Возвращение Пигмалиона

      Карандаш доктора Лектера на мгновение замер над листком плотной бумаги. Доктор сделал пометку, задумался, затем перечеркнул написанное. Он поправил карандаш в руке, сел удобнее и придвинул свечу ближе. Время только близилось к полудню, но он уже зажёг свечи: облака налились темнотой и тяжестью, обещая дождь, несмотря на то что раннее утро было ослепительно ярким. Сегодня всё утро ум его был так покоен, что он решил найти ему достойное применение.       Лектер занимался расчётами уже несколько часов кряду, прислушиваясь к ритму чисел, покуда не почувствовал, что его дыхание и даже мысли послушно следуют этому ритму, не отвлекаясь ни на что иное. Туда-сюда, от старых записей к новым, улучшая, исправляя, а иногда и начиная сызнова. Он работал, склонившись над бумагой, создавая полотно из чисел, пока они не выстроились так, как он хотел.       Доктор был спокоен с тех пор, как проснулся утром в постели Старлинг.       Когда он пошевелился, то почувствовал себя так легко, словно только что решил какую-то титаническую задачу; это было похоже на то чувство, когда он, наконец, перетащил тело куратора библиотеки Каппони в подвал, и его руки расслабились.       Он слышал дыхание Клэрис, когда, одеваясь, застёгивал рубашку, отчётливо слышал шум ткани, когда натягивал одеяло ей на плечи, слышал скрип ступенек на лестнице, когда спускался по ней. Каждый звук отдавался эхом в залах его безмолвного сонного разума. Он мог бы назвать это умиротворением, если бы не гроза, которая собиралась у края сознания. Он чувствовал пока лишь её тень, предвестие, она была как неясный, почти незаметный лунный диск, который можно разглядеть в полуденном небе. Пытаясь задавить боль в зародыше, доктор Лектер занялся расчётами. Вырванных и скомканных листов, лежащих у его локтя, было едва ли не больше, чем тех, что остались в блокноте. Забытый на другом углу стола обед (чай и пшеничные лепёшки) безнадёжно остыл.       В этот пасмурный день доктор Лектер должен чувствовать себя хорошо, ведь ничто не отвлекает его от мыслей, кроме скрипа пера по бумаге. Доктору всегда были по душе дождливые дни, это был повод для того, чтобы развести огонь, зажечь свечи – и согреться. Он всегда хотел согреться. Ганнибалу нравились длинные тени, плясавшие в потёмках, это было почти как во Дворце его памяти. Казалось, будто прочные стены его вре́менного убежища вот-вот исчезнут, и он поверит, что бродит по своему дворцу взаправду; тогда его воспоминания стали бы ближе к действительности, к её физическому воплощению – это и была идея, которую он пытался подкрепить своими расчётами.       Но сейчас темнота стала неуютной, начала досаждать. Глаза переутомились от долгого разглядывания чисел и символов. Ему холодно, несмотря на то что капелька пота стекает по шее. Запятая три пять восемь – нет. Шесть. Шесть, а не восемь. Он повертел карандаш в руке, стёр ошибку, собрался что-то написать, но передумал. Цифры на мгновение поплыли перед ним, и доктор рукой смахнул слезу с усталых глаз. Темнота не причиняла ему таких неудобств раньше, по крайней мере, до недавнего времени.       Бросив расчёты, доктор Лектер уронил карандаш, провёл руками по волосам, а затем прижал к вискам ладони. Он не зачесал волосы назад, вернувшись домой, и теперь они густыми непослушными прядями падали на лоб – они такие после того, как руки его возлюбленной скользили по ним. Когда он откинулся на спинку стула, то почувствовал, как, несмотря ни на что, болят его шрамы. Его тело – разрушенный храм, и он слышит только эхо отчаяния, только шёпот из мрачного хода, который ведёт вниз, к гнилому фундаменту его дворца.       Но Ганнибал слишком далеко, на пороге гораздо более приятной и безопасной комнаты, дверь которой надёжно закрывается, не впуская метель и пургу. Так зачем он ищет всё ту же боль в этом теперь безмятежном дворце, хоронясь во мраке, когда нежный свет осени проникает теперь в каждую его мысль?       