Строим дом

      Было множество способов, которыми Цансэ-саньжэнь могла объявить об успехе их поездки в поместье Мо, но среди всех возможностей она выбрала именно эту:       — Угадайте, кто тут старше всех вас!!!       Цзян Фэнмянь улыбнулся, догадываясь, что это должно значить:       — Мы и так это знали. Твоя шутка такая же старая, как ты сама.       Юй Цзыюань закатила глаза — и от глупости своей названой сестры, и от ужасного каламбура мужа. Казалось, она взвешивала, какое из этих преступлений хуже, а затем бросила Цансэ-саньжэнь:       — Может, тебе пора начать вести себя соответственно возрасту!       — Никогда!       — Тогда и не хвастайся этим!       Цансэ-саньжэнь рассмеялась; всё её прежнее напряжение испарилось, пока названая сестра щипала её за щеку, как непослушного ребенка. Вэй Чанцзэ решил быть менее загадочным с Сысы и Мэн Ши, когда те вышли его встречать:       — Вэй Ванъюэ передает вам привет и говорит, что вы можете навестить её в любое время.       Сысы открыла рот, затем закрыла его, и прежде чем Вэй Чанцзэ успел сказать что-то еще, она просто бросилась ему в объятия и завизжала. Мэн Ши была единственной, кто смог оторвать её от брата, после чего Сысы начала ежесекундно расспрашивать обо всем случившемся. «Как она? С ней всё в порядке? Она счастлива? У меня есть племянница?! В смысле, у неё был роман с мужчиной на двадцать лет старше, а ты не прибил его прямо там на месте?! Мне что, всё самой приходится делать?!»       Затем, конечно, настал момент, когда и остальные услышали часть истории и начали складывать кусочки мозаики. Мэн Ши первой подметила это, неуверенно спросив:       — Значит ли это, что твой дядя, — она указала на Цансэ-саньжэнь, — каким-то образом женился на твоей сестре?       Она перевела взгляд на Вэй Чанцзэ и Сысы.       — Да, похоже, мы любим оставлять всё в семье, — весело заявила Цансэ-саньжэнь. — Черт, я определенно гений: мой духовный инструмент угадал насчет инцеста, пусть даже это только из-за брака.       — Мы не должны об этом говорить, — добавил Вэй Чанцзэ, поморщившись.       Цзян Фэнмянь бросил на лучшего друга сочувственный взгляд — он понимал, что этот приказ точно не будет соблюден, учитывая, как сильно эта тема забавляла Цансэ-саньжэнь.       — Интересно, как ему теперь тебя называть: племянником-зятем или просто зятем? Что из этого важнее, Фэнмянь, как думаешь?       Впрочем, она сжалилась над будущим мужем, когда услышала его тяжелый стон.       — Ладно, ладно. Зато мы можем поговорить о деньгах, которые я получу с пари! — Цансэ-саньжэнь рассмеялась. — Свадьба сама себя окупит!       Юй Цзыюань закатила глаза, а Цзян Фэнмянь незаметно сжал кулак в победном жесте. Он тоже выиграл это пари. Мэн Ши довольно хмыкнула, радуясь возможности немного разбогатеть. А вот нескольким адептам придется поплакать над своими опустевшими кошельками.       — Нужно сказать А-Ину, что у него теперь не только новенький двоюродный дедушка, но и две тетушки с детьми! Или один дядя, одна тетя, двоюродная тетушка и двоюродная сестра?       — Разве одна из них технически не твоя тетя тоже? — спросила Мэн Ши.       — Она такая маленькая и сердитая, вы бы её видели! Боже, как же это весело! — воскликнула Цансэ-саньжэнь.       — А-Чэн будет так завидовать... Надеюсь, моя госпожа, ваш брат работает над тем, чтобы подарить ему двоюродных родственников, иначе мы об этом будем слушать до конца дней, — пожаловался Цзян Фэнмянь.       Юй Цзыюань проворчала что-то в ответ и пообещала передать слова Цзян Фэнмяня брату в Мэйшань. Тот определенно «оценит» эту информацию.       Они были уже на полпути в глубь Пристани Лотоса, когда Цансэ-саньжэнь наконец кое-что заметила: а где дети? Обычно они готовы сбить их с ног в ту же секунду, как те ступают на пристань. Но здесь она видела лишь обычных адептов, тренирующихся под присмотром Иньчжу и Цзиньчжу. Даже А-Яо не было видно. Она с любопытством повернулась к друзьям. Лица Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань стали почти комичными.       — Ах, да. Вы помните, как ваш сын обещал, что не будет устраивать никаких розыгрышей, пока вас не будет? — начала Мэн Ши дипломатично.       О нет. Они знали, что он что-то замышляет, когда уезжали; им следовало догадаться.       — Что он натворил? — Вэй Чанцзэ предчувствовал недоброе.       — Ну, розыгрыш, очевидно, — предположила Цансэ-саньжэнь. — Плохой розыгрыш или хороший — вот в чем вопрос.       