Строим дом

      Вэй Ин поглядывает на главный зал. Его родители, дядя и тетя заперлись там с самого утра, переложив все дела ордена на плечи Иньчжу, Цзиньчжу, а также Сиси и Мэн Ши. Он нутром чует: что-то затевается. Мама всё утро вела себя странно — за завтраком настойчиво просила его написать письмо Лань Чжаню. Что ж, он и так не прочь написать другу в любое время, но подозрительно, когда об этом просит мама — она ведь за перо не берется, пока отец или дядя не заставят. Они сказали, что работают над новым изобретением, но это явная ложь. Будь это так, они бы торчали в маминой мастерской, верно?       Он не дурачок, ему недавно уже семь стукнуло!       — Что-то происходит, — констатирует он.       — Они что-то скрывают, — соглашается Цзян Чэн. — Ненавижу, когда они так делают.       — Утром они выглядели грустными, — подтверждает Цзян Ли, заметно поникнув. — Надо придумать, как их развеселить.       — Может, обнять их? — предлагает Вэнь Нин.       Вэнь Цин закатывает глаза. Она почти ожидала, что Цзян Яньли предложит еще и ужин приготовить.       — Мне они грустными не показались, — говорит она. — Госпожа Юй, например, выглядела раздраженной.       — А разве это не её обычное состояние? — вставляет Мэн Яо с такой лучезарной улыбкой, что она напрочь перечеркивает его прямолинейность. Глядя на его лицо, можно подумать, что он отвесил изысканный комплимент.       — Справедливо, — признает Вэнь Цин.       Вэй Ин уже прикидывает план, как пробраться внутрь и подбодрить взрослых: как именно — он еще не знает, но это можно решить на месте, когда их всех находят Иньчжу и Цзиньчжу. Они напоминают, что детям полагается медитировать, чем те явно не заняты. Вэй Ин картинно валится на землю и принимается во весь голос сокрушаться о тяготах медитации, заставляя остальных ребят смеяться.       Иньчжу и Цзиньчжу не дают детям ни единого шанса проскользнуть внутрь и донимать родителей всё утро. Тренировки проходят сурово, и передышек адептам больше не дают. А когда занятия по совершенствованию наконец подходят к концу и дети решают, что теперь-то они свободны, из ниоткуда возникает Мэн Ши и объявляет, что пора садиться за учебники.       — Тетя Сысы, — пробует Вэй Ин, состроив самые умоляющие глазки. — Я хочу увидеть папу.       — Увидишь его за ужином. Учись прилежно, и время пролетит быстрее, — отвечает Сысы, не проявляя ни капли милосердия.       Мэн Ши более добра; когда она видит, что им всем трудно сосредоточиться, она говорит:       — Знаете, что бы порадовало ваших родителей? Если бы вы написали для них красивое стихотворение.       Это чудесная идея, так что они сочиняют его вместе, используя новые правила рифмовки, которые выучили вчера. Проблема в том, что, когда они заканчивают, они всё равно не могут пойти и отдать его, потому что взрослые всё еще заперты в главном зале. Тогда Мэн Ши добавляет:       — Им будет очень приятно, если вы покажете свои успехи в каллиграфии.       Вэй Ин начинает подозревать какой-то подвох. Затем она велит им порисовать, и он об этом забывает, потому что любит рисовать. Однако, когда Мэн Ши добавляет, что родители будут счастливы, если они все искупаются перед ужином, он окончательно убеждается, что это ловушка. Но женщина настаивает:       — Уверена, мне бы хотелось, чтобы мои дети были чистыми, прежде чем я их обниму.       Цзян Чэн смотрит на Вэй Ина с выражением лица, говорящим: «Ну, тут она права», а Вэнь Нин даже кивает и признает, что ему больше нравятся объятия, когда от них не пахнет. И всё же, когда Вэй Ин, Цзян Чэн и Вэнь Нин возвращаются после купания, они пересекаются с Мэн Яо, Вэнь Цин и Цзян Яньли, которые идут с тренировочной площадки. Цзян Яньли ахает, глядя на них, Вэнь Цин фыркает. Мэн Яо просто переводит взгляд со своей матери на троих младших шиди и вздыхает:       — Она вас сделала.       — Никто нас не сделал! — протестует Цзян Чэн, хотя и не совсем понимает, о чем речь. Он просто знает, что как будущий глава ордена, он сам должен всех «делать», а не наоборот.       Вэй Ин уверен: Мэн Ши ими нагло манипулировала. Что ж, это вызывает уважение. Но сейчас он просто хочет увидеть родителей! Он улучает момент, чтобы подобраться поближе к брату Яо, и шепчет:       — Эй, ты знаешь, что там с папой и мамой?       