Строим дом

      Празднование длится гораздо дольше, чем следовало бы. Какие-то люди из Пристани Лотоса внезапно заявляются с подарками, и их приглашают на праздник. Присоединяются даже некоторые Вэни из горы Дафань. Время отбоя для детей давно прошло. Взрослые одного за другим забирают их и укладывают в одной комнате на общую постель, пока сами продолжают веселиться. Кое-кто просто укладывается на пол и засыпает прямо посреди торжества. Другие изо всех сил стараются держаться на ногах, бодрствуя лишь на чистом упрямстве и вредности.       Лань Цижэнь рано уходит вместе с детьми, потрясенный до глубины души заявлением Цзян Фэнмяня. Разумеется, он отказывается верить в подобные глупости — но с другой стороны, если и есть на свете человек, способный прозревать прошлое и будущее, то это может быть Цансэ-саньжэнь. Он пытается успокоиться, напоминая себе, что всё услышанное может быть лишь… Это лишь эксперимент и ни в коем случае не истина. Но это не помогает.       Поэтому вместо этого он предлагает присмотреть за спящими детьми и помедитировать рядом с ними. В конце концов, негоже позволять им всем делить одну комнату, мальчикам и девочкам, пусть они и малы. Таков его довод, и он действительно так считает, это не ложь. Но еще ему нужно слышать их спокойное дыхание, чтобы унять свои страхи. Чтобы помнить, что стоит на кону в этом возможном будущем.       Госпожа Цинь долго колеблется, прежде чем наконец соглашается позволить дочери спать «одной». Так странно снова видеть трехлетнего ребенка под своим надзором. У него никогда не было никого столь юного, кроме племянников. Это навевает воспоминания.       Не Хуайсан скатывается с матраса, и Цижэнь подхватывает его. Ему приходится уложить его рядом с Цзян Чэном и Вэнь Нином, так как места больше нет. И место находится только потому, что Вэнь Нин прижался к груди сестры.       Лань Цижэнь наблюдает за Лань Хуанем, которому всегда было трудно сохранять правильную позу во сне. В общей постели ситуация не меняется. Не Минцзюэ, кажется, спит неспокойно: он обхватил Лань Хуаня одной рукой, а Мэн Яо — другой, затащив их обоих на себя. Пока Мэн Яо морщится во сне, явно страдая от такого положения, Лань Хуань прижался к руке Не Минцзюэ, словно это просто подушка.       Лань Цижэнь качает головой и вздыхает. Тут ничего не поделаешь. Иногда он задается вопросом, не «мальчишеская» ли это черта.       Мо Ваньжун, Цзян Яньли и Мянь-Мянь тоже делят один матрас. Они спят, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки, но не наваливаясь друг на друга.       Но он знает, что это не всегда так: Мо Шиюй, старшая барышня Мо, очень похожа на Не Хуайсана — постоянно выбирается из постели и спит у стены. Не Цзунхуэй — образец безмятежности, и Лань Цижэнь впервые видит у этого мальчика такое расслабленное лицо. Цзинь Цзысюнь лежит на боку, не шевелясь, если не считать периодического храпа.       Он слышал, что, как и Лань Хуань с Лань Чжанем, Цзинь Цзысюнь тоже не так давно потерял одного из родителей — отца. И все же сейчас он выглядит нормально. Как и Не Минцзюэ. И даже те, у кого родители живы, не всегда ладят: Не Цзунхуэй явно злится на отца. А Мо Шиюй кружит вокруг мачехи, словно не может попасть в такт.       Каждый ребенок уникален.       Он всегда боялся, что Лань Чжань слишком сильно отличается от других, но, глядя на эту группу малышей, у каждого из которых свои причуды, достоинства и недостатки он невольно задумывается. Несмотря на все эти различия, Лань Чжань вписывается в их компанию. Его племянник спит в идеальной позе, но его обнимает сын Цансэ-саньжэнь; Лань Чжаня совершенно не заботит такая теснота, хотя наяву он терпеть не может прикосновений.       Лань Цижэню снова приходится снимать его священную лобную ленту с Вэй Усяня...       Он не знает, что и думать (но начинает смиряться, ведь его племянник в конце концов понимает значение ленты), и поглаживает книгу, которую дала ему Цансэ-саньжэнь. Книгу, в которой собраны её советы по воспитанию. О том, что делает Лань Чжаня счастливым и уверенным здесь, в Пристани Лотоса. Возможно, Лань Цижэнь не знает, что думать, но впервые за долгое время он понимает, что чувствует.       И чувствует он, что хочет защитить это новое поколение, этих мальчиков… своих племянников. Он хочет, чтобы они не совершали тех же ошибок, что и они сами. Он хочет, чтобы у них было светлое будущее, лишенное войны и боли. Ему претит мысль о влюбленности племянника (тот слишком мал для этого), но ему дорога мысль о том, что его племянник счастлив.       Поэтому он закрывает глаза, делает глубокий вдох и дает себе клятву попытаться, даже если это означает поверить в странные изобретения Цансэ-саньжэнь и вновь допустить её присутствие в свою жизнь.       Спустя несколько часов, когда Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь просыпаются в слезах из-за ночного кошмара, он успокаивающе поглаживает мальчиков по спине, пока не приходит госпожа Цзинь.       