Судя по всему, это было нечто достаточно серьезное, чтобы заставить его — и всех его сообщников — стоять на коленях в зале предков с самого утра.       — Ваш сын нашел духа-древоеда, — объяснил Цзян Фэнмянь. — И решил приютить его и тайно растить.       — Не без помощи А-Чэна, разумеется, ведь он у нас эксперт в «выращивании» питомцев, — добавила Юй Цзыюань.       — А также с помощью А-Ли и А-Цин, так как им нужен был кто-то, кто будет его кормить и лечить, — уточнила Сысы.       — Было много попыток сварить «древесный суп», нам следовало догадаться.       Вэй Чанцзэ сомневался: не так давно дети играли в «дочки-матери» и лепили пирожки из грязи. Время от времени Цзян Яньли со своими приспешниками запиралась на кухне, чтобы тоже экспериментировать с кулинарным заклинательством. Древесный суп не казался чем-то из ряда вон выходящим.       — И, конечно, такой большой секрет требовал тщательного планирования, так что А-Яо помогал, — закончила Мэн Ши почти с гордостью.       Они видели ряд детей, сидящих перед табличками предков. Ни один не отсутствовал…       — А почему А-Нин здесь? — заметил Вэй Чанцзэ. — Его не было в списке.       — «Им нужен был кто-то, кто будет гладить и обнимать духа-древоеда, потому что тот был милым и заслуживал любви», — четверо взрослых ответили одинаково бесстрастным тоном. Должно быть, они цитировали кого-то из детей.       Цансэ-саньжэнь дрожала, пытаясь сдержать смех.       — И как долго им удавалось скрывать это от вас? — осмелилась спросить она.       Цзян Фэнмянь одарил её улыбкой, которая была самую малость слишком напряженной:       — До вчерашнего дня. Пока мы не собрались разобраться с водными гулями и не обнаружили, что в каждой нашей лодке полно дыр.       Ой-ой.       — Похоже, дух проголодался.       Она искренне надеялась, что ремонт обойдется не слишком дорого...       — Духа выпустили в лес, в целости и сохранности, — объяснила Мэн Ши.       — По крайней мере, это был хороший повод научить их справляться с мелкими и не опасными вредителями, не убивая их, — признал Цзян Фэнмянь.       — Да если бы мы и могли его убить — они уже полюбили этого вредителя и даже дали ему имя, — с сожалением добавила Сысы. — Драмы и слез при его выпуске в лес и так было выше крыши.       — А теперь идите обнимите их, потому что на данный момент вы — единственные двое взрослых, которых они не ненавидят, ведь не вы отобрали их нового питомца, — проворчала Юй Цзыюань.       — Ты была права, отбирать питомца у ребенка — не самая лучшая идея, — подтвердил Цзян Фэнмянь.       Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь рассмеялись, и так и поступили. И действительно, стоило им подойти к детям, те первым же делом принялись жаловаться и умолять отвести их обратно в лес, чтобы вернуть духа-древоеда. Ну, как сказать... Вэнь Цин и Мэн Яо не умоляли, но они указывали на то, что в лесу по ночам холодно, а дух слишком мал, чтобы выжить самостоятельно, и может погибнуть без их помощи — что гораздо хуже. Цзян Яньли даже добавила, что они учили древесного духа есть только упавшую и гнилую древесину, которую никто не использует, а дырявые лодки — это просто случайность.       — Дети, духи-древоеды прекрасно живут с начала времен. С вашим питомцем всё будет в порядке. Если будете сильно скучать, сможете его навещать, — предложил Вэй Чанцзэ. — И нет, его нельзя научить есть только плохую древесину — вы ведь не стали бы кормить своего ребенка тухлятиной, верно?       — В следующий раз попробуйте приютить какого-нибудь камнееда, ладно? Или фею! Пусть это будет вам уроком на всю жизнь: можно заводить кого угодно, лишь бы оно не ело то, что нам дорого и нужно, хорошо? — добавила Цансэ-саньжэнь с напускной мудростью.       — НИКАКИХ ПРИРУЧЕННЫХ ДУХОВ! — доносится на заднем плане крик Юй Цзыюань, а Цзян Фэнмянь уточняет: — Духов-камнеедов не существует.       Цансэ-саньжэнь игнорирует обоих:       — В любом случае, угадайте, у кого появились новый дядя, новая тетя и двое двоюродных сестер?       В глазах Вэй Ина тут же вспыхивают звезды, и к нему возвращается улыбка:       — У меня?       Цзян Чэн издает стон, который эхом подхватывает Вэнь Цин, но, к счастью, новости действительно радуют всех и заставляют на время забыть об инциденте с питомцем. Когда Цансэ-саньжэнь говорит Вэй Ину, что они нашли Сяо Луцзы, их маленького ослика, и показывает ему портреты бабушки и дедушки, о духе-древоеде окончательно забывают.       