Мэн Яо внимательно смотрит на него, прежде чем ответить:       — С чего ты взял, что я знаю больше твоего?       Вэй Ин посылает ему взгляд — он надеется, такой же эффектный, как у папы, когда кто-то нагло ему врет. Брат Яо в курсе почти всего, что творится в ордене: знает имена всех адептов, даже новых взрослых! Он даже помогает взрослым с бумагами и знает вещи, которые ему знать не положено! Должно быть, Вэй Ин потерпел неудачу, потому что Мэн Яо лишь улыбнулся в ответ. Ладно, он всё выяснит сам! Он уже собирается улизнуть, когда наконец, наконец-то раздается звон колокола, возвещающий время ужина. Вэй Ин удивленно смотрит на Сысы, а та усмехается:       — Я же говорила: время пролетит быстро, если будешь прилежно учиться.       — Это магия, — комментирует Цзян Чэн.       Если это какой-то заклинательский трюк, Вэй Ин хочет ему научиться, чтобы сеансы медитации пролетали куда быстрее! Он бежит к главному залу со всех ног и не остается разочарованным: когда он добирается до места, мама уже там. Она прильнула к папе, ища утешения в его объятиях. Глаза у неё покраснели.       Когда они все очнулись от заклинания нефритового жетона, все были потрясены. И пока Цзян Фэнмянь со своей госпожой отправились в храм предков, чтобы обрести душевное равновесие, Цансэ-саньжэнь осталась, чтобы рассказать Вэй Чанцзэ всё, что они узнали. В отличие от госпожи Юй, которая понимала потребность Лю Хуа в мести, Цансэ-саньжэнь — нет. Она задавалась вопросом: действительно ли семья Лю Хуа одобрила бы это — чтобы их близкий человек страдал все эти годы, даже жертвуя счастьем ради того, чтобы отомстить за них? В глубине души она знала: если бы речь шла о Вэй Ине, она бы пожелала ему забыть и жить дальше — может, не простить, но хотя бы не застревать в прошлом до тех пор, пока у него не останется будущего. Она уже дважды видела, насколько разрушительным может быть подобное мышление.       Она также была в ярости. В ярости на Лю Хуа за то, что та не дала Наставнице объясниться и дать ответ, в котором нуждались Цинхэн-цзюнь и Лань Цижэнь. В ярости на орден Лань за то, что они скрыли весь этот хаос и продолжали наказывать жертв. В ярости на Цинхэн-цзюня за то, что тот позволял себе падать всё ниже и ниже, даже не пытаясь подняться.       Сначала ей неплохо удавалось держать себя в руках, пока она рассказывала всё Вэй Чанцзэ, но в конце концов она отбросила всякое притворство и попросила любимого обнять её покрепче — ей нужна была поддержка, чтобы довести историю до конца. Вэй Чанцзэ не совсем её понимал: он-то на месте Лю Хуа вполне мог бы сжечь Облачные Глубины дотла, но он всё равно целует жену в макушку, пытаясь унять её боль. При этом он почти уверен, что Цансэ-саньжэнь, несмотря на её слова, ни за что бы не отказалась от мести и изводила бы Ланей розыгрышами до скончания веков, заставляя их со страхом ждать каждого нового дня, когда их белоснежные одежды вдруг станут розовыми или чем-то в этом роде).       Видеть их такими — зрелище настолько непривычное, что даже Сысы понимает: что-то не так, хотя она пробыла здесь меньше всех. Она тут же подходит к своему брату и кладет руку ему на голову, задавая немой вопрос глазами: «Ты в порядке?»       Вэй Ин замер на полуслове, немного растерявшись; он не слишком силен в утешении людей, особенно когда они плачут. Тот факт, что плачет именно его мать, сбивает его с толку окончательно. Это случается не впервые, но он всё равно понятия не имеет, как всё исправить. К счастью, Цансэ-саньжэнь теперь знает, что делать. Она раскрывает объятия сыну:       — Прости, милый, маме сейчас немного грустно. Мне нужно было, чтобы меня обняли. Но, похоже, папиных рук моему сердцу недостаточно. Ты случайно не знаешь кого-нибудь, кто мастерски умеет обниматься?       Шутка, пусть и произнесенная с печальной улыбкой, возвращает ощущение привычного уюта. Этого достаточно, чтобы Вэй Ин всё понял и расплылся в улыбке:       — Говорят, я обнимаюсь лучше всех! — и он бежит к матери, чтобы доказать это делом.       Цзян Чэн за его спиной закатывает глаза и сомневается:       — И кто это сказал?       — Лань Чжань!       — Когда? Он же вообще не разговаривает!       — Это с тобой он не разговаривает, а со мной — сколько угодно!       Цзян Яньли посмеивается над их перепалкой и добавляет:       — А я думаю, ты очень хорошо обнимаешься, А-Сянь.       