Гарри Поттер и кошачья жизнь

***

Утро начинается хорошо. Сначала, конечно, не очень — потому что Драко случайно распихивает и выдергивает кота из сна, когда просыпается сам и медленно собирается в душ. Очень потешно потом извиняется, шепотом, так что Гарри решает, что все в порядке и прикрывает глаза, даже если заснуть обратно у него сейчас не получится. Он дрейфует в дымке сна, слушая, как со стоном просыпается Забини («Я не готов») и как шуршит одеяло Теодора, когда тот медленно выползает из своего кокона. Гарри может предположить, что он все же спал, но не так, чтобы много — по лицу видно. Теодор раздраженно щурит свои темные глаза, глядя на него. Гарри широко зевает, даже не думая пугаться, потому что он достаточно хорошо изучил этого парня, чтобы понять, что он только снаружи такой злобный и колючий. Типа гремлина, знаете? Только высокий. И мягкий внутри. Гарри даже не думает пугаться, пока не понимает, что Тео держит в руках свои брюки. Свои брюки, покрытые шерстью. Шерстью Гарри. Черт. — Я собираюсь сделать из него коврик, — зловеще говорит Нотт. Блейз Забини дьявольски смеется. К сожалению, пока Драко в душе, здесь не от кого ждать помощи, поэтому следующие десять минут проходят в виде утренней разминки — Гарри бегает по всей комнате, скрываясь от бледных цепких пальцев злющего Теодора, который к концу выглядит так, будто пробежал марафон. («А прошло всего десять минут, Тео», «Завались», «А я говорил, что тебе нужен квиддич», «Мерлина ради, заткнись») Драко, уже одетый и свежий, застает их в очень интересном положении — Теодор, все еще в пижаме, со всклоченными волосами, стоит на коленях перед кроватью Гойла, протягивая руки по локоть в темноту, а сам Гарри старается стать настолько маленьким, насколько возможно, и вжаться в дальнюю стенку. Блейз же хохочет, сидя на своей кровати, но, как на взгляд Гарри, еще немного и он бы свалился с нее. Драко высоко поднимает брови, поправляя воротник, когда окликает Теодора: — Тео, что ты делаешь? Они оба замирают, почти как будто их поставили на паузу, и только затихающее истерическое хихиканье Блейза добавляет этой сцене комичности. Гарри на самом деле чувствует себя просто превосходно, ему такая беготня почти по нраву — если бы только ему не грозились оторвать хвост, то было бы вообще замечательно. Он чувствует себя полностью проснувшимся и полным сил, чтобы вершить свои пушистые дела. В отличие от Теодора. Потому что его пижамные штаны немного в пыли, пару пуговиц на рубашке расстегнуты, что придает определенно неопрятный вид, волосы в беспорядке после сна и бега, глаза безумные (безумно злющие), он хрипло дышит, и если бы Драко сказали, что у Тео шарики за ролики — он бы поверил. Но это просто Гарри. Маленькая, карманная версия безумия Теодора Нотта. Ничего страшного. — Он в процессе кастрации, — услужливо подсказывает задыхающийся Блейз. Гарри низко шипит, когда пальцы Тео дергаются в хватательном движении очень близко к его шерсти. Горло Драко выдает какой-то задумчивый звук, что-то вроде смеси: «Хм» и «Понятно», прежде чем он подходит к своему лучшему другу и кладет руку ему на макушку — очень близким, теплым жестом. — Может, отложишь пока казнь? — и мягко проводит по волосам. — Душ свободен. Теодор медленно встает, возвращая себе самообладание, чуть отряхивает пижамные штаны, а затем берет свою стопку вещей и направляется в ванную комнату, резко хлопая за собой дверью. Как бы ставя точку. Гарри кажется, что это относилось лично к нему. Между ними повисает мгновение тишины, когда разглядывание спины Теодора являлось единственным действием. Драко вздыхает и встает на колени перед кроватью Грегори, почти как сам Тео недавно, только без намерения откусить ему голову. Гойл тихо ворочается под пологом, и кровать тихо скрипит. — Давай, малявка, нам нужно вернуть тебя хозяйке, — с еще одним тяжелым вздохом начинает ворковать Драко. Гарри скептично хмыкает, разглядывая в темноте протянутую бледную руку. Такое обращение не слишком вселяет в него надежду на то, что снаружи безопасно. — Мне кажется, ты не слишком убедителен, — тянет Блейз откуда-то сверху. Рука тут же исчезает, и Гарри остается только разглядывать чужие коленки (брюки наверняка потом будут пыльными), слушая гневливые шипения: — Сам бы попробовал. Забини тут же спешно открещивается от этого, заявляя, что они с Котом друг друга на дух не переносят. Гарри склонен согласиться с тем, что он ему скорее руку откусит, чем позволит взять себя за шкирку. То ли дело Малфой. Который ровно с этой мыслью снова запускает руку под кровать ладонью вверх и пару раз забавно шевелит пальцами. Гарри тянет рассмеяться, но тут слишком пыльно, и его давно не гладили, так что он решает сдаться, протягивая лапу навстречу руке. Его крохотная лапка смотрится очень забавно в центре большой ладони Драко. Тот протягивает ее чуть глубже, осторожно зарываясь пальцами в мех на животе, и когда Гарри невольно расслабляется, мурча, его резво вытаскивают на свет. Гладить его перестают, но он все равно остается у Драко на руках. Он выглядит каким-то неприлично довольным, разглядывая темный комок в своих руках. — Ты спас его, — замечает Блейз, как бы даже с оттенком удивления. Гарри взмахивает хвостом в высокомерном жесте: «Конечно он сделал это», однако… речь не о нем. — Ты правда спас его самого от кастрации Грейнджер, — водянисто говорит Блейз, как будто бы растрогавшись. Гарри даже видит фальшивые слезы в его глазах. Вот же болван. — Помолчи, а, — тянет со смешком Драко.