***

      Лань Чжань ластится к кролику, которого держит в руках, зарываясь носом в его мех. Кролик почти не шевелится — он один из немногих в стае, кто не против объятий. Иногда зверек даже сам приходит, чтобы его погладили. В первый раз, когда Лань Чжань пришел сюда после того, как оправился от простуды, кролик был очень привязчивым, постоянно забирался мальчику на колени или на спину... И он делал так до тех пор, пока Лань Чжань наконец не пролил несколько тихих слез. Казалось, кролик чувствовал, что Лань Чжаню грустно, и хотел его утешить. Лань Чжань не хочет говорить, что это его любимый кролик — он любит их всех, — но именно его он навещал чаще всего с тех пор, как не стало мамы...       Куда она ушла, Лань Чжань точно не знал, кроме того, что ему не разрешено следовать за ней и что она никогда не вернется. Она может только присылать письма. Этого кажется мало — точно так же, как слов не хватает, чтобы выразить всё, что он хочет. Он скучает по её запаху, по её объятиям, по её голосу. Он скучает по всему, чем была Мама, и не уверен, что когда-нибудь всё будет в порядке, если он больше никогда её не увидит. Он скучает по разговорам с ней, хотя людей, с которыми он хочет поговорить, можно пересчитать по пальцам одной руки.       Он не хочет верить, что она мертва. Она должна просто уйти, и если он будет очень послушным, если будет вести себя хорошо и делать именно то, что велит орден Лань, если будет соблюдать каждое правило, она может вернуться. Лань Хуань тоже говорит, что если они будут вести себя идеально, то никто в ордене не сможет сказать ничего плохого о маме и папе. Если никто не будет говорить гадостей о маме, она наверняка будет рада вернуться.       — Лань Чжань, — позвал дядя, и Лань Чжань оглянулся, всё еще поглаживая кролика на коленях.       Он знает, что в конце концов ему придется отпустить кролика и вернуться к занятиям в библиотеке. Ему просто хочется остаться еще ненадолго. Однако дядя садится рядом, следя за тем, чтобы самому не коснуться ни одного из кроликов вокруг. Он проверяет температуру Лань Чжаня, касаясь пальцами его лобной ленты.       — Тебе не стоит сидеть на снегу, у тебя всё еще небольшая лихорадка, — говорит он. — Лань Юань выразился ясно, Лань Чжань: ты не можешь продолжать подхватывать одну и ту же простуду каждые две недели из-за своей неосторожности.       — Мгм, — ответил Лань Чжань, потому что старался быть более разговорчивым.       Именно так он и должен себя вести, даже если ему это не нравится. «Мгм» — хороший звук, он выражает многое. Не всегда то, что Лань Чжань хочет сказать, но всегда то, что другой хочет услышать. Так что это хорошо, раз уж теперь он старается говорить, чтобы радовать людей.       Дядя протягивает Лань Чжаню руку, и тот понимает: пора прощаться с кроликом. Он опускает зверька на землю после последнего поглаживания и позволяет дяде увести себя. Он уже скучает по кролику. Но он может вернуться к нему в любое время, в отличие от мамы. Так что всё в порядке.       В какой-то момент дядя решает, что Лань Чжаню не стоит идти пешком, и даже берет его на руки. Он относит его в их покои и укладывает в постель, дав несколько свитков для чтения. Лань Чжаню это нравится. Здесь он может молчать сколько угодно, и нет постоянного оглушающего шума. Учиться дома не так утомительно; дядя называет это затворничеством. Насколько он понял, пока он болен, ему разрешено так делать. Лань Чжань надеется, что однажды он сможет делать это и не будучи больным, как папа. Не то чтобы по нему будут скучать на занятиях, ведь ему так и не удалось завести друзей. Так ему легче учиться. Проще сосредоточиться. И не то чтобы он всегда один: иногда после уроков Лань Хуань приходит вместе с Не Минцзюэ, чтобы поиграть с ним. Ему не нужно многого, чтобы не чувствовать себя одиноким. Ему вполне достаточно просто находиться в одной комнате с ними, пока Лань Хуань пытается освоить живопись и написать хороший портрет Не Минцзюэ, в то время как Не Минцзюэ отрабатывает тренировочные позы четвертого уровня. Или пробует играть на флейте. Хотя Лань Чжань предпочитает, когда тот этого не делает. Тогда его ушам не так больно.       — Лань Чжань, — спросил дядя, усевшись за свой стол, который он придвинул поближе, чтобы присматривать за больным племянником. — Скажи мне, ты хочешь поехать в Пристань Лотоса?       Лань Цижэнь наблюдал за тем, как меняется выражение лица племянника: от холодного смирения к чему-то похожему на надежду.       — «Да» или «нет», Лань Чжань, мне нужны слова, — наставил Лань Цижэнь.       Лань Чжань выбрался из постели и принял положенную позу сидя, слегка склонив голову:       — Можно мне поехать, дядя?       Итак, это «да». Лань Цижэнь вздохнул, очень гордясь усилиями племянника вести себя правильно — и его успехами в этом, — но в то же время ему было немного грустно. Потому что он знал: эта поездка не принесет Лань Чжаню того счастья, которого он ищет. И все же он произнес:       — Да. Ты можешь.       С тех пор как два месяца назад не стало его матери, Лань Чжань раз в месяц ходил навещать отца. И все же каждый раз, когда Лань Цижэнь приходил за ними, мальчик хотя бы один раз стучал в дверь дома матери и ждал. Этому должен был прийти конец. Лань Цижэнь пытался объяснить ему, что такое смерть, но мальчик, очевидно, либо не понимал, либо не хотел слушать. Возможно, если он отправится в Пристань Лотоса — где, по словам Лань Хуаня, может находиться его мать, — он сможет наконец оплакать её. Если же нет, он хотя бы не сможет приходить к её дому и ждать в холодную ночь, что само по себе уже было победой. Лань Цижэнь считал, что это можно назвать «малой милостью», но ему также было очень горько от того, что придется сокрушить надежду племянника. Больно было и от того, что Лань Цижэнь не сможет помочь Лань Чжаню, когда это произойдет: обязанности главы ордена и учителя удерживали его здесь, пока не уедут приглашенные адепты.       — Тебе придется ехать туда одному, — предупредил он мальчика. — Лань Юань отвезет тебя, но сразу же вернется в Облачные Глубины. Рядом с тобой не будет ни меня, ни твоего брата, ты понимаешь?       Лань Чжань, казалось, понял. На мгновение он задумался, но в конце концов спросил едва слышным шепотом:       — Надолго?       Лань Цижэнь прикинул сроки. Он хотел, чтобы мальчик уехал до того дня, когда позволено навещать отца, и остался в Пристани Лотоса, пока его простуда окончательно не пройдет. Прогулки к кроликам и ожидание у двери покойной матери точно не способствовали выздоровлению, в отличие от более мягкого и теплого климата Пристани Лотоса. Но для Лань Чжаня всё это звучало слишком неопределенно — Лань Цижэнь начинал понимать, что племяннику нужны четкие указания. Он показал мальчику календарь, указав на дату в районе Праздника фонарей.       — Смотри, вот когда поженятся Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ. Я приеду на церемонию вместе с Лань Хуанем. А после мы все вместе вернемся в Облачные Глубины.       Лань Чжань кивнул и указал на сегодняшнюю дату — до поездки оставалось почти три месяца. Он нахмурился, тоже пытаясь что-то подсчитать. Лань Цижэнь знал, что это долгий срок. Мальчик еще никогда не расставался с ним так надолго, даже когда был совсем крохой и жил в доме матери.       — Как ты думаешь, ты справишься сам в течение такого времени? — спросил Лань Цижэнь. — Ты долго не увидишь отца.       Лань Чжань кивнул. Лань Цижэнь предположил, что, несмотря на привычку, мальчику не так уж трудно пропустить «ежемесячную» встречу с отцом, ведь на протяжении семи лет у него этого и вовсе не было. Это всё еще было в новинку.       — Праздник фонарей ты проведешь в Пристани Лотоса, — добавил он.       Это задевало сильнее всего, но Лань Цижэню нужно было заканчивать обучение в Облачных Глубинах, которое всегда завершалось аккурат к Празднику фонарей. Он не мог это пропустить. А дата была так близка к дню свадьбы Вэй, что заставлять Лань Чжаня возвращаться всего на день-другой, чтобы потом снова лететь в Пристань Лотоса, было бы излишне утомительно для ребенка.       