Отчего Вэй Ин победно показывает язык Цзян Чэну. Вэнь Нин мнется рядом с Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь, не зная, позволено ли ему присоединиться, и Вэнь Цин, заметив его нерешительность, гордо заявляет:       — А я считаю, что А-Нин обнимается лучше всех.       — Правда? Дай-ка проверю!       Не успевает Вэнь Нин и глазом моргнуть, как тоже оказывается в объятиях Цансэ-саньжэнь рядом со смеющимся Вэй Ином. Она крепко прижимает их обоих к себе и притворно задумывается:       — Хм, даже не знаю, по-моему, они обнимаются совершенно одинаково! Что скажешь, Чанцзэ? Кто из этих двоих малышей лучший в объятиях?       Вэй Чанцзэ окидывает обоих детей взглядом, а затем прижимает их всех, включая недо-жену, к своей груди.       — Хм. Сложно сказать, мне нужно больше материала для сравнения.       Мэн Яо оказывается тем «неудачником», что стоит ближе всех, и прежде чем он успевает что-то сообразить, его вместе с Сысы затягивает в общую охапку. Он издает короткий вскрик и увлекает за собой Мэн Ши. Разумеется, все воспринимают это как сигнал к началу «кучи-малы». Цзян Чэну удается взобраться на самый верх, чтобы не быть раздавленным таким количеством объятий — к этому времени он уже научился побеждать в подобных потасовках. Иньчжу и Цзиньчжу взирают на этот живой холмик с невозмутимым видом.       — Ну что, тебе полегчало? — спрашивает одна из них с сомнением.       Разумеется, Цансэ-саньжэнь отвечает именно то, чего они ждут:       — В данный момент я немного ошеломлена и раздавлена, но мне определенно лучше!       Требуется время, чтобы все разошлись, но к моменту подачи ужина каждый уже сидит на своем месте, кроме Вэй Ина, который заявляет, что его место — у мамы на коленях. Цзянь Фэнмянь и госпожа Юй еще не пришли, хотя должны появиться с минуты на минуту. Цансэ-саньжэнь с бьющимся от переполняющих чувств сердцем делает знак Цзян Чэну и Цзян Яньли и говорит им:       — Спасибо, дети, за ваши объятия, мне они были очень нужны. И я думаю, вашим родителям они тоже понадобятся.       — Правда? — переспрашивает Цзян Яньли с удивлением.       — Звучит как вранье, — комментирует Цзян Чэн. Он редко видит, чтобы родители сами просили их обнять. С тех пор как приехали дядя с тетей, они стали более открытыми в чувствах и ласковыми с ним, но не до такой степени. Они сажают его на колени или берут на руки, но для этого всегда находится какой-то повод, или же это кажется логичным. Они не обнимают просто так, без причины.       Ну и ладно, он все равно не любит обниматься. Кроме объятий сестры и Вэй Ина — да и то не всегда, а только когда тот не бесит.       Тем не менее, Вэй Чанцзэ настаивает:       — Им будет очень приятно, если вы их тоже обнимете. Им это нужно, даже если они сами об этом еще не знают.       Если тетя часто шутит и говорит всякие глупости, вроде того дурацкого зубного дерева, которое должно было вырасти, если они посадят свои молочные зубы, то дядя заслуживает доверия. Кроме тех случаев, когда они играют, но сейчас он почти уверен, что это не игра. Вэй Чанцзэ также очень вовремя выбрал момент, потому что Цзянь Фэнмянь и госпожа Юй решают вернуться в зал всего через палочку благовоний после его слов.       Они выглядят изнуренными — и физически, и морально. Заклинание, хоть и не опасное, выматывает. Оно наполнило их сложными и противоречивыми чувствами.       Цзянь Фэнмяню стало легче после того, как он преклонил колени в храме предков перед поминальной табличкой своего отца. По крайней мере, сейчас он чувствовал себя имеющим на это больше прав, чем в прошлый раз. Раньше он ощущал себя недостойным, стоя перед ним как подчиненный и неудачливый глава ордена — ведь он видел будущее и был свидетелем собственной неспособности сохранить мир, как обещал. Он и его отец всегда расходились во мнениях по многим, очень многим вопросам, но он уважал силу этого человека и раньше редко оспаривал его прошлые решения, за исключением тех немногих случаев, когда тот позволял гневу вести себя и был слишком поспешен. Эти мгновения прошлого, пережитые вместе с Лю Хуа, подтвердили то, что Цзянь Фэнмянь уже знал, но никогда не осмеливался произнести вслух: самым большим недостатком его отца был гнев. В конце концов, он его и погубил. Но воспоминания принесли Цзянь Фэнмяню новые сведения: оказывается, его отец в тот день принимал решение с неохотой. У него не было ненависти к клану Сюэ — иначе он умер бы быстрее, — он просто делал то, что считал правильным в тот момент. Это… странно — думать, что человек, которого он всегда считал сильным и непоколебимым, на самом деле был полон сомнений и принимал решения, которые ему не нравились, совсем как сам Цзянь Фэнмянь иногда. Это дает ему некоторое успокоение — осознание того, что его отец был человеком и, возможно, немного походил на своего сына, несмотря на все различия, из-за которых они не могли ладить.       — Фэнмянь, Цзыюань! — приветствует их Цансэ-саньжэнь с печальной улыбкой.       Вэй Чанцзэ слегка подталкивает Цзян Яньли и Цзян Чэна в спину. Дети, немного спотыкаясь и колеблясь, подходят к родителям. Затем без единого слова Цзян Чэн обхватывает ноги отца, а Цзян Яньли обвивает руками талию матери, зарываясь лицом в её одежды.       И Цзянь Фэнмянь, и госпожа Юй замирают и в недоумении переглядываются, прежде чем посмотреть вниз на своих детей.       — Дядя сказал, что вам это нужно! Это его идея! — защищается Цзян Чэн, густо покраснев.       Он уже готов броситься наутек, но Цзянь Фэнмянь чувствует, как его сердцу становится тесно в груди. Он подхватывает мальчика прежде, чем тот успевает уйти, и берет его на руки. Редко когда увидишь от него подобное проявление нежности, и сейчас оно утешает как никогда. Он знает, что Цзян Чэн и его госпожа способны чувствовать многое, кроме гнева, но гнев всё же остается их первой реакцией на стресс. Видя, что его сын способен проявлять доброту и сострадание, он обретает надежду: возможно, мальчику удастся избежать трагического конца — такого, как у Лю Хуа или у отца Цзянь Фэнмяня.       — Твой дядя прав, Цзян Чэн, мне это было нужно. Так что спасибо тебе за это.       Глаза Цзян Чэна загораются, и он прячет крошечную улыбку, а его щеки заливает румянец.       — Вы просто попросите тогда, в следующий раз я обниму вас еще лучше.       — Я думал, ты не любишь обниматься, — комментирует Вэй Ин с ухмылкой.       — Семья — это исключение!       — Значит, мы все можем тебя обнимать, раз мы семья, — победоносно заявляет Вэй Ин. — Я тоже хочу обнимашек, Цзян Чэн, ну-ка давай!       Цзян Чэн краснеет до корней волос, выскальзывает из рук отца и бросается вдогонку за Вэй Ином. Братья начинают играть в догонялки прямо в главном зале, и когда Цзян Чэн наконец ловит брата, он выкрикивает: «Сам напросился, теперь получай!», и принимается щекотать его, пока Вэй Ин не начинает вопить: «Это не обнимашки, это нападение! Пощады!»       Цзянь Фэнмянь тихо посмеивается, глядя на эту сцену.       Возможность увидеть воспоминания глазами Лю Хуа возымела и другой эффект: Цзянь Фэнмянь наконец-то смог прочувствовать, каково это — когда тобой движет гнев. Благодаря этому он стал чуть лучше понимать свою госпожу и сына. Это могучая эмоция, которая определенно помогает устоять посреди урагана. Пожалуй, это единственная сила, способная заставить тебя подняться. На их месте он бы полностью сломился (не это ли чувствовало его другое «я» в тот день, когда орден пал прямо у него на глазах? Он не мог отделаться от мысли, что его гнев тогда не позволил ему достичь того же, чего достигла Лю Хуа). Он просто не был создан для этого, и гнев пугал его теперь даже больше, чем прежде. Он пообещал себе, что не позволит своей госпоже и сыну попасть в эту ловушку, если это будет в его силах. Он приложит все усилия, чтобы Цзян Чэн вырос человеком, осознающим цену гнева; чтобы, возможно, он смог стать сильным благодаря ему, но не стал жертвой собственных эмоций.       Госпожа Юй тоже наблюдала за поведением своего сына; на сердце у неё было неспокойно, но мысли были близки к мыслям мужа. Разумеется, погружение в память Лю Хуа не открыло ей тех перспектив, о которых она не знала раньше — в конце концов, она живет с гневом каждый божий день… но теперь она увидела и почувствовала, что значит потерять из-за него всё. Это ранило, возможно, даже сильнее, потому что именно так она бы и поступила на месте той женщины. Каждое действие девушки… Госпожа Юй в глубине души знала, что вела бы себя точно так же. И это пугало её больше всего: она была точь-в-точь как косвенная убийца её отца. Она понимала Лю Хуа, хотя это было последнее, чего бы ей хотелось. Она всей душой прочувствовала тот момент, когда Лю Хуа забылась в этой эмоции и потеряла из-за неё всё, что могло бы быть, даже свой шанс на счастье. И госпожа Юй снова осознала, что её может ждать та же участь. Она была очень близка к этой черте в тот год, когда чета Вэй прибыла на Пристань Лотоса.       