***

В конце концов, выйти из Подземелий ему все же приходится. Когда они выходят на первый этаж, Гарри делает глоток чистого воздуха, без примесей сырости и плесени (а ведь он к ним привык за ночь, мерзость), он готов признать, что все еще не готов к Разговору, которого ему теперь совершенно точно не избежать (он провел ночь в Подземелье, ради Мерлина), и тем более не готов встретиться с яростным огнем в глазах Гермионы. Ни Драко, ни Блейз, ни Теодор не готовы тоже, и это становится понятно ровно в тот момент, когда вся процессия замирает перед дверьми Большого Зала. Панси останавливается и оборачивается в недоумении, когда понимает, что они за ней не следуют. На их лицах выражена очень тяжелая работа мысли, как у коллективного разума. — Может, мы его просто… — подает голос Блейз, слабый и задумчивый. —…выпустим? А он сам ее найдет, а? — предлагает он. Этот вариант выглядит несколько слабым на фоне всех предшествующих мыслей, что изрыгал его великолепный мозг. Гарри думает, куда же улетучилось его остроумие. — А если его раздавят? — мрачно (и как будто ожидая именно этого исхода) возражает Теодор, сверкая глазами и качая головой. Гарри напрягается на напряженном плече Драко. Они прямо чувствуют друг друга. — Но мы же не можем просто вручить его ей, — слабо говорит он, бледнее на тон. — Кажется, кто-то не готов к последствиям своих решений, — ехидно вставляет Блейз, и Драко выглядит настолько жалким, насколько Гарри себя чувствует сам, потому что он тоже не готов. Все еще. От беготни, в итоге, получается слишком мало смысла — все запутывается в еще более глубокий клубок. Ха-ха, Гарри должно понравиться играть с ним через несколько минут. — Слабаки, — фыркает Панси, хватая его и отцепляя от рубашки Драко. Он вертится в ее руках, потому что он был совершенно не готов! Что его возьмут на ручки! Снова! Еще и Панси Паркинсон! В конце концов ему приходится успокоиться, потому что хватка у нее оказывается на удивление твердой, и из нее как-то не очень получается вывернуться. Гермиона сидит на своем обычном месте — справа должен сидеть сам Гарри — напротив нее Рон. Гермиона выглядит мрачной, разрезая сосиску с очень зверским энтузиазмом, брови ее нахмурены, а рот упрямо сжат. Рон выглядит скорее забавляющимся, чем злым или огорченным, так что Гарри предполагает, что, может быть, все не так плохо. — Хэй, Грейнджер, — приветствует ее Панси, и звучит это достаточно мягко, учитывая общее течение их обычного общения. — Я тут пришла вернуть тебе Кота. Гермиона медленно оборачивается. Панси выглядит безупречно, удерживая его и обольстительно улыбаясь. Гермиона чуть отклоняется из-за стола, чтобы заглянуть за ее спину — тройка слизеринцев стоит почти в дверях в Большой зал, наблюдая за ними. Малфой выглядит именно так, как ему и следовало бы в такой ситуации, слегка встревоженным, и Гермиона мелко кивает сама себе. Блейз энергично машет ей рукой, и она вздыхает. — Они бросили это на тебя? — спрашивает Гермиона, возвращаясь на свое место и взглядывая Панси в глаза. Гарри чуть нервно елозит в ее теплых, крепко удерживающих, руках, но никто не обращает на него никакого внимания, кроме Рона, который улыбается ему и кивает в приветствии, когда их взгляды сталкиваются. — Не, — расслабленно говорит Панси. — Они слишком боялись подойти к тебе сами, а я, понимаешь ли, голодная, — она вздыхает, притворно сочувствуя сама себе. — Я не была готова ждать конца завтрака, пока эти засранцы соберутся с силами, — Рон бормочет: «Очень их понимаю». Гермиона кивает, стаскивает со стола ближайшую булочку с корицей и протягивает ее Панси. Ей приходится наконец отпустить Гарри — легкий шепот: «Пока, Пушистик» льется ему в ухо напоследок. Потом она аккуратно забирает подношение, и откусывает маленький кусочек, как будто все еще неуверенная, что булка самая обычная, а вовсе не отравленная. — О, спасибо, — говорит в итоге, позабавленно приподнимая брови. — Не за что, — пожимает плечами Гермиона. На секунду она прикрывает глаза, откидывает кудрявые волосы с плеча, а потом снова внимательно смотрит на Панси. — Спасибо, что