила ребенка, смеясь и рыдая одновременно. Бедный малыш захныкал от тряски, и она принялась покрывать его личико невесомыми поцелуями, утешая. Прошло немало времени, прежде чем она поверила: Лань Хуань здесь. Он останется. Никто его не украдет. Только тогда она оторвала взгляд от сына и посмотрела на мужа.       — Что случилось?       Лицо Цинхэн-цзюня было холодным, словно высеченным из камня.       — Неважно. Это больше не повторится.       Она поняла всё без слов. Клан Лань решил, что может просто забрать ребенка и отдать кормилицам. Она прижала сына к груди еще крепче.       — Ты можешь гарантировать, что они не заберут его снова? — потребовала она.       Ему потребовалась целая ночь, чтобы вернуть их новорожденного сына! Уверенность Цинхэн-цзюня рассыпалась в прах, и он смог лишь пробормотать:       — Я постараюсь.       Этого было мало. Ей нужны были гарантии. Но это было всё, что он мог предложить. Повисла тишина. Лю Хуа вдруг осознала, что видит его впервые за девять месяцев. И он впервые видит своего сына. Часть её души противилась тому, чтобы показывать ему ребенка — после всего, что он сделал. Вдруг он ранит Лань Хуаня так же, как ранил её?       «А вдруг ты ранишь малыша так же, как ранила его отца?» — ехидно шепнул внутренний голос.       Когда-то давно, в лодке в Цайи, Цинхэн-цзюнь показался ей человеком, созданным для семьи. Он говорил о матери, о надежде, о том, что любимые продолжают жить в своих потомках. И сегодня он вернул ей сына. Если быть честной, это был первый добрый поступок по отношению к ней за очень долгое время. Ей так хотелось вернуть то ощущение тепла, вернуть частичку себя прежней. Потому что от той Лю Хуа почти ничего не осталось.       И она сделала первый шаг. Она протянула ему сына:       — Хочешь подержать его?       Цинхэн-цзюнь посмотрел на младенца. Его взгляд скользнул по крошечному тельцу, пальцы дрогнули, почти потянувшись навстречу. Да, он нес его сюда на руках, но сейчас всё было иначе. Это было предложение мира. Перемирие. Безмолвная просьба: «Давай дадим нам шанс». Но потом он поднял глаза на Лю Хуа. И лицо его померкло.       — Нет.       Он встал и, не сказав больше ни слова, ушел в свой дом. Он оставил их одних. Лань Хуань тихо захныкал на руках у матери, словно уже понимал, что его бросили. Дом вдруг показался огромным и пустым. А она почувствовала себя такой маленькой и одинокой.       Сначала Лю Хуа оцепенела от удивления. А потом пришла боль. «Так вот что ты чувствовал в тот день? Когда я бросила тебя на лестнице в Облачных Глубинах после твоего признания?» К счастью — или к несчастью — печаль не задержалась надолго. Старые демоны взяли своё, и на смену боли пришла привычная ярость.       Она крепче прижала Лань Хуаня к груди и зашептала ему на ушко ласковым, укачивающим голосом:       — Всё хорошо, А-Хуань. Если мы одни, значит, нам никто и не нужен. Мы справимся сами.       Но в глубине души она знала: как бы она ни старалась, есть место, которое она никогда не сможет заполнить вместо отца. Так же, как никогда не исчезнет дыра в её груди, хранящая память обо всех её потерях. Но она будет пытаться. Потому что упрямства ей не занимать.       Что говорила Учитель когда-то давным-давно, в той жизни, что кажется теперь совершенно чужой?       Ах да: «Она не отступит, пока не потерпит полный крах».       Что ж, она снова докажет им, что они ошибались. Лю Хуа всегда лучше всего проявляла себя в борьбе. Ей нужна битва, чтобы чувствовать себя живой. Она смогла стать заклинателем наперекор судьбе и всем запретам. А значит, она сможет стать и хорошей матерью для этого крохи. Он того стоит.       

***

      Лань Хуань рос на удивление спокойным ребенком — настоящим маленьким благословением. И, как и его отец, он был очень эмоционален. Лю Хуа любила его больше жизни. Теперь она по-настоящему понимала слова своего отца: «Ты для меня — всё». Лань Хуань обожал хватать её за волосы, и его заливистый смех заполнял пустоту её жилища. Регулярно приходили целители, чтобы осмотреть ребенка, а заодно проверяли и проклятие Лю Хуа. Оно прогрессировало медленно, но верно. Метки на руках и ногах разрастались, отнимая силу и ослабляя мышцы, но, как с неудовольствием отмечали лекари, жизненно важные органы пока не были задеты. Лю Хуа чувствовала: они надеялись на её скорую смерть, чтобы не пришлось оспаривать власть Цинхэн-цзюня ради опеки над наследником. Ей доставляло удовольствие разочаровывать их и усложнять им жизнь. Пока ребенок был слишком мал и уязвим, они не могли его забрать.       Но она знала: как только опасный возраст минет, Лань Хуаня станут забирать всё чаще, чтобы обучить правилам ордена, а потом и вовсе отнимут. Часть её души выла от ярости, но другая испытывала облегчение — сын не будет заперт в этой клетке вместе с ними. Он увидит мир. Главное, чтобы она успела научить его главному: никогда не доверять клану слепо. Лань Цижэнь уже начал наведываться, принося книги для племянника.       Он задерживался ненадолго, наблюдал, как малыш ползает, сухо справлялся о здоровье. Разговоры у них… не клеились. Всё всегда заканчивалось одинаково: кто-то из них отпускал колкость, и Цижэнь уходил. Но всякий раз возвращался снова.       Лю Хуа подозревала, что он ходит только потому, что не доверяет ей безопасность племянника. И это было справедливо. Она не смогла защитить тех, кого любила раньше, и она причинила Цижэню много зла. Она понимала его гнев и приняла бы его, если бы он не пытался лицемерить и отрицать очевидное, как истинный Лань. Но сейчас ей было достаточно просто доказывать ему, что он ошибается. Она была хорошей матерью. А её мальчик был идеален. По крайней мере, Цянсы нашел в себе силы признать свои ошибки и отбросить оправдания.       Сейчас Лю Хуа было плевать на клан Лань. Впервые в жизни она отпустила гнев и выбрала счастье. Она следила за каждым движением сына, восхищаясь каждой мелочью. Дом наполнился самодельными игрушками: тряпичный мячик, за которым он ползал, крошечная бамбуковая флейта, чтобы он мог «подыгрывать» отцу. Приходилось только следить, чтобы он не ел цветы — уж слишком он их любил.       