***

      Пристань Лотоса выглядит совсем иначе, она во многом перестает быть тем местом, где вырос Вэй Усянь. Это больше не тот дом, в котором он жил, не тот, что хранил столько заветных воспоминаний — и добрых, и печальных. Она изменилась так же, как когда они вернулись туда после войны и нашли её опустевшей, лишенной самого дорогого человека. И всё же сейчас это ранит совершенно по-новому.       Эта Пристань Лотоса полна смеха и радости. Она несет на себе отпечаток детей, которые тренируются вместе, и ни один родитель не отдает предпочтения одному ребенку перед другим. Здесь они могут оставаться детьми и не спешить взрослеть, не боясь, что их назовут слабыми. Здесь они могут вырезать отметины на деревянной балке и сравнивать свой рост, не чувствуя давления от того, что этого «всегда недостаточно».       В его собственном времени в Пристани Лотоса никогда не играли свадеб. Конечно, горожане время от времени женились, но для адептов ордена Цзян это всегда оставалось чем-то далеким. Обычно торжества проводили в других местах, и Цзян Чэн, Цзян Яньли и он сам видели лишь, как наряженные в красное и золото процессии увозят невест к женихам. Они бежали вслед, насколько хватало сил, чтобы помахать на прощание и пожелать удачи новому союзу. Никто из простолюдинов или адептов не смел просить о свадьбе на территории ордена, и потому Вэй Усянь никогда не видел дом своего детства таким.       Адепты специально выращивают цветы с помощью заклинательства, и те расцветают как раз вовремя, чтобы их вплели в цветочные короны и гирлянды, развешанные повсюду. Цзян Яньли, несмотря на юный возраст, сшила множество знамен, которые теперь хлопают на ветру, и именно она — одна из тех, благодаря кому в воздухе плывет аромат еды. Цзян Фэнмянь достал фонари, которые использовались только во время конференций, и осветил ими всё вокруг. Это напоминает Вэй Усяню тот день, когда остатки клана Вэнь праздновали воскрешение Вэнь Нина: как они выложили тропу из красных фонарей, чтобы тот смог найти дорогу домой.       В каком-то смысле, здесь это означает то же самое.       Эта Пристань Лотоса — то, чем дети семьи Цзян всегда мечтали видеть свой дом. И ни Цзян Чэн, ни Цзян Яньли, ни Вэй Усянь не живут в ней теперь, когда она стала реальностью. Он единственный, кто обладает достаточным сознанием, чтобы видеть это воплощение мечты.       Несмотря на тон этих мыслей, Вэй Усяню не совсем грустно. Он уже привык к этой меланхолии за три года жизни вне времени, наблюдая, как его крошечная копия получает жизнь получше. К тому же у призрачного состояния есть свои преимущества! Например, возможность снова летать! Если он очень захочет, он может просто парить над Пристанью Лотоса — пока не уходит слишком далеко от маленького себя, законы физического мира для него ничего не значат!       Так он и находит лучшее место, чтобы увидеть свадьбу. И ему удается проскользнуть в круг семьи, когда его родители совершают поклоны. Дождь его совершенно не беспокоит, в отличие от настоящих гостей. Он может сидеть на самом верху крыши главного здания, пока все прячутся внутри — за исключением разве что малютки Сюэ Яна. Вэй Усянь старается игнорировать его и не смотреть ему в глаза, потому что… ну, знаете… Хотя он и не считает их одним и тем же человеком, выглядят они подозрительно одинаково, и сравнивать воспоминания об отстраненном, смертоносном подростке-убийце с этим ребенком немного не по себе. Хотя вкус у этого Сюэ Яна хороший: крыши — зачастую лучшие места для посиделок. Хоть это не изменилось.       Впрочем, в какой-то момент ему приходится сменить крышу — когда детей укладывают спать. Он всё еще не может отдаляться от маленького себя. Забавно наблюдать, как Иньчжу и Цзиньчжу забирают их по одному. Некоторые пытаются сбежать, не желая покидать праздник (Цзян Чэн протестует, заявляя, что несправедливо идти спать, пока взрослые гуляют — в основном потому, что Цзинь Цзысюань еще не закончил их испытание). Но тут вмешивается госпожа Юй и начинает считать до трех. У неё такой усталый и недобрый взгляд, что все оставшиеся дети затихают уже на счете «один». Даже Не Минцзюэ!       