Лань Чжань снова кивнул. Праздник фонарей ему и так никогда особо не нравился. Он вообще не любил торжества: слишком много людей, слишком много суеты, и все ждут, что он будет участвовать и радоваться вещам, которые мальчику совсем не по душе. Ему нравились только собственный день рождения и, возможно, Зимний праздник, так как его проводили в узком семейном кругу.       — Я попрошу главу ордена Цзян, чтобы он обучал тебя вместе со своими адептами. Ты должен вести себя достойно, чтобы не посрамить орден Лань, — тем не менее, предупредил Лань Цижэнь.       Мальчик ответил дяде упрямым взглядом из-под нахмуренных бровей и кивнул. Уверенно.       — Не один. Вэй Ин тоже там, — объяснил он.       На том и порешили. Как бы Лань Цижэню ни претила эта идея, так будет лучше. Оставалось надеяться, что по возвращении Лань Чжань перестанет ходить к дому матери и окончательно поправится. Так будет проще убедить старейшин согласиться с этим планом.       — Ты уедешь сразу после своего восьмилетия, — сказал он ему.       — Спасибо, дядя, — ответил Лань Чжань. Лань Цижэнь гордился тем, как сильно продвинулся Лань Чжань с тех пор, как не стало матери. Теперь он говорил по-настоящему.       Короткими предложениями, но ясными. У смерти его матери есть много положительных сторон, думает Лань Цижэнь, хотя и понимает, насколько это ужасная мысль, которой у него быть не должно. Он надеется, что после этой поездки они избавятся от дурных последствий её смерти.       Той ночью Лань Чжань лежал в постели, погруженный в раздумья. Лань Хуань выглядел грустным при мысли о том, что придется его отпустить, но всё равно улыбался и желал Лань Чжаню хорошо провести время в Пристани Лотоса (а еще они с Не Минцзюэ попросили Лань Чжаня передать привет Мэн Яо, Лань Чжань же в ответ попросил Лань Хуаня передать привет Отцу). Лань Хуань не спрашивал про Маму; он думает, что её в Пристани Лотоса нет. Он объясняет Лань Чжаню то же самое, что и дядя: Мама ушла и не вернется, хотя она и пишет письма.       Мальчик коснулся своей сумки — хотя он знал, что собирать вещи еще слишком рано, он всё же это сделал. Внутри было спрятано письмо, присланное мамой, аккуратно свернутое и перевязанное красной лентой Вэй Ина. У Лань Хуаня останется портрет, присланный Вэями (он сказал, что тот нужен ему в качестве примера, чтобы лучше научиться рисовать), а Лань Чжань оставил себе письмо. Портрет был еще одной причиной, по которой Лань Чжань думал, что мама в Пристани Лотоса: отец Вэй Ина никогда не видел маму Лань Чжаня, как же он мог нарисовать её настолько похожей? Она точно должна быть там.       И он закрыл глаза, полный надежды. Обычно он засыпал, повторяя правила ордена Лань, но в последнее время он всё думал о мамином письме. Теперь он знал его наизусть.       «Мои дорогие сыновья, я надеюсь, что это письмо застанет вас в добром здравии. Насколько это возможно в таких трудных обстоятельствах. Маме очень жаль, что ей приходится оставить вас вот так. Будьте уверены: она хотела оставаться с вами до конца времен, видеть, как вы растете и становитесь великими людьми. Я знаю, как это больно. Мама тоже каждый день скучает по своему дому. Но ваш отец однажды дал мне совет: носи свой дом с собой, в своем сердце. Так ты никогда не потеряешь его по-настоящему. Когда будете скучать по маме, я хочу, чтобы вы думали о тех драгоценных моментах, что мы провели вместе. Даже о тех, что кажутся незначительными. Я старалась изо всех сил оставить вам только счастливые воспоминания о нашем времени, чтобы вы всегда думали обо мне с теплотой. Мне нравилось заниматься садом с тобой, А-Хуань, и я обожала читать тебе сказки, А-Чжань. Надеюсь, вы сможете найти мужество и утешение в этих маленьких мгновениях, как находила я. Каждый раз, когда я думаю об этом, это приносит мне радость; я вспоминаю о том, как сильно я люблю, а не о том, как сильно скучаю. Но если вам всё еще будет больно, знайте: я всегда буду с вами. Я позаботилась об этом — быть рядом с вами всегда, будь то в счастье или в отчаянии; я останусь с