Наследник

Пепа долго всматривалась в лицо сына, словно пыталась понять, шутит ли он над ней или говорит правду. Ее лицо почти ничего не выражало, и было не ясно, что она чувствует, пока в какой-то момент Камило не понял, что глаза слезятся вовсе не из-за того, что хочется кричать от невыносимого ожидания маминого ответа или противного чувства страха, из-за которого Бруно, сидящий рядом и держащий его за руку, периодически болезненно поджимал губы, когда изящные пальцы перевертыша порой слишком крепко сжимали его ладонь. Почти до хруста. В глаза бил яркий свет, струящийся из окна. Слишком сильный для этого времени суток, слишком неестественный. А потом Пепа молча встала со стула и подошла к сыну. Она ласково обняла ладонями его лицо и неожиданно расплакалась. За окном стремительно потемнело и по стеклу забарабанил дождь. Это было совсем не то, что ожидал Камило. Он поднял руку, чтобы вытереть мамины слезы, чувствуя, как внутри все сжимается — он вовсе не хотел, чтобы эта новость так расстроила любимого человека. Но Пепа быстро склонилась и принялась расцеловывать веснушчатое лицо. — Ма-ам, — капризно протянул Камило, словно ему было мало лет, и почувствовал, как женщина крепко обняла его, теперь уже обливая слезами его плечо. Успокоиться ей помогла только чашка ароматного чая, бережливо вложенная в женские руки — пока она намертво обнимала своего ребенка, Бруно поспешно ускользнул на кухню, где Касита уже вскипятила чайник. — Много сахара, — сиплым голосом, словно у нее была простуда, сказала Пепа и коротко счастливо рассмеялась. — Сomo amo. Бруно неловко улыбнулся, словно стыдился того, что знает предпочтения сестры лучше другой ее родни, поскольку Пепа не позволяла себе за общим столом накладывать себе столько сахара, сколько хотела — мама не одобряла ее любовь к сладкому. — Я ведь знала, что ты можешь вытворить подобное, — уже более спокойно продолжила женщина и снова поднесла чашку ко рту. Хоть за окном снова было спокойно и слишком солнечно, но те жители, которым не повезло оказаться на улице в недавний ливень, теперь мрачно сидели по домам и сушили одежду. Камило немного нервно пригладил свои кудряшки, но с благодарностью посмотрел маме в глаза — Пепа не злилась и не расстраивалась. Она приняла новость со всей радостью, с которой только могла. Примерно так же было, когда Долорес собрала семью, чтобы подтвердить, что новоявленная светящаяся дверь принадлежит ее будущему ребенку. — И давно ты… — начала она, но осеклась, понимая, что практически спрашивает «Когда ты переспал с моим братом?», и одним махом опустошила чашку. — Месяц… — Полтора, — поправил его Бруно и тут же вздрогнул, когда сестра бросила на него пронзительный взгляд. Хоть в нем и не было злости или осуждения, но провидец остро почувствовал, что Пепа до сих пор не одобряла их связь, пускай и близкородственные союзы не возбранялись в Энканто из-за немногочисленности общины. От нее не ускользнуло то, как светлая ладонь тут же нежно обняла грубые мужские пальцы. Пепа глубоко вдохнула, поставила пустую чашку на маленький поднос и встала. Она подошла к сжавшемуся брату, чью руку продолжали мягко сжимать и успокаивающе гладить большим пальцем выступающие костяшки. Взгляд светло-зеленых глаз прошелся по виноватому лицу мужчины, Пепа ощутила, как в груди неприятно защемило, почти больно стиснуло, и руки сами потянулись вперед, чтобы обнять вздрогнувшее тело. — Я знаю, каким заботливым ты можешь быть, — тихо сказала она, мягко поглаживая спину брата. — Хочу, чтобы таким ты и оставался, — закончила она жестким тоном, словно непослушание приведет за собой смерть для мужчины, но ее объятья оставались такими же теплыми. Пепа может говорить пугающие вещи, будь то слова или интонация, но ее действия всегда выдавали ее с головой. И Бруно осторожно обнял сестру, давая понять, что любит ее не меньше.