Эту картину Вэй Усянь унесет с собой в могилу: зрелище того, как Чифэн-цзунь опускает взгляд перед госпожой Юй и её служанками. Он напоминает себе, что когда-то тоже этого боялся, но теперь он часами видел этих двух женщин, притаившихся в тени, чтобы никто из детей их не заметил, пока они за ними приглядывают… И это помогает восхищаться их преданностью, а не бояться их.       И, конечно, госпожа Юй тоже уже не та: даже если она досчитает до трех, самое худшее, что она может сделать с детьми — это отправить их спать в Храм Предков вместо их спален.       Когда дети затихают и засыпают, Вэй Усянь наблюдает за взрослыми, празднующими внизу. Ночи… обычно это самое трудное время с тех пор, как он очнулся в этом странном состоянии. Ничего не происходит, и труднее удерживать сознание. Но он надеется, что сможет наслаждаться этой ночью до самого рассвета. Он хочет запомнить свадьбу своих родителей.       Странно, впрочем, видеть среди них людей, которые, судя по всему, являются его кровными родственниками. Вэй Усянь гадает, существовали ли они в его временной линии и он просто жил, не зная о них? Вероятно. Это было бы логично.       Он точно знает, что Вторая госпожа Не в его прошлом умерла, а монах Вэй Минъяо, если он остался в храме Байсюэ, скорее всего, был убит Сюэ Яном. И вопреки самому себе, он чувствует облегчение, видя, что мальчик покинул Пристань Лотоса. Чуть меньше радости приносит то, что он ушел с Сяо Синчэнем, но в этой новой реальности они, судя по всему, — братья по ордену.       Сегодня он старается не думать о грустном: он хочет думать только о любви! Ведь сегодня день свадьбы его родителей! Эх, как жаль, что в этом странном месте, где он застрял, нет ни вина, ни компании, он бы с удовольствием...       Он слышит мелодию раньше, чем видит, как прямо рядом с ним появляется его Лань Ванцзи. Призрак хранит молчание, не поддаваясь на очевидную провокацию. Но он здесь. Он то и дело возникает здесь и там в течение всей ночи. Каждый раз, когда маленький Лань Чжань оказывается рядом с маленьким Вэй Ином. К сожалению, до этого момента им не удается нормально пообщаться. Вероятно, потому что дети проводят вместе недостаточно времени или находятся не слишком близко. Откуда ему знать? Он сам на ходу постигает правила своей новой реальности!       Но теперь, когда малыш Вэй Ин и малыш Лань Чжань спят в одной комнате, даже в одной постели, у них должно появиться время для настоящего разговора.       Он не может не думать о том, как маленький Лань Чжань снова начинает ходить тенью за Лань Хуанем, держась за кончик ленты старшего брата. Он не может не жалеть о том, что мальчик перестал постоянно держать за руку его маленькую копию, но в то же время умиляется общей прелести малыша Ланя.       — Ах, ты был таким милашкой в детстве, Лань Чжань! — ноет он.       Лань Ванцзи здесь, и Вэй Усянь старается не улыбаться слишком широко по этому поводу. Он всё еще не знает, что имел в виду другой, но... он рад, что Лань Ванцзи хотя бы не грустит, запертый здесь вместе с ним на веки вечные, хоть он и не заслужил такого конца. Вэй Усянь не должен бы радоваться, но в одиночестве он чувствует себя довольно одиноко. Он знает, что его родители пытались выйти на связь, но это совсем не то. В конце концов, у них ничего не вышло!       Пару раз за ночь он задается вопросом, видит ли его Сюэ Ян, но, возможно, это просто его собственное беспокойство заставляет его настороженно следить за мальчиком и слишком часто смотреть в его сторону; он просто хочет убедиться, что тот не подойдет слишком близко к его сестре. В конце концов, у этого хулигана есть талант смотреть так, что тебе становится не по себе.       Он смотрит на Лань Чжаня, гадая, что сказать. Это воссоединение, вероятно, закончится в тот миг, когда маленький Лань Чжань вернется в Облачные Глубины, так что Вэй Усянь хочет выжать из этого времени максимум. Он собирается затискать своего напарника подколами до полусмерти! Чтобы наверстать все три года, проведенные в полном одиночестве!       