присмотрели за ним… снова, — и потом она так тяжело вздыхает, что в этом вздохе остается не высказанными, но очень красноречивыми чувства: «Мне так стыдно за него», и «Он так меня раздражает», и «Но я рада, что вы не оторвали этому болвану хвост». — Не за что, — медленно говорит Паркинсон. Булка в ее руке выглядит странно. Гарри бы посоветовал ей ничего не есть со стола Гриффиндора, потому что в некоторых случаях это чревато обрастанием шерстью. — Кстати, — наконец произносит Панси. Она окидывает взглядом стол, ближайшие места, и чуть хмурится в замешательстве. — Почему Поттер все еще не с вами? — Он, э, ему требуется больше времени для восстановления, — близнецы смеются в унисон над этим заявлением совсем рядом. Гарри шипит, неуловимо вздыбливая шерсть. — М, — говорит задумчиво Панси. Потом слабая улыбка касается ее губ. — Тогда передай ему пожелания поправиться скорее, — говорит она. Если бы Гарри мог, он бы очень высоко сейчас поднял брови. — От всех нас, — добавляет она. Следом в ее глазах появляется игривая искра. — Драко вроде как скучает. — Передам, — слабо и безнадежно говорит Гермиона, взмахивая ей рукой на прощание. — Честное слово, никогда не думала, что ты впутаешь меня в эти любовные игрища, Гарри, — чуть сердито, скорее возмущенно говорит она, и возвращается к еде. Гарри ворчит в ответ, что, вообще-то, он ничего не делал — это все слизеринцы. Очень удобное оправдание, он хвалит себя за него и шутливо причисляет пять баллов Гриффиндору. Мысль: «Драко бы улыбнулся этому» висит у него в голове, когда он переступает с кошачьей грацией через чашки и тарелки, чтобы добраться до сосисок. Он чувствует напряжение, волнами исходящее от Гермионы, которая упорно на него не смотрит, и прекрасно знает, что бегать еще дольше у него не получится. Однако он решает, что не быть голодным при казни это все же лучше, чем страдать еще и от пустого желудка. К сожалению, ему это не вполне удается. Как только он оттаскивает сосиску на пустую тарелку, волшебное заклинание немоты спадает. — Мы знаем, где ты спал, — говорит торжественно Рон. Если б Гарри мог, он бы побледнел. Он выпускает сосиску изо рта, и она смешно плюхается на тарелку. — И где же? — слабо стонет он. Гермиона все еще не разговаривает с ним. — О, ты можешь не оправдываться, — великодушно продолжает Рон, кивая сам себе с важным видом. — Я все понимаю, друг. Сложно было устоять, — добавляет он, как будто бы действительно со знанием дела. — Но, скажи честно, какого хрена? — доверительным тоном спрашивает он. Так проникновенно, что у Гарри мурашки по коже, но это ощущение пропадает, когда Рон садится прямо и снова заводит свою речь. — Я, конечно, не осуждаю. Наверное, есть причина, по которой Малфоя считают смазливым полшколы, если не вся, да? Но, Гарри, — его имя он произносит тише, чем все остальное, выглядя почти обиженным. — Нам-то ты мог сказать, что ты запал на Малфоя. Вот и Разговор подъехал. Поттер вполне осознает, что его челюсть больше не закрывается и его клыки может рассмотреть кто угодно. То есть он не хотел с ними об этом разговаривать, но по факту всем давно все известно? Правда? Вот же черт. — Если тебя интересует, как мы узнали, где ты был, — натянуто и с напряжением в горле говорит Гермиона, когда он оборачивается к ней и начинает сверлить требовательным взглядом. Она всегда использует такой голос, когда она им недовольна, и, если честно, это хуже всего, что на нем использовали, чтобы наказать. — То на Джорджа внезапно снизошел приступ пацифизма. — От вида того, как Гермиона себе чуть волосы не вырвала, — услужливо вставляет Фред, выглядя таким довольным, что это почти больно; и как у него лицо от такой улыбки еще не треснуло? — Да, — вздыхает Гермиона, ее пальцы взлетают к переносице. — Верно. И потом Фред решил, что сейчас хороший момент, чтобы раскрыть тайну того, как им очень хорошо удавалось проводить пранки. И избегать тебя. Гарри переводит взгляд на две рыжие макушки. — Привет, — в унисон машут ему близнецы Уизли, показывая, что именно они помогли и проявили свое непосредственное участие. Карта Мародеров, чтоб ее.

