Наслаждаясь моментами

      Сонная пелена незаметно перетекает в ненавязчивое раскрепощенное настроение точно так же, как густая вата тумана растворяется в воздухе и уходит обратно в облака. Люди по ночам, немного уставшие, немного расслабленные, становятся откровеннее: язык, не контролируемый вымотанным мозгом, рассказывает тайны, большие и маленькие, о своем обладателе; неповоротливый взгляд то и дело пересекается с чужим, скользит по нему, как по отполированному, без каких-либо подтекстов за зрачками; тихий смех вырывается из груди, будто там для него нет больше места. Но как бы ни было хорошо и легко ночью, утром, жаль, все приходит в норму, а в голове червем скользит один и тот же вопрос: «Зачем я это сделал?»       О-ох, Даби уверен, так он подумает раз двести после того, как эта ночь, самая откровенная, закончится. Возможно, конечно, он сумеет отмахнуться от воспоминаний. Ему от многих вещей в жизни приходилось отмахиваться, рука уже набита.       Но сейчас-то что? Сейчас он хочет быть откровенным, все остальное — завтра. Завтра, которое наступит только (уже) через несколько часов.       Шото, так не карикатурно, не рассеянно, не снисходительно, как бывает обычно, улыбаясь, сидит рядом с ним. Даби ловит его легкий и чистый смех с ноткой призрачной усталости, немного отрывистый из-за того, что Шото иногда пытается его сдержать. Наверное, он думает, что смеялся сегодня слишком часто — другого обяснения у Даби нет. Шото из тех людей, кто сделает что-то, если хочет, скажет, если решил, спросит, если ему интересно и осекнет, если что-то не нравится. Он мог бы быть максимально прост для окружающих, как традиции страны для своего народа, однако люди этого не понимают. Не понимают откровенности, открытости, у них в крови течет и в мозгу заложено: нужно терзать себя сомнениями, а только потом говорить, нужно найти подходящий момент, которого может и не быть, нужно чёрт возьми что еще сделать, прежде чем дойти к подходящим и простым словам.       Не нужно. Но никто не делает иначе, а Шото, сам того не зная, сбивает всю эту систему.       Но Даби хочет это понять, принять и привыкнуть. Ему тоже необычно от такой прямолинейности, но он соврет, сказав, что это не удобно и некомфортно. Он старается делать то же самое, отвечать откровением на откровение, быть максимально легким в том, что происходит сейчас. Именно поэтому он сидит на кровати рядом с Шото. Их плечи, руки и даже бедра с ногами соприкасаются, а глаза не отрываются друг от друга. Они все никак не могут унести тарелки из-под собы на кухню. И это так легко. Это так, как и должно быть, и Даби чувствует себя таким чистым сейчас, как никогда за всю свою жизнь.       Шото окутывает мягкий, как бархат, полумрак. Его голос утопает в теплоте воздуха, движения плавные и размеренные, но он все еще не касается Даби намеренно. Улыбка похожа больше на робкую тень, шрам — на игру света, темное пятно, которое исчезнет с восходом солнца. Гетерохромия его глаз сочетается между собой, как никогда, словно яркий, почти фосфоресцентный аквамарин и серый графит с крапинками снежинок соседствуют в цветовом круге.       Полумрак мягко обнимает Шото, лаская его гладкую кожу и даже придает ей румянца. Даби этот полумрак портит, резкими штрихами и размашистыми мазками подчеркивая его уродство.       Гнилые его ожоги в темноте с одной стороны будто бы впадают в кожу, каким-то образом врастают в неё всеми негодными для этого тканями. С другой же стороны, там, где на его лицо светит жёлтая лампа в стене, они отвратительно четко выделяются. Даже шершавые контуры можно потрогать взглядом, не касаясь испуганно пальцами, а грязно фиолетовые, почти черные морщинки отбрасывают под собой штриховатые тени. Несправедливая игра света искажает его улыбку, впервые искреннюю за долгое время, треская её, как стекло. Глаза Даби, в отличии от Шото, выглядят странно и с неуместно разным объемом зрачков: тот, что на свету похож на булавочную головку, а тот, что в темноте, широкий, почти на всю радужку, чтобы улавливать слишком скудный свет правильно.       Но Даби и Шото все равно. Они смотрят друг на друга, говорят без остановки, как заведенные, уютно молчат, устало откидываются на подушки и провожают друг друга томным взглядом в этом. Они иногда соприкасаются руками, ненавязчиво и, казалось бы, случайно, но никто так и не одергивает себя или другого.       Они-они-они. В эту глубокую пьянящую ночь слишком много их. Даби уверен, что даже после того, как Шото уйдет, а ему нужно будет уйти, вся эта жалкая квартирка все равно останется пропитанной им. Потом, через неделю, когда безымянные хозяева вернутся от родственников, Даби будет даже жаль кремировать её вместе с духом Шото.       Но не сейчас. Потом. После того, как они уберут руки друг от друга и расцепят пальцы, которые прямо сейчас переплетаются. После того, как Шото закончит просить Даби поцеловать его, а тот перестанет делать это, подарив своему брату первый в жизни и самый нежный поцелуй.       Это будет после того, как Шото и Даби разойдутся, чтобы встретиться снова уже в другом месте. Однако, по правде говоря, каким бы безразлично-холодным или жестоким Даби не пытался казаться, он знает, что ни одно из воспоминаний о Шото он никогда не забудет.