Его первым словом стало, конечно же, «Мамочка» (хотя звучало это скорее как «мами»), и они часами ворковали друг с другом. Во время одной из таких игр, когда она пыталась научить Лань Хуаня новым словам, её горло внезапно пересохло. Слова застряли на губах. Сначала она удивилась и попробовала снова — но безуспешно. И снова. И снова. Она не могла произнести ни звука. Губы были словно склеены невидимой силой.       Она не могла рассказать Лань Хуаню о своей семье. История была словно запечатана у неё внутри. Вне себя от ярости, она сунула сыну игрушку и бросилась к дому мужа, неистово колотя в дверь. Музыка смолкла. Звук гуциня стал таким привычным фоном её жизни, что она заметила его отсутствие, лишь когда он прервался. Дверь открылась. На пороге стоял Цянсы. Он изменился. Она не видела его уже год. Он выглядел лучше, чем в ту первую страшную зиму, но определенно хуже, чем до зачатия ребенка.       Но Лю Хуа ожесточила свое сердце. Она пришла не жалеть его.       — Я не могу говорить о… — начала она и осеклась.       Он вопросительно поднял бровь.       — Их имена! — выкрикнула она. — Я даже не могу назвать их имена! Я не могу сказать сыну, что у меня были…       В его глазах мелькнуло понимание, но лицо осталось непроницаемым. Он кивнул:       — Это Высшее Заклинание Молчания клана Лань. Оно наложено на всех, кто замешан в этой истории. Мы не можем допустить утечки информации. Это грозит войной.       — Да с кем мне здесь болтать?! Я же в тюрьме!       — Это было условие старейшин. Только так тебе позволили оставить ребенка. Они не хотели, чтобы ты порочила клан в глазах А-Хуаня.       — Это не порочащие слухи, если это правда! И при чем тут мои… — она задохнулась от гнева, когда невидимая сила снова заткнула ей рот, но упрямо закончила: — …при чем тут они?!       Цянсы вздохнул. И впервые за всё время он встал против неё:       — Твоя семья — причина, по которой ты совершила то, что совершила. Как это может быть не при чем?       — А-Хуань имеет право знать о своих…       — А я хотел, чтобы моих детей учил Наставник!       Он замолчал, лицо его исказила гримаса боли. Лю Хуа взревела:       — Она убийца! — Как у него вообще язык повернулся сказать такое? Как он мог желать, чтобы их ребенка учила…       — Как и ты! — резко оборвал он её.       Она отшатнулась, не успев даже перевести дух.       — Если я не имею права прятаться за оправданиями, то и ты тоже, — безжалостно добавил он. — Живи с этим. Вы обе — убийцы.       Он закрыл дверь, но она успела услышать его шепот:       — И всё же, несмотря ни на что, я люблю вас обеих. В этом моё преступление.       Она знала это. Она не была слепой и давно приняла тот факт, что месть за родителей превратит её в убийцу, в такое же чудовище. Но впервые эту голую правду швырнули ей прямо в лицо. Нет, неправда. Это уже звучало на суде. Но впервые это произнес близкий ей человек. Ей нечего было возразить. Потому что это была правда. Горькая, страшная правда. И всё же, как несправедливо, что её сын никогда не узнает половину своего наследия! Разве не так должна была выжить память о её семье? Как ей смириться с тем, что он будет знать только о лицемерных праведниках Лань и ничего — о клане Сюэ, о караванах, о торговцах, о людях, за которых она отдала душу?..       С бурей чувств в груди она вернулась в дом. Лань Хуань уже добрался до тушечницы и успел перепачкать всё вокруг. Она бросилась отмывать его ручки, пока он не потянул их в рот, и вдруг её взгляд упал на бумагу. А если написать? Сработает ли это? Ведь она могла записывать техники клана Сюэ. Она вспомнила стопку бумаг, спрятанную в тайнике под полом у кровати. Она попробовала. Не вышло. Руки не слушались так же, как и язык. Смысл ускользал, блокируя движения кисти. На бумаге оставались лишь уродливые чернильные кляксы. В бешенстве и отчаянии она отшвырнула кисть прочь.       И попробовала снова на следующий день.       Лань Хуань смотрел на неё, чувствуя неладное. Он приложил крошечную ладошку к её щеке:       — Не надо, мамочка. Не надо, — строго скомандовал он.       Она поняла: он просил её не плакать. Она улыбнулась сквозь боль, целуя его пальчики, и загнала печаль глубоко внутрь. Но сдаваться она не собиралась — когда это она сдавалась? Она пыталась найти лазейку, обойти заклятие молчания.       Но и это было тщетно. Она не могла написать «моя сестра» вместо «твоя тетя». Она не могла сочинить сказку-аллегорию. Она могла сказать «кто-то», «один мальчик» или «девочка», но описать само событие было невозможно. В итоге она смогла лишь сказать А-Хуаню:       — Я знала одного мальчика, у которого был голос точь-в-точь как у тебя.       Это было так далеко от правды, которую она хотела донести… Когда Лань Хуань задавал вопросы, она не могла объяснить большего. Хотела она того или нет, это сводило её с ума. Не успело Лань Хуаню исполниться два года, как эта невозможность говорить стала её наваждением. Ситуацию усугубил визит Лань Цижэня. В сопровождении старейшин он явился к ней в дом и объявил, что скоро Лань Хуань должен покинуть её и жить с ними.       — Он уже достаточно взрослый. Пора начинать его обучение пути заклинателя, — таково было их оправдание.       Она попыталась возразить, назвав вещи своими именами, но они лишь цеплялись за эту жалкую отговорку. Лишенная духовных сил, она не могла с ними сражаться. Она попыталась пригрозить, что Цянсы этого не допустит, но старейшины лишь презрительно фыркнули, торжествуя:       — Его голос здесь больше ничего не значит. До тех пор, пока он не докажет, что способен заботиться о ребенке, клан считает его непригодным для воспитания. Мы забираем наследника под свою опеку.       Она помнила это правило. То самое, которым руководствовался отец Цянсы. Лю Хуа судорожно вздохнула. Вопреки всему, у неё защемило сердце от боли за своего глупого мужа. В тот день, рассказывая о «мудрости» отца, он улыбался, но она видела по его позе, как глубоко его ранило то решение. А теперь его заставляли поступить так же со своим сыном. Она знала: за два года он ни разу не взглянул на Лань Хуаня, ни разу не взял его на руки. Она не понимала, как он может сопротивляться, как может отвергать их маленькое благословение. И всё же… он прилежно играл каждый день. И всякий раз, когда Лань Хуань дул в свою бамбуковую флейту, отец отвечал ему мелодией. Малышу было трудно объяснить, что слово «музыка» — это не имя его папы.       — Вы не можете так поступить, — прошептала она, глядя прямо на Лань Цижэня. На того самого человека, ради которого Лань Хуань вообще появился на свет. На единственного среди них, кто до сих пор не предал Лань Цянсы. — Ты не можешь так поступить, — повторила она.       Потому что если он это сделает, то Лань Цижэнь тоже предаст брата. И тогда у Цянсы не останется никого, кому можно верить. Он никогда не выйдет из своего заточения! Неужели они не понимают? Если они отнимут сына, ему не к кому будет возвращаться. Прямо как ей! Лань Цижэнь опустил глаза, хмурясь:       — Я тоже этого не хочу. Но я не смог оспорить решение старейшин. Этот закон применяется даже вопреки воле семьи, если того требует долг. Я пытался убедить брата выйти из уединения и бороться за право растить сына. Но он отказался.       «Почему?» — этот вопрос, должно быть, сорвался с её губ, потому что Цижэнь метнул в неё яростный взгляд:       — Действительно, почему. Почему он раз за разом выбирает тебя, а не кого-то другого — это выше моего понимания.       — Он бы мир перевернул ради тебя! — огрызнулась она.       Он разрушил их возможное счастье ради Лань Цижэня. Но Цижэнь этого не слышал и не хотел слышать. И она возненавидела его за это. Вся её обида на Цинхэн-цзюня нашла новую мишень.       Они забрали Лань Хуаня. Мальчик плакал так, как никогда в жизни, цепляясь за мать изо всех сил. Она тоже держала его до последнего, но в какой-то момент пришлось разжать руки, чтобы не причинить ему боль. Она шла за процессией до самой границы сада, до невидимого барьера, и стояла там, пока плач сына не затих вдали. Она хотела утешить его, крикнуть, чтобы он не боялся, что он обязательно вернется, что они скоро увидятся… Но слова застряли в горле. Она не была уверена, что это правда.       Долгое время она стояла одна в саду, позволяя слезам течь по щекам. Она была бессильна. Она не могла вернуть ребенка, не могла переступить черту, не потеряв сознание. Она не могла сражаться. Она пыталась быть идеальной матерью, пыталась доказать им, что от неё есть польза, что разлука принесет Лань Хуаню только вред. Но этого оказалось недостаточно. Она стояла и чувствовала, как гнев уступает место тоске и смирению. Наступила ночь. Поняв, что нельзя стоять здесь вечно, она побрела к дому. Но ноги сами привели её к двери мужа.       — Возвращайся, — сказала она через закрытую дверь. «Возвращайся в клан. Не сиди здесь со мной. Иди туда, где наш сын!» — молила она про себя. «Пожалуйста. Я знаю, ты потерял Цижэня, но теперь у тебя есть сын. Разве этого мало?» С рождением Лань Хуаня её мир перевернулся. Его счастье стало важнее её собственных нужд. Если бы она знала, что он в порядке, ей было бы этого достаточно.       Музыка смолкла. Она даже не заметила, что он играл что-то успокаивающее. Она слышала ноты, но хаос в голове мешал понять их смысл.       — Я не могу, — ответил он.       — Почему?       — Потому что я веду войну со старейшинами. Цижэнь не умеет с ними справляться, его не учили вести такие переговоры.       — Какие переговоры?!       — Они хотят запретить тебе видеться с А-Хуанем навсегда. Я настаивал, что ребенку нужна мать, но они отказали. Однако… пока я остаюсь в «уединении», по закону они обязаны присылать наследника ко мне. А пока он здесь, я могу сделать так, чтобы это время он проводил с тобой.       Лю Хуа потеряла дар речи.       — А как же ты? — спросила она. — Как же его отец?       — Я только испорчу его. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь.       Лю Хуа не знала, что ответить. Что он несет?       — Если я буду с ним, если буду его воспитывать… он научится у меня… я повлияю на него. Посмотри на меня. Я ужасный наставник. Ужасный пример. Ему это не нужно. Я не могу позволить, чтобы он стал таким, как я…       Это было… Она вспомнила слова Учителя, сказанные когда-то скорбящему ребенку. Слова, которые должны были помочь жить дальше, теперь тянули его на дно. Если бы он только открыл дверь… Если бы она могла видеть его лицо… Может быть, тогда… Но нет.       — Ты дурак, — прошептала она.       — Я знаю.       Это она разрушила всё, к чему прикасалась. И всё же Лань Хуань любил её. Цянсы любил её до сих пор. Он сам признался. В таких ситуациях логика бессильна — сердцу не прикажешь. Даже если он будет держаться в стороне, это ничего не изменит. Лань Хуань — его сын. Как бы Цянсы ни старался этого избежать, мальчик всё равно унаследует его черты. У него уже были отцовские глаза, отцовская улыбка! Против природы не попрешь. Так почему бы не выйти и не помочь сыну перенять хотя бы лучшие качества? Но когда она сказала ему об этом, Цянсы рассмеялся так, словно услышал самую смешную шутку в мире.       — Да! Пусть он унаследует мою наивность. Мое доброе сердце, из-за которого влюбляешься в тех, в кого нельзя. Пусть он считает себя сильным, а потом сломается при первой же ошибке! Пусть возьмет мою гениальность, которую все так превозносили! Таланты, из-за которых мне всю жизнь казалось, что другие слишком медлительны, но в решающий миг именно я оказался слепцом, который ничего не понял и опоздал! Пусть он заберет всё это и тоже разрушит свое будущее!       Лю Хуа захотелось дать ему пощечину.       — Пусть он унаследует твою способность сомневаться в том, что говорят другие! Твою веру в людей и готовность искать истину, даже если она идет вразрез с чувствами! Твою способность любить вопреки всему и видеть красоту там, где другие видят лишь грязь!       — Кто в здравом уме пожелает такого своему ребенку? Разве это принесет ему счастье?       Она пожелала бы. И одновременно нет. Она сама запуталась. Она хотела, чтобы он вышел, чтобы прислушался к голосу разума. Но он не слушал!       — Их терпение не вечно! Они поймут твою игру и сделают так, что Лань Хуань не сможет видеть даже тебя…       — Они уже знают, что это лишь предлог. Но они верят, что я рано или поздно сдамся. Они слишком горды и считают меня слабым. Они забывают об еще одном моем изъяне: я упрямее их всех, вместе взятых. Пока я не сдамся, они будут приводить его ко мне в надежде выиграть эту войну измором.       Он сухо усмехнулся.       — Мы и так украли у тебя слишком много.       Слезы подступили к горлу. Она прижалась лбом к деревянной двери, чувствуя полное поражение. Это она сделала с ним. Это она сломала его.       — Я тоже украла у тебя немало, — прошептала она.       Они замолчали. Им нечего было возвращать друг другу, кроме пустоты.       