Она пообещала себе не совершать этой ошибки и крепко обняла свою дочь, дорожа её присутствием. Эту девочку, которую она когда-то считала слишком хрупкой и бесполезной, которую она любила и ненавидела одновременно за всё, чем та была и чем не являлась. Больше никогда.       — Послушай, Цзян Яньли, — прошептала она. — Я хочу навестить твою бабушку и отдать дань уважения твоему дедушке. Ты сопроводишь меня, когда я соберусь? — спросила она дочь, поглаживая её по голове.       Она хочет сказать отцу, что понимает его поступки, но попросить прощения за то, что не привлекла его убийцу к ответственности, потому что, на самом деле, виноваты были все, и нельзя винить кого-то одного.       Цзян Яньли подняла глаза и кротко улыбнулась матери.       — Конечно, я буду рада повидаться с бабушкой и дедушкой.       Госпожа Юй не сможет рассказать своему брату и бабушке или кому-либо еще из ордена Мэйшань Юй правду о проклятии. Нельзя сделать это, не возложив на своего отца вину за уничтожение клана Сюэ. В конце концов, если выпустить одну змею, наружу выберется весь клубок. Она не может выбирать, какую правду открывать, чтобы подстроить реальность под свои желания. К тому же они обсудили это с Цзянь Фэнмянем в храме предков: раскрытие истины поставит под угрозу мир в обществе заклинателей. Они и так опасаются войны и не хотят становиться причиной, по которой этот конфликт вспыхнет раньше срока. Они не хотят давать ордену Вэнь или любому другому законный повод для первого удара.       Как глава ордена, Цзянь Фэнмянь теперь лучше понимал, что привело к этой катастрофе и почему клан Лань скрыл весь этот хаос. Как бы они оправдались перед миром заклинателей в том, что поймали одну из виновниц проклятия, убившего стольких людей, и что их глава ордена, их гордость, женился на ней? Несмотря на то, что она убила того, кто был для их клана почти бессмертным! На политической арене это было абсолютно непростительно. И они это скрыли. Цзянь Фэнмянь не был уверен, как бы он поступил на их месте — поскольку он не был в их положении, — но он не был уверен, что не сделал бы то же самое.       Пока что — ради общего спокойствия, ради сыновей Лю Хуа и ради них самих — будет лучше, если эта тайна останется таковой. Фэнмянь надеется, что последняя жертва, оставшаяся от этой трагедии, тоже скоро обретет покой.       Это всё еще печалит госпожу Юй, которая не жалует сокрытие истины, но она понимает необходимость. Она надеется, что это решение не выйдет им боком, как это случилось с предыдущим поколением. Утешает лишь то, что сейчас ложь служит сохранению жизни, а не убийству, в отличие от деяний их отцов.       К тому же почти все, кто был замешан в этом хаосе, либо мертвы, либо пропали без вести. Единственный, кто остался, — это Цинхэн-цзюнь, который, по мнению госпожи Юй, должен оставаться в затворничестве до самой смерти за то, что он сделал с Лю Хуа. Ей плевать, что та женщина любила его, любила своих сыновей и примирилась с прошлым. Если госпожа Юй еще раз увидит этого человека, она лишит его «семейных реликвий».       — Почему вы все такие грустные? — спрашивает Вэнь Нин тоненьким голоском, озвучивая то, на что никто из других детей пока не решался.       Тишина, должно быть, стала для него слишком тяжелой. Погруженные в свои мысли, взрослые этого даже не заметили.       — Да. Что-то случилось? Как ваше здоровье? — интересуется Вэнь Цин, поворачиваясь к Вэй Чанцзэ.       — Моё здоровье в полном порядке, — упрямо отвечает Вэй Чанцзэ.       — Ваш эксперимент провалился? — спрашивает Мэн Яо, прекрасно понимая, что использует лишь формальный предлог.       Цансэ-саньжэнь издает ворчливый звук, который ничего не значит, а затем обменивается взглядами со своим неофициальным мужем и друзьями. Вэй Ин, который медленно приходит в себя после «атаки щекоткой», не знает, что именно они сообщают друг другу одним лишь взглядом, но, похоже, они приходят к какому-то решению.       — Мы действительно заперлись из-за эксперимента, — говорит Цансэ-саньжэнь.       Сысы хмурится, и Мэн Ши, как она предполагает, тоже улавливает фальшь: — Но это ведь не единственная причина, верно?       Вэй Чанцзэ вздыхает, а Цансэ-саньжэнь прижимает Вэй Ина к себе еще ближе и крепче.       — Мы получили известие, что потеряли кое-кого.       Вэй Ин не совсем понимает, что они имеют в виду под словом «потеряли». Это как когда они потеряли его в лесу? Или когда он убежал? Если так, то им нужно их искать, а не сидеть взаперти, верно? Это не имеет особого смысла, поэтому он говорит: — Я помогу вам их найти, мама, не волнуйся.       Затем он вспоминает, что и сам часто теряет вещи и почти никогда не находит их в одиночку — ему всегда нужна помощь Цзян Яньли. Цансэ-саньжэнь одаряет сына печальной улыбкой и слегка целует его в лоб.       — Спасибо, милый, но я имела в виду не такую потерю.       — А какую тогда?       — Это значит, что они умерли. Что мы сможем увидеть их снова, только когда встретимся в следующей жизни. Но в этой — уже никогда.       — Оу.       Вэй Ин опускает взгляд. Он знает, что значит «умерли» — в конце концов, именно это случилось с родителями Вэнь Нина и Вэнь Цин. Это то, что происходит со многими людьми, которые зовут заклинателей на помощь. Это то, что чуть не случилось с его отцом, когда у того произошло искажение Ци. Так что он понимает этот страх. Он всё еще свеж в его памяти. И всё же это большое и пугающее слово, которое он не до конца осознает.       — А разве нельзя увидеть их как призраков? — пробует он, так как почти уверен, что именно это и происходит; он помнит уроки.       Лицо его матери снова становится грустным, но она всё равно улыбается. Она на мгновение сжимает нефритовый жетон, прикрепленный к её поясу.       — Да, такая возможность есть, и это именно то, что мы пытались сделать, но… это ничего не решило.       — Это кто-то, кого мы знаем? — тут же настороженно спрашивает Вэнь Цин. У неё такой вид, будто она готова услышать плохие новости, и, несомненно, она пострадает от них больше всех.       — Да, боюсь, что так, — признает Вэй Чанцзэ.       И тут же Цзян Чэн удивляет их всех, испуганно выпалив:       — Это ведь не Лань Цзюань, правда?       Целители ордена Лань и правда часто подшучивают над неуклюжестью Лань Цзюань и тем, что она когда-нибудь может её погубить. Бедный мальчик, должно быть, запомнил это. К счастью, его вмешательство помогает смягчить шок, так как Цзянь Фэнмянь быстро отметает эту возможность:       — Нет, Лань Цзюань и Лань Юань в порядке, не волнуйся.       Плечи Вэнь Цин опустились, она почувствовала облегчение. Вэй Чанцзэ, однако, внес ясность, ведь на ней эта новость скажется сильнее всего:       — Это та женщина, с которой ты в последнее время общалась через систему связи Цзян.       — Оу.       Вэнь Цин не заплакала, но её нижняя губа слегка задрожала. Цансэ-саньжэнь тут же раскрыла объятия, и девочка не стала долго колебаться, прежде чем наконец сдаться и пойти искать утешения в руках взрослой.       — Ты можешь поплакать, Вэнь Цин, грустить из-за этого — совершенно нормально.       — Она болела? Я могла бы чем-то помочь? — спросила девочка вместо этого, и голос её дрогнул.       — Она была больна, но нет, ты ничего не могла сделать. Она знала, что ей осталось недолго.       Мэн Яо вздрогнул, в его голове кусочки головоломки начали складываться воедино. Неужели? Он знал только одного человека, который был болен. Госпожа Лань. Значит ли это, что мать Лань Хуаня умерла? Он побоялся спросить: Вэй Ин еще не плакал, но если он узнает, что матери его лучшего друга больше нет, то наверняка разрыдается. Самому Мэн Яо тоже хотелось плакать.       — Мне довелось увидеть её дух. Она ушла в мире и в конце не страдала, — успокоила его Цансэ-саньжэнь.       Вэнь Цин подавила рыдание, а Вэнь Нин погладил её по голове, слезы катились и по его щекам — он, как всегда, был очень чувствительным. Мэн Яо ничего не сказал, вместо этого он подошел к своей матери и позволил себе прижаться к её теплу. Внезапно ему стало страшно, что её тоже могут забрать. Похоже, он был не единственным, кто об этом подумал: все дети в комнате придвинулись ближе к тем, кто им был дороже всего, цепляясь за них, словно желая убедиться, что те никогда их не покинут.       