Вэй Усянь не удерживается и толкает своего Лань Ванцзи локтем: рука проходит сквозь него, не коснувшись, но это определенно привлекает внимание мужчины.       — Эй, Лань Чжань, — ухмыляется он. — Видел, какая Мянь-Мянь милашка? Каково это — видеть свою зазнобу еще совсем малюткой?       — Нелепо, — констатирует Лань Ванцзи.       Вэй Усянь не собирается отступать, момент слишком идеален для поддразнивания, и он подпрыгивает в воздух, паря вокруг Лань Ванцзи.       — Твоя маленькая копия, похоже, совсем ею не интересуется, хотя...       — Мгм. Совсем не интересуется, — подтверждает Лань Ванцзи с чем-то, что Вэй Усянь мог бы назвать почти самодовольной улыбкой.       Какого черта. Раз уж тот сопротивляется подколкам, Вэй Усянь планирует пустить в ход козырь из своего рукава: поцелуи, которыми их маленькие копии обменялись на днях прямо перед сном! Он уверен, что Лань Чжань тоже это видел. Это немного неловко: Вэй Усянь умер прежде, чем смог подарить свой первый поцелуй, а его семилетней версии удается поцеловать маленького Лань Чжаня сразу же... Да, это в щечку, но всё равно! Какая дерзость! Он так гордится бесстыдством Вэй Ина! Может, дело в возрасте: даже маленькая Яньли в этой реальности ведет себя довольно смело, решившись на шуточную свадебную церемонию с Павлином. И всё же от того поцелуя маленький Лань Чжань захихикал... ах, правда, он берет назад всё, что говорил об этой детской версии себя, этот малый определенно сообразительный! В общем, он собирается напомнить своему Лань Ванцзи об этой сцене и посмотреть, как тот разозлится и скажет: «Бесстыдство!»       — Может, твоя маленькая копия предпочла бы целовать маленького А-Ина!       — Очевидно.       Вэй Усянь чуть не падает с крыши от такого ответа Лань Ванцзи. Он несколько раз моргает и слишком долго пялится на своего Лань Чжаня. У этого парня хватает наглости избегать его взгляда и продолжать играть на гуцине, будто он и не выдавал только что подобный комментарий!       Малыш Лань Чжань там, внизу, приоткрывает один глаз и оглядывается, ища источник музыки, но дядя убаюкивает его, и Вэй Усянь слишком занят своим восстановлением, чтобы это заметить. Зато Лань Ванцзи замечает, и его губы слегка изгибаются при виде того, как его дядя проявляет такую нежность.       Вэй Усянь всё же видит улыбку на лице напарника. Черт возьми, у него нет тела, так почему же он чувствует такой жар и нехватку дыхания? К тому же он не должен краснеть из-за этого! Не его же дразнят. Тот наверняка притворяется, и он сейчас пробьет все его барьеры. Полный решимости, он парит вокруг старого приятеля и продолжает:       — Ах, Лань Чжань, Лань Чжань, не переживай об этом, это просто детские забавы, им просто любопытно, вот и всё. Твой малютка тоже вырастет в ворчливого старика вроде тебя и скоро скажет, что ему лучше никогда не жениться, как ты и говорил раньше!       — Нет, — отвечает Лань Ванцзи тоном, не терпящим возражений.       — Нет? — переспрашивает Вэй Усянь в замешательстве.       — Нет, — подтверждает Лань Ванцзи, закрывая глаза.       Что значит это его «Нет»?! Вэй Усянь в полной растерянности. Неужели это тот самый человек, который когда-то багровел и велел ему проваливать, готовый к драке, потому что он показал ему книжку с картинками про «обрезанные рукава»?! Что, черт возьми, произошло?! Неужели на него всё-таки влияет Иньское Железо? Куда делся его чистый Лань Ванцзи, единственный человек, которого он считал своей родственной душой? Он знал, что Лань Ванцзи никогда не хотел его в этом смысле, он давно с этим смирился и даже пару раз приходил к выводу, что не против. Их пути разошлись: пока Вэй Усяню было суждено оставаться во тьме на своей узкой тропе, Лань Ванцзи был привязан к свету. Одному не достичь другого, они могут лишь уничтожить друг друга. Всё было в порядке, Вэй Усянь не возражал против смерти, если она придет от руки друга.       