***

      Поначалу А-Хуаню позволяли приходить дважды в неделю. Лань Цижэнь подводил его к дверям отца, но Цянсы не открывал до тех пор, пока не распахивалась дверь Лю Хуа и ребенок не бросался к ней в объятия. Лишь после этого Цинхэн-цзюнь впускал брата. Намек был прозрачнее некуда. Первое время Лань Хуань проводил весь день в слезах, не отпуская её ни на шаг. Отправлять его обратно было невыносимой мукой.       — Дядя тебя обижает? — спрашивала она, замирая.       — Нет, — шмыгал носом мальчик.       К счастью. Потому что если бы он ответил «да», ей пришлось бы найти способ выбраться и убить Цижэня.       К трем годам количество визитов сократили до четырех в месяц — раз в неделю. Она писала сыну письма, надеясь, что он будет читать их каждый день. Но передавать их удавалось редко, и послания копились стопками. Она была бессильна. Цинхэн-цзюнь проигрывал эту войну. Лань Цижэнь перестал даже подводить племянника к дверям брата — просто оставлял его в саду матери. Однажды он при ней даже назвал это «днем свидания с матерью».       Да, Цинхэн-цзюнь заставил их признать, что их оправдания были ложью. Но эта победа имела привкус горечи.       Лань Хуань больше не бежал к ней сломя голову. Теперь он шел чинно, оглядываясь на дядю. И лишь дойдя до Лю Хуа, он позволял себе просиять улыбкой, получив одобрительный кивок от Цижэня.       — Нельзя. Правила говорят. Дядя говорит, — объяснил Лань Хуань, когда она спросила, почему он не бежит. Потом он свернулся калачиком у неё на коленях. — Если я буду послушным, мне разрешат увидеть маму.       Сердце Лю Хуа сжалось. Она решила исполнить то, что обещала сама себе.       — В этом доме, — твердо сказала она сыну, — ты свободен от правил. Здесь правил нет. Здесь можно шуметь. Можно бегать. Можно делать всё, что делает тебя счастливым.       — Всё-всё? — спросил он с робкой надеждой в голосе.       — Всё-всё. Чего ты хочешь?       Лань Хуань задумался, нахмурив лобик, а потом выдал:       — Кататься по полу!       И они принялись кататься по полу — от одной стены к другой, заливаясь смехом.       Но вскоре Лю Хуа узнала страшную вещь: Заклинание Молчания сковывало только её, но не остальных членов клана. Это стало ясно в тот день, когда Лань Хуань вдруг спросил её с тревогой в голосе:       — Мама… ты убила наставника?       И, разумеется, она не могла защитить себя. Заклинание Молчания не давало ей и слова сказать в свое оправдание.       Едва за сыном закрылась дверь, она бросилась к дому мужа. Он не открывал на стук, поэтому она, стоя на пороге, громко и отчетливо выкрикнула всё, что узнала. Как только она замолчала, музыка оборвалась. Дверь отворилась. На лице Цянсы читалась глубокая тревога.       — Разве люди снаружи могут говорить об этом?       — А может, это твой братец просветил его? — горько прошептала она.       — Нет. Цижэнь поклялся, что никогда не скажет А-Хуаню ни одного дурного слова ни о тебе, ни обо мне.       — Он мог соврать.       Цянсы закусил губу и посмотрел на неё тяжелым, упрямым взглядом.       — Это против правил. Цижэня воспитывали так, чтобы он следовал правилам неукоснительно.       — А тебя разве нет?       Она сомневалась, что человек вообще на такое способен. Да и клан Лань уже не раз доказывал, что ради «благой цели» готов попрать любые принципы. Цянсы невесело хмыкнул.       — Я другой. Я должен чтить правила, но я также обязан уметь переписывать их или заменять, если возникнет нужда. Меня растили, чтобы я стал Главой Клана.       И вот к чему это привело.       — Никто не должен был говорить об этом. Все, кто знал правду, должны были быть…       Он не договорил, но она поняла: все должны были быть под заклятием. Стража? Целители? Старейшины, вершившие суд? Те, кто знал о проклятии и Учителе? Она не знала деталей и не могла спросить. Впрочем, ей было плевать на детали — её волновал только Лань Хуань.       — Что ж, кто-то всё-таки болтает, — в ярости бросила она.       Это было вопиюще несправедливо. Ей заткнули рот, лишив права защищаться перед собственным ребенком. Если ей нельзя говорить, то и остальным должно быть запрещено. Она смирилась со своим молчанием только потому, что верила: молчат все. Цянсы, похоже, тоже был в бешенстве.       — Я разберусь с этим, — отрезал он.       Он прошел мимо неё и шагнул за порог. Она заметила, как неуверенно он ступает. Его ноги, хоть и выглядели здоровыми, дрожали от слабости после долгих лет заточения. Ему пришлось несколько раз остановиться, чтобы отдышаться, и один раз его опасно качнуло.       Она кинулась к нему, боясь, что он упадет без чувств, но резко затормозила, наткнувшись на невидимую границу своей тюрьмы. Он был всего в паре шагов, но недосягаем.       — Ты тоже под барьером? — с тревогой крикнула она. Неужели они заперли и его в тот день, когда отобрали Лань Хуаня?       Цянсы дышал страшно: воздух со свистом вырывался из легких, он судорожно сжимал грудь, словно от невыносимой боли. Этот звук… он напомнил ей предсмертные хрипы Учителя, когда кинжал пробил ей горло. Она тянулась к нему, но барьер не пускал. Лицо мужа было белым как полотно. Он не мог говорить, лишь отрицательно мотнул головой: Нет.       — Тогда что с тобой?!       Он болен? Давно это началось? Насколько всё серьезно? Неужели Лань Хуань потеряет обоих родителей, как когда-то она сама? От этой мысли её сковал ледяной страх. Она не хотела, чтобы её сын стал сиротой так рано!       Наконец Лань Цянсы удалось совладать с приступом. Шатаясь, он поднялся на ноги.       — Ничего страшного, — прохрипел он. — Такое бывает, когда я… слишком много думаю. Я вернусь. Не волнуйся.       И он улыбнулся ей. Это была лишь бледная тень его прежней, сияющей улыбки, жалкие руины былого счастья. Но это была первая улыбка, которую он подарил ей добровольно за все эти годы. И на сердце у неё стало чуть теплее. Однако стоило ей вернуться в пустую комнату, как гнев снова поднял голову. Но на этот раз она решила направить его в иное русло. Превратить во что-то полезное. Во что-то великое. Пусть её духовные силы запечатаны, она придумает талисман, изобретет новый метод… Она найдет способ. И однажды, если Лань Хуань снова задаст свой вопрос, она не будет молчать.       Она села за работу над первым черновиком.       Три месяца спустя, когда Лань Хуаня привели на свидание, он с порога заявил:       — Мама, на стене высекли новое правило! Дядя сказал, это папа придумал.       — Правда? И какое же?       — «В Облачных Глубинах запрещено сплетничать!» — с широкой улыбкой отрапортовал Лань Хуань.       Она погладила его по голове, чувствуя, как болезненно сжалось сердце. Когда день подошел к концу, она повела Лань Хуаня к дяде. На этот раз Цянсы всё еще стоял в дверях. Завидев высокую фигуру отца, Лань Хуань тут же спрятался за юбку матери. Цянсы замер, дернулся было назад, явно намереваясь сбежать, но Цижэнь крепко схватил брата за руку, удерживая на месте.       Лю Хуа переглянулась с Лань Цижэнем. Впервые за всё время они почувствовали себя союзниками. Она присела рядом с сыном и прошептала:       — Твой отец придумал это правило специально для тебя. Это подарок. Почему бы тебе не поблагодарить его?       Лань Хуань неуверенно посмотрел на отца, потом перевел взгляд на дядю, ища поддержки.       — Прояви сыновнюю почтительность, — наставительно произнес Лань Цижэнь.       Лю Хуа закатила глаза. Педагогический талант Цижэня оставлял желать лучшего. Но, как ни странно, на Лань Хуаня это подействовало. Он робко шагнул вперед, всё еще цепляясь ручкой за мамину одежду, и отвесил крошечный, но безупречный поклон. Впервые они общались не через музыку. Мальчик подбирал слова и наконец выдал:       — Лань Хуань благодарит Отца за правило.       Цянсы кивнул в ответ, потом замялся. Лю Хуа смотрела на него, пытаясь взглядом передать ту поддержку, которую не смогла выразить тогда, через закрытую дверь. Он колебался, но в конце концов опустил глаза и произнес:       — Мгм. Дядя сказал, что ты прилежно учишь правила. Это хорошо. Продолжай так же.       Повисла тишина. Никто не знал, что говорить дальше. Лань Хуань выпрямился, сияя от гордости за похвалу. Тогда Цянсы, запинаясь от неловкости, пробормотал:       — Я… А-Хуань, ты хочешь чего-нибудь? Что-то, что сделало бы тебя счастливым?       Улыбка Лань Хуаня стала еще шире, и он без колебаний выпалил:       — Младшего братика!       Повисла тяжелая пауза. Лань Цижэнь, опешив, выпустил руку брата, и Цянсы тут же скрылся в доме, захлопнув дверь. Лю Хуа застыла, ошеломленная этой просьбой. Она даже не допускала такой мысли — ведь она прекрасно понимала, что им с Цянсы придется сделать, чтобы зачать снова. Но… Ей нравилось быть беременной. Ей нравилось растить Лань Хуаня. Эти два года с ребенком на руках она почти не чувствовала одиночества. Она вспомнила своих братьев и сестер, вспомнила даже Лань Цижэня… И подумала: что ж, она бы очень хотела, чтобы у Лань Хуаня был родной человек. Брат или сестра, на которого можно опереться.       Она коснулась пальцами метки на руке, понимая, что её время на исходе. Когда она уйдет, а Цянсы так и не решится заговорить с сыном, когда рядом останется лишь Лань Цижэнь, открывающий рот только изречения ради сухих правил… не станет ли Лань Хуаню невыносимо одиноко?       Она не желала сыну такой участи. Она слишком хорошо знала, как жжется одиночество — по годам своих скитаний и по дням в этой клетке. Лишь после рождения Лань Хуаня она почти перестала замечать бег времени.       Она хотела, чтобы у него был младший брат.       