***

Он вымаливает прощение Гермионы немного противозаконным способом. Он сползает на ее колени и мурчит все то время, пока она не сдается и не начинает гладить его по голове. Плюсы быть котом все еще в том, что у тебя милая мордашка. Не то чтобы у нее был выбор — она все еще не закончила завтракать к тому моменту, как он начал свою беспардонную операцию по захвату коленок. Если бы ей хотелось встать с места и пойти на уроки — ей пришлось бы простить его. Хорошо, что до такого рода манипуляций не дошло. Теперь, когда на его душе больше не было целых двух камней — его друзья, одни из самых близких друзей, знали о его влюбленности и им не нужно было больше допытываться, почему же он бродит хвостом за слизеринцами. Теперь, когда он знал, что его чувства вполне себе взаимны (пусть это и было выведано не совсем честным способом, но в этом весь Гарри, как оказывается), он определенно начал чувствовать себя куда счастливее и одухотвореннее. Для катарсиса ему не хватало только одного. Его тела. Ему очень повезло, что он решил сначала вымолить прощение Гермионы, потому что после завтрака она шепчет ему, что вчера вечером Помфри и близнецы сварили противоядие. Вероятно, ее план заключался в том, чтобы не говорить об этом Гарри и мучить его еще целый день, но милые глаза и кошачьи усы делают волшебство — размягчают сердца. Так что ему повезло. Именно в эту мысль он пытается поверить, сидя на обеденном перерыве на том же столе в Больничном крыле, с которого все началось. Гермиону и Рона ему было очень неудобно задерживать, поэтому он заставил их уйти обедать, в то время как близнецы Уизли просто горели желанием понаблюдать за его превращением, но их они с мадам Помфри выгнали совместными усилиями. И теперь Гарри сидит напротив миски с отвратительно пахнущим варевом, которое должно было ему помочь. Хвост его нервно мечется, и жалостливый взгляд мадам Помфри не очень помогает. — Я точно должен это выпить? — жалобно мяучит он. — Целиком? — Извините, мистер Поттер, — беспрекословно, несмотря на свое же сочувствие. Это все-таки ее работа. — Я не понимаю, что вы говорите. Вам стоит быстрее выпить это, чтобы мы все могли понимать вас, — и, поджимая губы, она двигает миску к нему. — Или мне придется влить его насильно, не думаю, что вам понравится. Гарри глубоко вздыхает и встает на все четыре лапы. Когда его язык касается зелья, он закрывает глаза и пытается представить, что у него нет вкусовых рецепторов. На вкус было похоже на очень, очень насыщенную настойку полыни в сочетании с чем-то блевотно-сладким. Ну и мерзость. Несколько раз ему даже кажется, что его уже тошнит, но ничего не происходит. (И слава Мерлину, наверное, потому что «насильный способ» он бы вряд ли вынес.) Как только он вылизывает последние капли и высовывает язык, как будто собирается выхаркать комок шерсти, мадам Помфри проворно убирает миску от его лица и мягко касается его спины. — Вы молодец, мистер Поттер. Он так не думает, но у него не остается сил возражать. От зевка, который его одолевает, у него чуть ли не хрустит челюсть. Спать хочется жутчайше — Гарри вспоминает, что в прошлый раз ему тоже резко захотелось умереть лицом в подушку. А он так безответственно списал это все на «просто бессонную ночь». Вот чтоб еще раз… Последнее, что Гарри отмечает у себя в голове перед тем, как свернуться клубком, это то, что впредь он будет очень внимательно следить за своей едой, если рядом окажутся две рыжие макушки. И Ли Джордан.