Но Лань Ванцзи так и не убил его. Напротив, он пытался поймать его и предотвратить смерть тогда, в прошлом. А теперь Лань Ванцзи несет чепуху о том, что готов вечно томиться здесь с Вэй Усянем в этом омуте темной энергии! Нести чепуху — это обычно привилегия Вэй Усяня, Лань Ванцзи полагается быть голосом разума. Но раз уж тот немного тронулся умом — вероятно, под влиянием Иньского Железа — Вэй Усянь должен взять инициативу на себя. Он должен утешить лучшего друга, дать ему понять, что не обязательно со всем этим мириться… Да, скорее всего, именно это и происходит!       Вэй Усянь может это понять: в конце концов, когда находишься в ловушке достаточно долго, привыкаешь к ситуации и меняешь планы. Но Лань Ванцзи нельзя терять надежду! Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь работают над чем-то, они наверняка найдут способ спасти его душу. И тогда он пожалеет, что был связан со всем этим, и наверняка устыдится своих мыслей. Вэй Усянь не хочет ассоциироваться с сожалением в уме Лань Ванцзи. И он не хочет быть его «последним вариантом». Поэтому он говорит:       — Ах, не говори такого при дяде, Лань Чжань!       — Он меня не слышит, — отвечает Лань Ванцзи, переключая внимание на праздник.       — Какой скрытный! Что бы он сказал, услышав тебя… Не волнуйся, один поцелуй с мальчиком еще не значит, что ты обязан на нем жениться. Твой малыш придет в чувство, это не делает тебя «обрезанным рукавом»…       — Это нормально.       — Нормально?       — Быть «обрезанным рукавом».       Дело дрянь, отравление Иньским Железом ударило ему в голову! Лань Ванцзи никогда бы такого не сказал! Стоп, может, его подменили? Может, он говорит с фальшивым Лань Чжанем! Быстрее, нужно найти способ разоблачить его! Как это сделать? Можно спросить, какой его любимый цвет. Но Вэй Усянь сам не знает: наверное, траурный белый. Или голубой. Он ставит на белый.       — Какой твой любимый цвет? — бормочет он в смятении.       — Красный.       Фальшивка! Фальшивка!!! Черт, его Лань Чжань осквернен темной энергией и… «Хватит валять дурака!» — гневно звучит в фоне голос Цзян Чэна. И тут Вэй Усяня осеняет: стоп, он ведь может общаться с Лань Чжанем точно так же, может, тогда всё прояснится, и они наконец поймут друг друга…       Он пробует, хотя и не знает наверняка, как это работает. Но между ними нет слов. Только цвета, ощущения и нечто… чувство неловкости, смешанное с решимостью; столкновение старых понятий и новых. Это не смирение — это признание чувства, которое было здесь всегда, но слишком долго игнорировалось. Наконец оно принято. И вместе с этим приходит покой, пусть иногда всё еще немного больно.       О, Вэй Усянь всё понимает.       Внезапно всё обретает смысл. Та вспышка гнева его Лань Чжаня из-за весенней книги столько лет назад наконец-то становится понятной. Вэй Усянь искренне удивляется, как он вообще мог этого не заметить. Возможно, потому что для него это никогда не было проблемой. Немного смущенный своей непроходимой тупостью и горя желанием всё исправить, он шепчет:       — Да… Что ж, ты прав. Это нормально.       Лань Ванцзи, кажется, понимает, что речь идет не о красном цвете, и кивает в знак согласия. Больше он ничего не говорит, и если бы не облегчение, которое Вэй Усянь чувствует исходящим от него, он бы ни о чем не догадался. Однако он отстраняется: он — темный заклинатель, а Лань Ванцзи не осквернен Иньским Железом. Вэй Усянь не хочет рисковать, случайно запятнав его и заставив исчезнуть в омуте обиды. Пока он остается чист, душу Лань Чжаня, возможно, еще можно спасти. Пока он не связывается с Вэй Усянем, быть может, он выживет. Стоит ему об этом подумать, как Лань Ванцзи поднимает на него взгляд, и в его глазах читается легкое замешательство.       — Это нормально, — повторяет Вэй Усянь громче, потому что хочет, чтобы Лань Ванцзи знал: он ни в коем случае не станет его судить. — Знаешь, когда я впервые услышал историю об «обрезанном рукаве», она показалась мне такой возвышенной!       