Долгое время все хранили молчание, каждый по-своему воспринимая известие и игнорируя еду, которая становилась всё холоднее и холоднее; их желудки сводило от переизбытка эмоций. Затем внезапно Цансэ-саньжэнь громко вздохнула и проворчала:       — Ух, ну и мрачная атмосфера! Терпеть не могу! Я устала грустить!       Сысы бросает на неё выразительный взгляд и заявляет:       — Вы все вчетвером кисли весь день напролет, так что дайте детям погоревать подольше, чем одну палочку благовоний.       И Вэй Чанцзэ мудро добавляет:       — Важно давать им прочувствовать свои эмоции.       С его стороны это звучало довольно дерзко. Это было хорошо, так как показывало, что он усвоил урок, но всё же — какая наглость!       Эта ситуация заставила Цзянь Фэнмяня невольно фыркнуть, а госпожа Юй закатила глаза. Вэнь Цин шмыгнула носом, но посмотрела на свою приемную тетю в некотором замешательстве. Цансэ-саньжэнь тряхнула со смехом головой, её щеки раскраснелись.       — Я не имела в виду, что вам нужно перестать плакать. Если хотите плакать — плачьте. Я просто говорю, что… что с меня хватит печальных новостей, и теперь я хочу услышать хорошую!       — Прости, у нас в рукаве нет запаса хороших новостей специально для тебя, — с иронией заметила госпожа Юй.       — Ну, тогда я сама её создам! — запротестовала Цансэ-саньжэнь.       Она повернулась к Вэй Чанцзэ, который удивленно воззрился на неё, держа Вэй Ина на коленях. И выпалила:       — Ты женишься на мне?       Это определенно заставило всех замолчать. Почти на целую секунду. А затем толпа буквально взорвалась — крики изумления издали все, включая самого Вэй Чанцзэ. Что было даже грубо. Особенно со стороны Сысы — разве не она раз за разом просила невестку сделать её брата достойным человеком? И вот она делает это прямо сейчас! Чего она возмущается? К счастью, тот, кому и полагалось ответить, быстро пришел в себя — он всегда отличался выдержкой — и просто спросил:       — Почему сейчас?       — Вот именно! Женитьба на моем младшем брате — это не шутка, чтобы развеселить компанию, это серьезное дело! — проворчала Сысы.       Действительно, почему? Если бы Цансэ-саньжэнь пришлось называть причину, то это потому, что она видела, как рухнула история любви Лю Хуа и Лань Цянсы. Они раз за разом упускали друг друга, и она не хочет закончить так же. Она хочет, чтобы они с Вэй Чанцзэ были на одной волне, чтобы весь мир знал: она принадлежит ему, а он — ей. Возможно, это еще и попытка компенсировать то, что она не может рассказать тайну, которую узнала. И, может быть, всё именно так, как говорит Сысы — чтобы всех развеселить; она просто настолько ненавидит, когда люди грустят. Но еще она любит Вэй Чанцзэ с каждым днем всё сильнее, а разве это не лучшая причина для брака? Она говорит им именно об этом, так как это важнее всего.       Каким-то образом кажется, что госпожа Юй и Цзянь Фэнмянь понимают и две другие причины, даже не слыша их, и их фигуры расслабляются. Госпожа Юй даже улыбается:       — Вам давно пора бы пожениться.       — Уверен, это будет прекрасная церемония, — добавляет Цзянь Фэнмянь.       — А разве папа и мама еще не женаты? — недоумевает Вэй Ин, сейчас он в полном замешательстве, как и большинство детей.       — Ага, разве «недо-муж» и «недо-жена» — это не просто шутка? — добавляет Цзян Чэн.       — А у вас хватит на это сбережений? — спрашивает прагматичная Мэн Ши.       Цансэ-саньжэнь нервно смеется, особенно когда госпожа Юй заявляет: «Я ни за что платить не стану, так что лучше бы вам иметь достаточно денег», — что является чистой ложью. Все они знают: она сделает всё, чтобы её названая сестра была самой прекрасной невестой на свете, даже если ей придется привязать ту в храме предков до самого момента поклонов, лишь бы она не испортила макияж. Вероятно, она воспользуется оправданием, что для ордена Цзянь важно провести безупречную церемонию.       Как бы то ни было, Цансэ-саньжэнь поворачивается к Вэй Чанцзэ и придает своему голосу самые романтичные нотки:       — Итак, ты перестанешь быть моим недо-мужем и станешь моим настоящим мужем?       Все затаили дыхание, глядя на Вэй Чанцзэ, а на лице мужчины наконец-то расцветает легкая улыбка.       — Вообще-то, обычно предложение делает муж, — заметил он.       — С каких это пор нас волнует правильный порядок действий? — рассмеялась она. — Мы и период ухаживаний пропустили! И даже ребенка завели! О, смотри, а как тебе такое? А-Ин может быть нашим свадебным подарком!       — Я подарок! — повторил Вэй Ин, почему-то страшно гордый этим фактом.       — Лучший подарок! — подтвердила Цансэ-саньжэнь.       Вэй Чанцзэ посмотрел на неё: она стояла на коленях, всё еще прижимая к себе Вэнь Цин, их приемную дочь, чьи глаза покраснели от слез, в то время как у него самого на коленях сидели их сыновья, Вэй Ин и Вэнь Нин. Мэн Яо, его подопечный, и племянники были справа от него. «А ведь мы и правда их завели», — отметил он про себя с усмешкой. В каком-то смысле Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь очень подходило делать всё именно так — сумбурно и хаотично. Он бы не хотел иначе.       — Ты сама сможешь подняться на ноги или так и застряла на коленях? — поддразнил он её, ведь именно так они обычно и флиртовали.       — Застряла, так что можешь не спешить с ответом, у меня впереди вся ночь.       — Чанцзэ, хватит паясничать, ответь ей уже, — не выдержала Сысы, чье терпение было на исходе.       Вэй Чанцзэ усмехнулся, но не послушался. Вместо этого он посмотрел на свою не-жену и с беспокойством спросил:       — Я думал, ты не хотела выходить замуж, потому что нам некому было кланяться.       Цансэ-саньжэнь отмахнулась от этого. Это правда, что когда-то давно её это задевало, даже больше, чем Вэй Чанцзэ, хотя из них двоих именно он больше был против свадьбы. Но теперь всё было иначе. Теперь у неё была семья. Семья, которая, впрочем, продолжала проявлять нетерпение:       — Вы можете поклониться в сторону горы Баошань-саньжэнь, — предложил Цзянь Фэнмянь.       — Или она может поклониться мне, я ведь всё-таки её названая сестра, — заявила госпожа Юй, уперев руки в бока.       — Просто ответь ей, Чанцзэ!       — И ты поклонишься мне! — добавила Сысы. — Да скажи ты уже «да», нельзя заставлять женщину ждать так долго!       Сысы совершенно не замечает взгляда, которым одаривает её Мэн Ши после этого комментария. Всё, что она слышит, — это твердое подтверждение:       — Да, заставлять человека мучиться в неведении — это грубо.       Вэй Чанцзэ фыркает и наконец-то, наконец-то целует свою недо-жену в губы и произносит:       — Я буду счастлив жениться на тебе.       Помогает то, что теперь он гордится своей семьей, пусть и не полной. Он будет рад получить благословение Сысы. Он лишь жалеет, что не сможет получить благословения Минъяо, Минъянь и Ванъюэ. Но, похоже, такова жизнь. У Цансэ-саньжэнь не будет её дяди Нельзя или приемной матери, а у него на церемонии не будет всех его братьев и сестер.       Цансэ-саньжэнь отвечает на поцелуй, и вся толпа взрывается радостными криками. Цзян Яньли уже вовсю умоляет разрешить ей вышить хотя бы кусочек свадебного наряда Цансэ-саньжэнь или поручить ей праздничное меню. Цзян Чэн говорит, что нужно пригласить всех-всех. Вэй Ин уже засыпает родителей тонной вопросов о браке, любопытный как всегда. И именно в этот момент ей внезапно приходит в голову, что в пылу боли, печали, удивления и радости она забыла нечто очень важное. Она смеется:       — К тому же, нам, возможно, и не придется обходиться без наших родных, — говорит она им.       Лица Цзянь Фэнмяня и госпожи Юй внезапно светлеют — они догадываются, что она собирается сказать. Цансэ-саньжэнь наконец выдает новость со своей обычной безрассудностью:       — У нас есть зацепка, как найти и моего дядю Нельзя, и твою сестру Ванъюэ!       В третий раз менее чем за час в комнате на целую минуту воцаряется тишина, а затем она снова взрывается гулом изумления.       — Еще одни дядя и тетя для Вэй Ина? — ворчит Вэнь Цин, голос разума. — Он станет совершенно невыносимым из-за этого.       — НОВЫЕ ДЯДЯ И ТЕТЯ! — вопит Вэй Ин, вне себя от радости, подтверждая её опасения.       Цансэ-саньжэнь смеется над созданным ею хаосом до тех пор, пока из глаз не начинают течь слезы, а сердце не сжимается одновременно от печали и радости. Она думает о том, что… они с Лю Хуа похожи, вечно устраивают беспорядок. Только на этот раз это «правильный» беспорядок. Возможно, та была бы счастлива увидеть эту картину.       Ее рука нащупывает нефритовый жетон, и она крепко сжимает его.