***

Когда Рон и Гермиона навещают его следующим утром, у него ощущение, что все его кости сначала раздробили, а потом склеили эти осколки обратно. Но он хотя бы выглядит, как человек. Если примерно так ощущает себя Ремус после каждого полнолуния, то Гарри искренне, искренне жаль. Все конечности ощущаются чужими и родными одновременно. — Привет, Гарри, — тихо шелестит бледная Гермиона. Рон присаживается на стул рядом с кроватью. Гарри чуть стонет в ответ, не открывая глаз, потому что казалось, что светлое помещение выжжет ему сетчатку, но надо же показать, что он в сознании. — Ты в порядке? — с задержкой спрашивает Рон. Гарри разбирает слабый смех, и он не может его сдержать, тихо и прерывисто хихикая и иногда ойкая от того, что болят ребра. Честное слово, очень хороший вопрос. — Серьезно, Рон? Вчера у меня были уши и хвост, и кто угодно мог взять меня на ручки, — говорит он хрипло, отсмеявшись. Следом он все же решает чуть приоткрыть глаза и смотрит на друзей сквозь ресницы. Слышать свой голос очень странно. По лицу Рона он может сказать то же самое. — Если тебе интересно, Паркинсон сегодня снова подходила к нашему столу, чтобы спросить, где Кот и все ли с ним в порядке. Она там прям как посланник, — хихикает он после того, как берет свое лицо под контроль. Гарри от шока открывает глаза еще шире, распахивая их. — Гермионе пришлось сказать, что его оставили в гостиной. — Ты еще не до конца трансформировался, — тихо говорит Гермиона, чуть приближаясь и нависая над ним. — Твои глаза… кошачьи. Пауза повисает между ними. Рон присвистывает. — Я не уверен, что хочу видеть это, — говорит в итоге Гарри, невпечатленно разглядывая черты лица своей лучшей подруги. Слишком четкие, слишком резкие для него — и без очков. Еще минута такого качества картинки, и он бы догадался, что что-то еще не совсем в норме. — Вообще-то тебе идет. Яркие такие… — бормочет Рон. — Уверена, Малфой бы оценил, — говорит внезапно Гермиона, и ее лицо становится таким хитрым, с этим прищуром и этой улыбкой, что она на секунду напоминает ему Паркинсон. — Нет, Гермиона, я еще не готов говорить об этом, — стонет Гарри и резко отворачивается, скрываясь в одеяле и подушке, игнорируя боль во всем теле от малейшего движения. Скрыться от смущения было более чем благородной целью. Его друзья просто безжалостно смеются над ним.

***

Мадам Помфри оставляет его в Больничном крыле еще на день — чтобы удостовериться, что он точно в порядке, и задать тысячу вопросов о том, как действовало на него адское зелье близнецов. Насколько Гарри понял, и его, и противоядие нужно зарегистрировать в Министерстве. Но на следующий день его выпускают на завтрак. — Наверное, быть котом было просто котострофично, да, Гарри? — задушенно говорит Фред, как только видит его. Гарри чуть сужает глаза, когда Рон рядом чуть давится чаем, а Гермиона издает громкий смешок, прежде чем прикрыть рот ладонью. Джордж взрывается смехом, почти утыкаясь лицом в тарелку, и Фред его поддерживает, а Гарри очень рационально отказывает себе в желании макнуть их лицами в кашу. Так все возвращается на круги своя. Так Гарри возвращает свою привычную жизнь назад.