***

      После истории со слухами Цянсы начал понемногу оттаивать. Они снова общались — если не лично, то на языке музыки. В основном говорили о Лань Хуане, старательно обходя острые углы. Язык нот не предполагал полутонов, и, возможно, именно поэтому им было так легко: в музыке труднее солгать или ошибиться. Но это она не могла выразить мелодией. Горло сжимало при одной мысли о нужной ноте. Она знала, что не сможет издать ни звука.       Поэтому она снова постучала в его дверь. В этот раз он не просто открыл, но и впустил её к себе. Это было непривычно. Странно. Цянсы казался воплощением смирения — так, словно он заранее знал, за чем она пришла. И Лю Хуа не стала ходить вокруг да около. Но, услышав её просьбу, Цянсы тут же отрезал:       — Нет.       — Почему?       Он посмотрел на неё — в его глазах читались мука и полное замешательство.       — Тогда ты этого не хотела.       — Но я хочу сейчас, — ответила она.       Она и сама себе удивлялась, но это было правдой. Нельзя сказать, что зачатие Лань Хуаня принесло ей одни страдания. Поначалу — да, но со временем она начала получать удовольствие от процесса, ведь с запечатанными силами забеременеть с первого раза было непросто. Она по-прежнему считала это насилием; то, что тело в итоге отозвалось, не отменяло того факта, что её принудили. Это лишь доказывало её силу и умение выживать.       — Но это было преступлением, — настаивал Цянсы.       — Это было преступлением тогда, потому что меня лишили выбора, — объяснила она и ему, и самой себе.       Может, поэтому сейчас она была не против. Даже почти желала этого. Быть может, это помогло бы им наконец прийти к миру.       — Но у тебя и сейчас его нет. Твое положение не изменилось.       Лю Хуа сердито хмыкнула. Значит, он слеп. Изменилось всё. Изменилась она.       — Ты не прав. Тогда тебе был нужен наследник. Теперь он у тебя есть. Никто не заставляет меня рожать снова. Но я хочу. У меня есть выбор. И этот выбор даешь мне ты.       Она осеклась, внезапно осознав нечто очень важное.       — Ты сам-то этого не хочешь?       Неужели теперь она принуждала его? Как бы сильно ей ни хотелось подарить А-Хуаню брата или сестру… она не была уверена, что сможет и дальше причинять ему боль. То, что было между ними, нельзя было назвать любовью — не тогда, когда она использовала его, а он раз за разом игнорировал её волю. И всё же между ними зародилось нечто хрупкое, чему она не знала имени. Она не любила его достаточно, чтобы в прошлом бросить всё и сбежать с ним, но теперь она любила его достаточно, чтобы не навязывать ему это против воли.       — Если ты не хочешь, я не стану заставлять, — произнесла она, чувствуя, что ему нужно это услышать.       — Я заставил тебя однажды. Будет честно, если и ты заставишь меня, — ответил он, не поднимая глаз.       Эта логика была ей до боли знакома, но впервые она услышала, сколько в этих словах бессмыслицы, сколько в них изъянов и пораженчества. Она не смогла сдержать горькой усмешки:       — Кто-то ведь должен разорвать этот круг боли, тебе не кажется?       Она гадала: куда делся её гнев? Когда он испарился? Она точно знала, что он еще был в ней, когда родился Лань Хуань, но мальчик постепенно источил его, пока не осталась лишь тонкая нить неприязни к клану Лань. Прошлое не изменить, и они никогда не перестанут просить друг у друга прощения, но, возможно, они могли бы начать говорить…       Цянсы поднял голову, словно прочитав её мысли, и улыбнулся:       — Спасибо.       Воспоминание обрывается, но голос продолжает:       — Тебя хотели, А-Чжань, никогда не забывай об этом. И ты, А-Хуань… знай: пусть сначала всё было иначе, сейчас ты — самый желанный ребенок на свете. Любовь — штука переменчивая. Я знаю, вам, с вашей кровью Ланей, трудно это осознать, но любовь не обязана всегда быть печальной. Её можно потерять, но её можно и обрести со временем. То, что ты ненавидел когда-то, ты можешь полюбить позже. Хотя бывает и так, что человек никогда не меняет своего мнения. Осознание того, что перемены возможны, что мы с твоим отцом можем встретиться на полпути, дало мне то, чего мне так не хватало до вашего появления: надежду.       