вами, и, возможно, памяти обо мне, которую вы храните в своем сердце, будет достаточно, чтобы помочь вам. Я молюсь об этом каждый день. Так я обрету бессмертие. Если вы примете меня и позволите быть рядом, я останусь с вами на веки вечные. Мама всегда будет любить вас, даже если никто другой не будет, даже если вы совершите ошибку, о которой пожалеете. Мама знает, как легко это случается. Она и сама ошибалась не раз. И ваш отец тоже. Все совершают ошибки, что бы ни говорили правила ордена Лань. Этого не изменить. Я всегда буду любить вас обоих всем сердцем, я всегда буду присматривать за вами, даже если вы больше не сможете меня видеть. Так что живите достойно, живите полной жизнью и старайтесь быть счастливыми. Я хочу видеть ваши улыбки. Сделаете это для меня, мои драгоценные сыновья?»       Лань Чжань гадал, что она имела в виду, говоря, что будет рядом, но при этом не здесь. Ему не терпится снова увидеть маму и спросить её об этом. Но больше всего ему не терпится её обнять. Он скучает по ней. Каждый день.       

***

      В Цинхэ кто-то еще подумывал о том, чтобы отправиться в Пристань Лотоса. В одной руке Вторая госпожа Не держала приглашение на свадьбу четы Вэй. В другой же у нее было послание от шурина. Сердце её переполняли сомнения.       Второе послание гласило с оттенком упрека: «Ты говорила, что встретишься с ними, если они будут тебя искать. Что ж, они ищут. Я уже рассказал о них Вэй Минъяо, когда навещал его в прошлом месяце. Он отправится на церемонию, с твоего благословения или без него. Но он был бы счастливее поехать вместе с тобой».       — Что тебя беспокоит? — пробормотал муж рядом с ней.       Голос его звучал ворчливо, а брови были сдвинуты. День выдался долгим и утомительным, и он не желал ничего больше, кроме как уснуть здесь и сейчас, но он чувствовал, что его вторая жена чем-то встревожена. Поэтому он пытался сделать так, чтобы она не просидела без сна всю ночь. Её брови разгладились, когда она взглянула на него.       — Ничего такого, с чем бы я не справилась. Не хочу еще и тебя утруждать, — упрямо ответила она.       Он простонал и обхватил её руками за талию, словно в замок, будто мог запретить ей убегать мыслями так же, как мог удержать её физически. Она всё поняла. Вторая госпожа Не вздохнула и провела рукой по тайной татуировке ордена, отчего по спине её мужа пробежал холодок.       — Ты… Ты помнишь мою семью? — наконец призналась она.       Это сработало: её муж моргнул, а затем, окончательно проснувшись, приподнялся и посмотрел на нее. В его глазах застыл вопрос.       — Кажется, я нашла двоих своих братьев и сестер, — прошептала Не Минъянь, избегая его взгляда.       — Это чудесная новость! Значит, мы должны пригласить их в Цинхэ!       Она закусила губу и покачала головой.       — В этом нет нужды. Сейчас они живут в Пристани Лотоса и...       — Погоди. Что? — он замолк, а затем в его глазах вспыхнуло понимание: — Вэй Чанцзэ?       Тех, кто считает мужчин ордена Не обделенными умом, ждет неприятный сюрприз. Грубоватый и, возможно, чересчур прямолинейный, но Не Минъянь никогда в жизни не считала своего мужа дураком. Она кивнула.       — Ах, мне следовало догадаться, но это ведь такая распространенная фамилия! И та женщина, служанка... Если подумать, она была немного похожа на тебя, и даже пела твою песню — мне стоило бы...       — Всё в порядке. Это не имеет значения. Дело в другом: мы не можем встретиться.       — Почему нет?       — Они принадлежат ордену Юньмэн Цзян. Мое положение в ордене Не и без того достаточно сложное, мне не нужно, чтобы люди сомневались в моей верности из-за того, что моя семья связана с другим орденом. Они и так ставят под сомнение наш брак, я...       — Глупости, никто не сомневается в нашем браке.       Вэй Минъянь бросила на мужа нежный взгляд: он просто упрямо отрицал то, что, как она знала, было правдой.       — Ты просто не прислушиваешься к шепоткам в коридорах.       — Если есть шепотки, нам просто нужно кричать громче них.       