В тот миг, когда он решил, что можно обернуть время вспять и предотвратить появление подземелий, он прикоснулся к Клэрис Старлинг. Он вспомнил, как касался её щеки, как большим пальцем провёл по пороховой отметине и почувствовал умиротворённую улыбку Клэрис.       Ганнибал не отходил от неё, он слушал её дыхание; он был похож на прохожего, который остановился у церкви, потому что его захватили звуки музыки, доносящиеся оттуда. Мирная мелодия зари; оружие и всё былое обращено во прах. Он рассматривал её белоснежную кожу в лучах дневного света, глядел, как солнце играет в её золотисто-каштановых волосах.       Он больше не просил повернуть время вспять, его желание стало скромнее: он хотел, чтобы время просто остановилось. Чтобы оно замерло и не двигалось ни вперёд, ни назад. Это желание совсем не похоже на растравляющую душу мечту о том, чтобы вернуть сестру к жизни.       Доктор откинулся в кресле. Он хотел, чтобы Клэрис принадлежала ему, только ему, и впервые почувствовал, как собственный эгоизм клеймит его предательским кроваво-красным знаком. Он хотел тишины, хотел Старлинг, хотел вновь оказаться в её постели, хотел…       Лектер бросил взгляд на своё отражение в пожелтевшем зеркале. Он увидел там человека, который больше не занимается расчётами, человека, в смятении схватившегося за голову.       «О, я от призраков – больна! – печалилась Шалот», – продекламировал он своему отражению.       И точно взвизгнула оборвавшаяся струна – так пронзительно ощутил Ганнибал это самое чувство. Он был болен от призраков и воспоминаний. От того, как пробирался через мёртвую листву, засыпавшую его сердце, от вечного заточения в том времени, что находилось между гибелью осени и рождением зимы, от того, что он никогда не мог согреться, от того, что всегда чувствовал хлад того беспощадного года.       Он нашёл приют во Дворце памяти, это было убежище, которое скрывало его от жизни. Стены здесь прочны, как в склепе, ибо покоятся на опыте и тяжких испытаниях; стены терпеливо ждут, когда вернётся их обитатель, наблюдающий за миром. Он пришелец, он разглядывает чужую жизнь в подзорную трубу, а затем возвращается под защиту своих стен, оставаясь в стороне от людей и событий.       Но теперь этим стенам угрожает Клэрис Старлинг. Вырвавшаяся из тисков мраморной плоти, она сошла с каменного постамента и бродит по комнате, ничем не стесняемая. Она может разрушить всю комнату, может стать полностью свободной. Может развалить эти стены, как прекрасный зелёный плющ, который разрастается на камнях древнего здания, неся новую жизнь.       И он хотел Клэрис, хотел вдыхать аромат хвои, миндаля и свежести. И он мог.       Он мог вернуться к ней, мог получить её. Старлинг приготовила пистолет, но не воспользовалась им, когда пришёл Лектер. Он едва не убил её, но на его укусы она отвечала поцелуями, на его грубые прикосновения – нежностью. Она была там, он стремился к ней, и стены уже не могли удержать его.       И всё же это не могло длиться вечно, это было, как мгновенная вспышка метеорита, входящего в атмосферу. Рано или поздно они сгорят и упадут на землю.       И тогда он вернётся домой, под защиту своих стен, в залы времени и памяти. У него появятся новые шедевры, новые покои будут укрывать его от мира, если только он всё исправит, если время обернётся вспять и Клэрис Старлинг исчезнет. Ей никогда не доведётся страдать и никогда не доведётся оступиться.       Встав, он отодвинул свой листок, на котором переплелись множества чисел. Среди них – уравнения, которые он так и не решил. Как хорошо, что он покуда не нашёл ответа, значит, пока ему не нужно исполнять свой тягостный долг, значит, он получит ещё несколько ночей, над которыми не властно время. ________________________________________ Художественные и литературные отсылки: «Меня преследуют тени», – сказала Леди из Шалот» (Джон Уильям Уотерхаус) «Волшебница Шалот» (Альфред Теннисон)