***

      Вторая беременность далась Лю Хуа гораздо тяжелее первой; её постоянно преследовала дурнота. Было в этом нечто ироничное: ребенок, навязанный ей силой, вел себя в утробе смирно, словно проявляя милосердие, в то время как дитя, которое она сама пожелала на этот раз, без конца толкалось и ворочалось.       Лекари считали, что виной всему проклятие — оно прогрессировало, хоть и не так быстро, как им хотелось. Лю Хуа видела их досаду из-за того, что она всё никак не умрет, и это её искренне радовало. Они следили за её запечатанной духовной силой, стараясь, чтобы это не слишком вредило младенцу. Обычно при такой тяжелой беременности женщине позволяли вернуть часть духовных сил, чтобы защитить её жизнь и жизнь плода. Но не ей.       Она догадывалась: они слишком боялись, что она сбежит и устроит новую резню во имя мести. Что ж… они были не так уж неправы. Чем дольше она оставалась во власти ордена Лань, тем чаще думала, что старейшин давно пора разогнать и заменить новыми. Но Лань Хуань во время последнего визита рассказал ей, что пост старейшины — пожизненный.       Мальчик был совершенно очарован маминым огромным животом. Он прижимался к нему ухом и ловил каждый звук — вдруг брату есть что сказать?       — Может, это будет сестренка, — говорила она.       — Нет, это брат! — уверенно заявлял Лань Хуань.       — Откуда ты знаешь?       — Он мне сам сказал!       Она смеялась и позволяла ему верить в это.       — Отец, ты можешь сыграть песню для брата? — попросил как-то раз Лань Хуань. Цянсы снова начал открывать окно, несмотря на близость зимы. Лю Хуа теперь проводила время на террасе, а не у пруда, так что они могли быть вместе — своего рода. Они всё еще спорили, но теперь это было иначе. Они почти вернулись к атмосфере той первой зимы: обменивались песнями и словами, которые не могли произнести вслух. Это было грустно, но вместе с беременностью вернулся и её гнев, хотя теперь его стоило называть скорее перепадами настроения. Она всё еще огрызалась на него, а он по привычке слишком часто извинялся. Но теперь и она просила прощения. Слова давались ей с трудом, поэтому ей было легче сказать: «Спасибо».       Спасибо, что ты рядом в эту вторую беременность. Спасибо, что всё еще пытаешься бороться за меня и Лань Хуаня. Спасибо за то, что доказал мне: в ордене Лань не все — чудовища. Есть и такие, как ты.       Даже Лань Цижэнь, который до сих пор смотрел на неё так, будто она вот-вот вскочит и начнет убивать людей, был не так уж плох. Лань Хуань рассказывал ей о днях, проведенных с дядей, и она видела, что Цижэнь из кожи вон лезет, чтобы сдержать обещание. Он заботился о мальчике как мог. Не говорил о матери дурного и не позволял делать этого другим.       И всё же она терпеть не могла находиться с ним в одной комнате — они были слишком похожи характерами и абсолютно несовместимы. Наверное, это было лицемерно, но она злилась на него за ту боль, что он причинил Цянсы.       Малыш родился в начале года, когда поля еще были укрыты снегом. Роды были такими же тяжелыми, как и беременность; едва целитель объявил, что всё закончилось, Лю Хуа провалилась в беспамятство. Но когда она пришла в себя, младенец был рядом с ней. И Цянсы тоже. Увидев, что она открыла глаза, он облегченно улыбнулся. Его глаза покраснели — казалось, он плакал.       Боялся ли он, что она не выкарабкается? Как его мать, умершая в родах?       Он держал на руках притихшего новорожденного, и когда заметил, что она очнулась, протянул ребенка ей:       — Это Лань Чжань.       — Чжань? — повторила она.       «Синева?» Она не удержалась от смешка, видя, как Цянсы покраснел до корней волос. Он просто не мог быть еще более очевидным, не так ли? Но ей это понравилось. Имя подходило. Цянсы определенно умел выбирать имена: их первенец, Хуань, означал «рассеивать», и этот малыш действительно развеял часть её гнева. Не весь, но достаточно, чтобы она позволила себе просто жить, а не бороться за выживание.       — Доброе утро, А-Чжань, — обратилась она ко второму сыну. — Значит, ты рассказал старшему брату, кто ты такой, раньше, чем мне? Я начинаю ревновать.       Малыш пискнул, почти не издав звука, и она приложила его к груди. Позже, несмотря на снегопад, в дом вошел Лань Цижэнь, ведя за собой Лань Хуаня. Мальчик быстрым шагом подошел к одеялу, где спал его младший брат, и замер, завороженно разглядывая крошечные пальчики на руках и ногах.       Лю Хуа не могла его винить — она и сама не могла оторвать взгляда.       — Попробуй понюхать его макушку, А-Хуань, — шепнула она. Мальчик, очень послушный, так и сделал.       — Пахнет вкусно! — изумленно заметил он.       — Твоя голова раньше тоже так пахла. Думаю, это такая особенность всех младенцев.       Цянсы и Цижэнь синхронно вскинули брови, отказываясь участвовать в этом «эксперименте» (хотя позже она видела, как Цянсы, сомневаясь, всё же понюхал голову сына, когда думал, что она спит). Тем хуже для них.       В тот день Лань Хуань учился держать брата на руках. Тренировки клана Лань уже начались, и сил в его руках было больше, чем у обычного ребенка его возраста, так что ему приходилось быть очень осторожным. Но он справился и с очень серьезным видом баюкал молчаливого младенца, совершенно счастливый. Однако в какой-то момент ему, должно быть, наскучило, потому что, когда пришло время возвращать брата матери и уходить с дядей, он спросил:       — А в следующий раз А-Чжань со мной поиграет?       Лю Хуа рассмеялась, предоставив дяде сомнительное удовольствие объяснять ребенку все тонкости роста и развития детей. Это была её маленькая месть за то, что он так часто забирает у неё сына.       

***

      Лань Чжань очень отличался от брата. У него были её золотистые глаза и очень серьезное выражение лица. У самой Лю Хуа такой цвет глаз и тяжелый взгляд появились только к тринадцати годам, так что Лань Чжань впечатлял. Он смотрел на людей не мигая и почти никогда не капризничал.       — Ты совсем не такой, каким был у меня в животе, — заметила она, вспоминая, как он там ворочался и пинался.       Лань Чжань был настолько тихим, что целители даже проверили его слух, боясь, что он оглох. Роды были тяжелыми — настолько, что Лю Хуа настоятельно советовали больше не беременеть. За последние месяцы проклятие добралось до её матки и начало свою разрушительную работу; возможно, именно поэтому Лань Чжань так отчаянно ворочался в утробе, чувствуя дискомфорт. Когда она потеряла сознание, им пришлось распечатать её духовную энергию, чтобы спасти ей жизнь. Именно поэтому Цянсы позволили остаться рядом: они боялись, что, очнувшись и ощутив в себе силы, она тут же сбежит. Лекари опасались, что осложнения при родах отразятся на здоровье мальчика, как это случилось когда-то с их матерью. Но Лань Чжань был в порядке. Просто он… не любил шуметь.       Зато он кусался. Кусал всё подряд, будто у него вечно резались зубы. Это было очень забавно. Когда он впервые цапнул Лань Хуаня, тот вскрикнул от неожиданности, хотя боли быть не могло — зубов у младенца еще не было.       — Он, должно быть, думает, что ты можешь его покормить, — сказала она старшему сыну.       Лань Чжань не проявлял интереса к цветам, как когда-то Лань Хуань, а когда начал ползать, его совершенно не заботил мячик, за которым так любил гоняться брат. Вместо этого он всегда полз в сторону дома отца, стоило ему услышать музыку. Он словно преследовал эти звуки.       Именно благодаря этому она впервые увидела, как он встал на ножки. Услышав доносящиеся из окна ноты, малыш ухватился за деревянную раму и выпрямился, будто надеялся дотянуться до самой музыки, если станет выше. Когда Цянсы, встревоженный суматохой, перестал играть, карапуз тут же плюхнулся на попу. Щеки Лань Чжаня обиженно раздулись, и он не успокоился, пока отец не заиграл снова. Лю Хуа не могла сдержать смеха, глядя на них обоих. Цянсы всё еще держался… отстраненно, особенно с А-Хуанем; он не осмеливался прикасаться к сыновьям. Всё было далеко не идеально, но это было самое счастливое время в жизни Лю Хуа с самого детства. И она дорожила каждым мгновением.       