Она хихикнула, не переставая поражаться стратегии своего мужа. Это была черта Не, в этом нет сомнений: их покойная жена поступала так же. Точнее, она справлялась со слухами и ядовитыми речами с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. «Если ты ведешь себя достойно, у людей нет причин для сплетен», — заявляла она когда-то, настолько уверенная в том, что мерзкие слова не могут изменить истину. Она была так удивлена, когда осознала, что жизнь не так проста. Именно поэтому им обоим была нужна Минъянь. Ведь она, в отличие от них, знала толк в тонкостях и хитростях. Ей удалось избавиться от всех людей, которые знали о её прошлом куртизанки, отослав их в провинцию. Она стерла все доказательства того, что когда-то была ею, сожгла бордель и их архивы. Она сделала всё, чтобы её имя никогда не запятнало орден Не. Конечно, некоторые знали — люди болтали, — но не осталось ни бывших клиентов, ни старых отчетов, ни скандалов, а значит, и никаких рычагов давления.       Она покачала головой и сказала:       — Ничего страшного, если они немного посплетничают. Мне это даже на руку.       Она взращивала репутацию слабой и болезненной жены: это было ей выгодно. В этом заключалось искусство отвода глаз: заставляя их всех недооценивать её и смотреть в одну сторону, она могла планировать и строить козни там, куда они не смотрели. Но слишком много слухов, заставляющих их сомневаться чуть больше дозволенного, — и это становится опасным. Равновесие найти очень трудно, и Минъянь потребовались годы в борделе, чтобы научиться делать это правильно.       — Если люди узнают, что я связана с великим орденом, они могут счесть меня более влиятельной, чем я есть на самом деле. Это нанесет ущерб...       — Кто узнает?       Она растерянно посмотрела на мужа. Его вопрос был искренним. На мгновение она лишилась дара речи.       — Л-люди.       — Да, но кто именно?       В его голосе прозвучала угроза, будто он готов был немедленно избавиться от любого, кто посмеет волновать его жену. В этот момент она полюбила его за это еще сильнее — хотя одновременно её это немного раздражало.       — Это не имеет значения...       — Ох уж эти женщины. Вечно придумывают оправдания и усложняют всё сверх меры...       Она поперхнулась словами. Пожалела, что при ней нет веера, чтобы спрятать за ним лицо. Но она была в постели, а веера — особенно те, что напоминали им обоим о женщине, которую они любили и потеряли, — здесь не допускались.       — Это не оправдание, — защищалась она, немного слабо. — Это правда.       — Я думаю, ты не хочешь их видеть, потому что боишься.       Не Минъянь ничего не ответила, потому что правда была очевидна.       — Почему ты боишься? — тем не менее спросил муж.       — Это моя вина, что мы все разлучились.       Он возмущенно хмыкнул.       — Чушь собачья. Во всем виноват твой отец. Не ты ведь решила всех вас распродать...       — А что, если всё-таки я?       Минъянь закусила губу, видя, как нахмурился муж. Она ненавидела то, как дрожит её голос, когда она признавалась:       — Тогда у меня было много планов, как сделать так, чтобы мы не голодали. Нереальных планов, конечно, ведь я была ребенком, но всё же планов.       Сначала она хотела изменить то, что они выращивали в поле, превратить его в плантацию тутовника, но потом поняла, насколько дорогим, долгим и невозможным будет этот переход. Их младший брат медленно умирал от недоедания, поэтому она пыталась найти более действенные и быстрые способы выжить. Когда отец уезжал в город, Минъяо пытался наняться на мелкие работы. Она сопровождала их, надеясь найти какое-нибудь дело и тоже помочь. Но люди могли нанять мальчика, а девочек не брали никуда, кроме публичных домов. Всё, что могли делать дочери семьи Вэй, — это помогать в поле, в том самом поле, которого не хватало, чтобы прокормить их всех. Пропасть, в которой они застряли, казалась бездонной.       — Я слышала о семьях, которые усыновляли мальчиков, когда у них не было наследника, и подумала, что… ну, если Вэй Чанцзэ и Минъяо уйдут, у нас, возможно, появится шанс выжить. Даже если мы их больше не увидим, мы будем знать, что они в порядке и сыты. Я пыталась убедить отца, что это единственный способ выжить.       