Его очень тронуло то, как император предпочел отрезать рукав своего драгоценного одеяния, лишь бы не разбудить спящего рядом возлюбленного. Он мечтал однажды обрести такие же нежные отношения. Чего стоил какой-то рукав по сравнению со счастьем того, кто тебе предначертан судьбой? Позже он осознал, что другие люди так не думают, и никогда не говорил об этом вслух. Но здесь, с Лань Ванцзи, он полагает, что может признаться.       — Я имею в виду — посмотри на всех! Любовь — это так сложно!       Он разводит руками.       — Если не одно, так другое! Видел Цзян Чэна? У него список требований к будущей жене длиннее, чем река Хуанхэ! Он же останется совсем один, если продолжит быть таким привередливым, а ведь ему нравятся женщины! А видел дядю Цзян и госпожу Юй? Я никогда не думал, что их пара сложится, и вот мы здесь — посмотри, как они счастливы!       Он улыбается, видя, как госпожа Юй забирает у мужа чарку вина и осушает её под его ошеломленным взглядом. Лань Ванцзи никак не реагирует на речи Вэй Усяня, продолжая играть на гуцине странно знакомую мелодию.       — Я хочу сказать, что… ну, ты понимаешь.       Он замолкает, надеясь, что его слова помогут Лань Ванцзи принять себя.       — Знаешь, однажды я спросил свою шицзе, почему люди любят друг друга. Зачем им все эти трудности? Глупый вопрос, наверное, учитывая, что меня в лучшем случае называют смутьяном, а в худшем — говорят, что я сам ищу неприятности!       Он хмыкает, хотя на сердце становится тяжело. Возможно, воспоминания об этом моменте немного размыты, но он помнит, что в тот день думал о Лань Ванцзи. О том, что сказал тот мальчик: что он не против никогда не жениться и остаться один на всю жизнь. Хотел ли Вэй Усянь тогда быть на него похожим? Думал ли он, что раз Лань Ванцзи будет один, то и они могли бы быть «одиноки вместе»? Он не уверен, что это была единственная причина. В его прошлом ни одна история любви не закончилась хорошо. Та единственная, которой это удалось…       Он её разрушил. Он убил Цзинь Цзысюаня и сделал Цзян Яньли такой несчастной… Оставил их сына сиротой. В конце концов Цзян Яньли погибла, а реальность, в которой жил их сын, была уничтожена.       — Вэй Ин, — шепчет Лань Ванцзи. Его низкий голос, от которого при жизни у Вэй Усяня всегда бежали мурашки по коже, звучит совсем рядом.       Вэй Усянь собирается спросить, что случилось, как вдруг пейзаж вокруг них размывается. Лань Ванцзи исчезает, и он обнаруживает себя стоящим на Тропе Цюнци. Напротив него — Цзинь Цзысюань и Цзинь Цзысюнь.       «Ах, — думает он. — Конечно». Цзинь Цзысюань спит в той же комнате, что и маленький Вэй Ин. Иньское Железо пытается запугать его, чтобы он никогда не вмешивался в тот хаос, который приведет к его уничтожению.       Вэй Усянь поднимает флейту, чтобы убедиться в своей догадке, и вопреки самому себе желает, чтобы Иньское Железо преуспело. Чтобы этого никогда не случилось. Если его родители потерпят неудачу, если будущее останется прежним, он надеется, что хотя бы это одно событие удастся изменить. Пусть только его. Он не любит Цзинь Цзысюаня (хотя тот, что в новой реальности, более симпатичен), но он хочет, чтобы его шицзе оставалась счастливой. Он хочет, чтобы она жила. Хочет, чтобы Вэни выжили.       Неважно, придется ли ему самому остаться в одиночестве навеки в качестве платы — лишь бы люди, которых он любит, были в безопасности и счастливы.       Он в прошлом был глуп, раз думал, что может избежать оков любви. Он и так связан по рукам и ногам: семьей, дружбой... Что изменит добавление еще и романтической привязанности? Ничего. Все они одинаково важны для него. Возможно, именно поэтому он спрашивает Цзян Яньли; возможно, потому что в глубине души знает: однажды любовь убьет его. Может быть, поэтому история об «обрезанном рукаве» кажется ему такой трогательной. Что значит дорогое одеяние в сравнении с людьми, которыми он дорожит? Они одновременно и его надежда, и его погибель.       Нет ничего, чего Вэй Усянь не сделал бы ради тех, кого любит.