***

      Лань Чжань почти не разговаривал. Иногда он что-то бормотал, называл её «мамой», когда это было действительно необходимо, но, в отличие от Лань Хуаня, который был настоящим болтуном еще до того, как научился ходить, Лань Чжань был сосредоточен на… чем-то другом. Он напоминал ей кошку — так же пристально вглядывался в пустоту, словно видел нечто недоступное остальным. Но было в нем что-то и от кролика: он любил прыгать и скакать, как это часто делают дети. На любой резкий шум он хмурился и прятался. Лю Хуа это не беспокоило; ей нравилось, что этот опыт материнства совсем не похож на первый. Она играла с ним в ладушки, наблюдая, как он подражает её движениям. Лань Чжань возился и с флейтой брата. Ей было всё равно, что он молчит, пока он оставался счастливым и добрым ребенком. В конце концов, это не мешало им общаться — он понимал всё с полуслова.       А вот Лань Хуань был немного разочарован, особенно когда она поддразнивала его:       — А еще говорил, будто он с тобой болтал, когда был у меня в животе. Ах ты, маленький лгунишка!       Лань Хуань пытался надуться, но она не давала ему этого сделать — важно было научить его справляться с досадой. Она не хотела, чтобы он вырос таким же ворчуном, какой была она сама. Поэтому она щекотала его до тех пор, пока Лань Чжань, напуганный шумом, не убегал прятаться. И тогда они начинали играть в прятки.       

***

      Когда А-Чжаню исполнилось два года, его тоже забрали. Он не плакал так навзрыд, как его брат, но цеплялся за неё с той же отчаянной силой. На этот раз Лю Хуа было чуть легче: она знала, что он вернется, и знала, что теперь рядом с ним будет не только дядя, но и старший брат. Она смогла прошептать ему слова утешения.       К несчастью, клан Лань снова сделал её лгуньей. Вскоре свидания сократили до одного раза в месяц. Лань Цижэнь передал эту новость брату, а тот — Лю Хуа. Она закричала в ярости:       — Почему?! Разве я плохо о них забочусь?! За что они так со мной?!       Они оба знали ответ: старейшины ненавидели её так же сильно, как она их. Сама мысль о том, что ей вообще позволяют видеться с детьми, приводила их в бешенство. Теперь, когда у Лань Хуаня появился младший брат, они надеялись, что вместе им будет проще забыть мать. Глупцы! Все до единого!       Цянсы попытался оспорить это решение, но по дороге к старейшинам у него снова случился приступ. На этот раз он не успел даже выйти за пределы барьера — рухнул на землю, задыхаясь, и его вырвало темной, запекшейся кровью. Лю Хуа бросилась к нему, пытаясь растереть спину, но ему стало только хуже, и она отпрянула.       — Прости! — только и смог выдавить он.       После этого он больше не пытался покинуть заточение. И некому было пойти против воли Клана.       Пока Цянсы лежал в своей постели, извиняясь за свою слабость и бесполезность, Лю Хуа лихорадочно думала. Проклятие внутри неё росло — медленно, но неумолимо. Её сыновья скоро потеряют мать, и она не хотела, чтобы они вдобавок лишились и отца. Она слишком хорошо знала, как тяжело жить, когда у тебя никого нет. Она вспомнила предсмертные слова своего отца: «С тобой всё будет хорошо». И подумала обо всём том, что осталось несказанным — и из-за чего всё в итоге пошло прахом. Она не желала своим сыновьям такой же участи.       — Цянсы, — позвала она. — Когда кто-то из нас умрет… применит ли орден Лань «Сопереживание» или «Расспрос»? Ради Лань Чжаня и Лань Хуаня?       Цянсы задумался и кивнул.       — После суда они обещали сделать это для тебя. Я сам просил их об этом.       Она закрыла глаза. Она не была уверена, что они сдержат слово — они уже нарушили столько обещаний. Но она не стала говорить этого вслух: Цянсы был слишком слаб, и правда лишь ранила бы его сильнее. Она промолчала. Вместо этого она уговорила его попросить лекаря осмотреть его легкие, когда в следующий раз им принесут еду.       — Я не хочу, чтобы ты умер раньше меня, — сказала она, сжимая его руку.       Он ответил ей виноватой улыбкой:       — И я не хочу, чтобы ты ушла первой.       — Кому-то из нас всё равно придется уступить.       Они обменялись взглядами, понимая, что ни один из них никогда не умел отступать. Оба — упрямые глупцы.       Лекарь показался ей знакомым, хотя она не помнила, был ли это тот самый человек, что встретил её в Облачных Глубинах в первый день. Ему помогал юный ученик, чье лицо тоже показалось ей странно знакомым, и Лань Цижэнь. Оба целителя заявили, что с Цянсы всё в порядке. Старший сказал, что это лишь скопившийся в груди гнев и разочарование привели к застою крови. Однако чуть позже мальчик добавил:       — Но ваша ци в плохом состоянии. Вам стоит чаще играть «Очищение». И, возможно, попросить кого-то исполнить для вас «Песнь Ясности», — заявил он. — Иначе искажение ци настигнет вас в кратчайшие сроки.       Цянсы принял новости спокойнее Цижэня, который тут же уставился на Лю Хуа так, словно она была виновата и в этом тоже. И что хуже всего? Лю Хуа не могла этого отрицать. Она вспомнила ту неуклюжую девчонку, маленькую целительницу, что приходила к ней когда-то давно. Она тоже пала жертвой искажения Ци.       Старший лекарь покачал головой:       — У этого мальчишки свои теории об искажении ци, но они еще ничем не доказаны.       — Это не теории, это наблюдения, основанные на фактах, — упрямо нахмурившись, настоял мальчик. — С вами всё будет в порядке, если проявите осторожность и устраните текущий источник стресса.       Цянсы издал короткий, обреченный смешок. Лю Хуа было не до смеха. Несмотря на все старания и явные перемены к лучшему, она по-прежнему страдала от вспышек гнева. Обида копилась в ней слишком легко. Говорили, что это проклятие, но она всегда была такой. Её муж все эти годы прилежно играл на гуцине — чтобы общаться, но также, как она поняла только сейчас, чтобы очищать её душу и продлевать ей жизнь.       Неужели её присутствие отравляет его? Отравило их обоих? Всё стало хуже с тех пор, как они сблизились после рождения Лань Чжаня. Это должно быть связано! Обязано быть причиной. Может ли это затронуть и сыновей? Постигнет ли их искажение ци, если они будут оставаться рядом с ней?       Внезапно она почувствовала острую благодарность за то, что сыновьям разрешают приходить лишь раз в месяц. Она не вынесла бы разлуки, но еще меньше она хотела причинить им вред. С неё хватит. Она больше не хотела ничего разрушать. С неё хватит ярости.       На этот раз она сама оттолкнула его. «Так будет лучше», — твердила она себе. Она хотела, чтобы он жил. Возможно, это было эгоистично, но она не могла потерять еще хоть кого-то. Она перенесла достаточно потерь на одну жизнь и на несколько жизней вперед.       «Неужели и ты чувствовал то же самое в тот день?» — подумала она, и сердце её пронзила острая боль.       Она начала писать письма. По одному на каждую ситуацию, которую могла вообразить. По одному на каждый день рождения, который ей суждено было пропустить. На каждое событие их будущей жизни. Перестав доверять старейшинам — особенно видя, как на Лань Цижэне время от времени проступают следы дисциплинарных наказаний, — она вернулась к работе.       Лю Хуа просмотрела свои записи о техниках клана Сюэ и нашла ту, что была ближе всего к её замыслу. Ту самую, которую Фэнси применил к ней когда-то, сделав её почетным членом семьи. Постепенно она изменила формулу для своего артефакта. Обычно для такого требовалась духовная энергия, но в её положении это было невозможно. Ей придется использовать тот миг, когда душа отделяется от тела в момент смерти, чтобы её Человеческая душа целиком, а не частично, оказалась заключена в нефритовом жетоне. В отличие от заклинания Сюэ, которое забирает лишь часть знаний и отпускает душу в цикл перерождений, этот метод требовал полной жертвы. Лю Хуа была готова отказаться от реинкарнации — при её грехах она всё равно вряд ли заслужила скорое возвращение. Это была цена, которую она платила добровольно. Однако…       Оставалась проблема её злобы. Она добавила в заклинание защитные барьеры, чтобы запечатать свое сознание. Она не хотела поддаться гневу и превратиться в монстра, который нападет на её собственных детей. Ей хотелось бы найти способ успокоить душу, но для таких исследований нужна была духовная сила, которой у неё не было. У неё был лишь один шанс.       Она хотела убедиться, что Лань Хуань и Лань Чжань в безопасности. Она не хотела отравить их, как отравила когда-то Цянсы. Она не была уверена, что в облике призрака сможет сохранить покой, ведь ей не удавалось это при жизни. Она устала от ярости, но та по-прежнему слишком легко брала над ней верх. Поэтому она запечатала свое сознание. Так было лучше.       Когда заклинание было готово, ей осталось лишь добавить каплю крови, чтобы артефакт знал, чью душу поглотить. Она сожгла свои записи, чтобы орден Лань никогда о них не узнал, и спрятала нефритовый жетон под третью половицу — туда, где раньше лежали игрушки Лань Хуаня. Она была уверена: если они когда-нибудь будут искать, сын его найдет. Она закрыла тайник, и тьма окутала их, пока голос шептал:       — Это конец моей истории. Я могла бы рассказать больше, в этой душе живут все мои воспоминания до последнего вздоха. Если захотите, вам нужно лишь подумать об этом, вложив немного духовной силы. Но это… это то, что я хотела, чтобы вы знали, сыновья мои. Простите, если я не стала той матерью, которую вы заслуживали. Но я хотела дать вам то, чего орден Лань никогда не даст: голую правду. Я не хотела вам лгать. И еще… Я никогда не жалела о том, что дала вам жизнь. Мы с вашим отцом не любили друг друга и не всегда ладили, но вы стали моим утешением, моей самой большой гордостью. Поэтому, пожалуйста, что бы вы ни слышали, в чем бы секта ни пыталась вас убедить, знайте: я люблю вас. Я надеюсь, вы проживете долгую жизнь без сожалений и гнева. Я бы очень хотела остаться с вами… но я счастлива наконец освободиться из этого дома и из этого тела, которое стало таким слабым, что я больше не могла играть с вами.       Цансэ-саньжэнь почувствовала, как сознание возвращается к ней. Заклинание подходило к концу. Реальность тянула её назад, но она отчаянно цеплялась за видение, её сердце разрывалось от боли, а глаза застилали слезы. «Постой! Я хочу знать…» Она хотела знать о деревне, но больше всего… «Лю Хуа, ты страдала в конце? Ты умерла в этом доме совсем одна?»       Словно повинуясь её воле, перед самым пробуждением перед глазами Цансэ-саньжэнь промелькнуло последнее воспоминание.       Это была Лю Хуа. Она кашляла. С седьмого дня рождения Лань Чжаня она начала бояться ложиться в постель: сны её превратились в сплошной кошмар. Каждое утро она просыпалась в оцепенении, почти не помня деталей, кроме одного — во сне она умирала. Силы сражаться с проклятием таяли с каждым днем, но она всё еще пыталась. Ради сыновей. Ради Цансэ-саньжэнь. Когда-то давно смерть казалась ей избавлением, но теперь всё было иначе.       Лю Хуа улыбнулась, вспомнив ту женщину и маленькую семью, о которой узнала из их разговоров. Сердце наполнялось теплом от мысли, что она наконец-то смогла заговорить о своем прошлом. Цянсы был прав тогда, на лодке: ей стало легче, когда она рассказала о своих близких. Она не могла дождаться момента, когда наконец поведает детям об их тете, дядях, бабушке и дедушке, чтобы снова превратить эту трагедию в легенду о любви.       Эта мысль придала ей мужества. Она дотянулась до окна и распахнула его, несмотря на ледяной ветер. Она хотела запомнить эту ночь.       — Цянсы, — прошептала она. И муж открыл свое окно в ответ.       — А-Хуа, — отозвался он с улыбкой.       С тех пор как Цансэ-саньжэнь ушла — казалось, это было лишь мгновение назад, их отношения напоминали качели. Они то сближались, то отдалялись, раз за разом закрываясь друг от друга. Затворничество, гнев, одиночество, обиды — всё это смешалось, заставляя их жить рывками: один день всё было хорошо, в другой — невыносимо. Они слишком часто говорили друг другу «спасибо» и «прости»… Но они ни разу не перестали играть друг для друга.       — Сыграй мне, — попросила она, и каждое слово давалось ей всё труднее. — Ту песню… на лодке…       Ту самую, что когда-то играла её мать и которую Цянсы восстановил по памяти. Он кивнул и достал гуцинь. Первая нота долетела до неё, когда она уже лежала в постели. Казалось, он совсем рядом. Будто все они были рядом.       Впервые за долгое время Лю Хуа, засыпая, не чувствовала гнева. Она устала от разрушения. Устала от ярости. Устала бороться. Она свершила месть, но она же построила и семью. И теперь она позволила себе отдохнуть. Она верила… сегодня кошмары не придут. Может быть, ей даже приснится хороший сон. Было бы чудесно снова оказаться в той лодке, плывущей по течению к Пристани Лотоса — её сыновья так хотели побывать там снова. Там она встретит ту, с кем говорила всё это время. Люди будут резвиться в воде, и среди них будет слышен смех её сына. И каким-то образом среди толпы детей она увидит своих братьев и сестер — они будут пытаться залезть в лодку, воображая себя пиратами. Кто-то будет расчесывать ей волосы, пока её голова покоится на коленях отца. Муж будет играть ту самую песню, а мама — тихонько подпевать.       Она позволила себе уйти вместе с ними, счастливая. Боли больше не было. Она была свободна.