Следующее, что она помнила: отец отвез её в одну семью и продал в качестве служанки. Он велел ей никогда не возвращаться домой. Она не послушалась, сбежала и попыталась вернуться. Он поймал её, когда она пыталась прокрасться в дом, и без лишних слов потащил в бордель. Там она встретила хозяйку, которая когда-то уже присматривалась к их семье, когда Минъянь, Ванъюэ и Ин-ин пытались продать товар. Ту самую, что мельком взглянула на трех девочек и заметила, что Минъянь и Ин-ин стали бы знаменитостями, если бы присоединились к ней.       Минъянь следовало догадаться. Следовало ожидать, что между мальчиками и девочками родители предпочтут сначала избавиться от девочек. Ни одна семья не стала бы искать девочку в качестве наследницы. И ей следовало быть умнее: после побега со службы Минъянь больше нельзя было продать ни в один приличный дом. Всё, что ей оставалось, — это бордели… где платили очень хорошо, особенно за девочек её возраста, которых можно было сразу пустить в дело…       — Я и говорю: это вина твоего отца, а не твоя, — по-прежнему настаивал её муж. — Он всё перепутал.       Она усмехнулась, не до конца убежденная. Она убила за это отца. Не то чтобы глава ордена Не знал об этом. Она была очень осторожна, чтобы он никогда не обнаружил правду.       Его предавали слишком часто: сначала родная сестра и вторая ветвь семьи, затем бывший друг, Вэнь Жохань. Он никогда не простит Вэй Минъянь, если узнает, что она тоже его предала. Хотя она это сделала. Она убила отца и всех тех жителей деревни, что стояли в стороне и отводили взгляды. Она не жалеет об этом. Она до сих пор считает, что он это заслужил. Но, возможно, её братья и сестры с ней не согласятся. Возможно, они разозлятся. Возможно, они увидят в ней ту, кем она является на самом деле: виновницу всей их боли, чьи интриги никому не помогли, и убийцу их отца. Ей достаточно просто знать, что её родные счастливы и в порядке где-то в мире. С этой правдой она может жить. Однако она не уверена, что сможет жить, зная, что они её ненавидят. Так что да, можно сказать, что Вэй Минъянь боится. Можно даже сказать, что она в ужасе.       Любовь — вещь условная. Она усвоила этот урок на собственном горьком опыте. И никогда о нем не забывала.       Вздохнув, муж взял приглашение из Пристани Лотоса и вложил его в пальцы жены.       — Минъянь, побег от страхов не заставит их исчезнуть, только столкновение лицом к лицу.       — Ты с этой своей мудростью Не… Это не тот монстр, которого можно просто забить до смерти, понимаешь?       — Любая проблема — это монстр, которого можно забить, ты просто еще не нашла правильный угол для удара.       Она рассмеялась, хотя в горле стоял ком. Она не думала, что он прав: некоторых монстров нельзя победить в честном бою. Но это был не тот случай. Встреча с давно потерянными братьями и сестрами… Это не то, что требует планов и хитростей. Напротив, именно такое поведение когда-то разлучило их. Возможно, её муж прав, возможно, пришло время поступить по-человечески, в стиле Не. Впрочем, страха от этого меньше не стало.       — Если всё пойдет не так…       — Значит, они дураки, — четко и громко заявил муж. Но затем он улыбнулся и притянул её к себе. — Но это ничего не изменит. Я обещал тебе. Цинхэ — твой дом теперь.       Минъянь ничего не ответила. Она прижалась к мужу, положив голову ему на грудь. Его слова эхом отдавались в её сознании, но уже другим голосом — голосом той жены, которую они оба потеряли. Это правда. Они оба клялись. Даже если у неё не останется семьи, они всегда будут у неё. Пока она не стремится иметь больше, чем просто их двоих, всё должно быть в порядке. Верно? Признать, что это не так, значило бы плюнуть на их щедрость.       Она посмотрела на письмо, аккуратно сложенное на одеяле, и прошептала:       — Я подумаю об этом.       И это не было ложью: в последующие несколько дней она действительно много думала.