Поиск лучшей стратегии

С книгой оказывается проще всего. Найденный автор, готовый взяться за их биографию, оказывается интеллигентным писателем и бывшим журналистом. Чем-то он напоминает Баки Беннера. Энтони Уильямс. С благородными чертами лица, умными глазами, мягким голосом и британским чувством юмора. Все, что Барнс и Роджерс знают о нем - это то, что он много лет посвятил журналистике о простых людях деревенской Англии. Но прославился как биограф Стивена Фрая. Он приходит к ним в классическом костюме, и растрепанный Барнс в пижамных штанах в какой-то момент чувствует себя неловко рядом с его мягкой чопорностью. Но мистер Уильямс парой ироничных замечаний о своем же как будто нелепом джентельменстве и важности "дать место творческому беспорядку в своей жизни" (изящно сдвигая пальчиком крошки и ненавязчиво выкладывая из них сердечко, чтобы поставить чашку на край стола) дает им понять, что можно расслабиться. Они быстро находят язык с Роджерсом, и тот поит его чаем, часами рассказывая истории про них с Баки, про детство, какие-то детали, которые тот выспрашивает и фиксирует в старомодном блокноте (немедленно завоевав этим дополнительные очки доверия от Кэпа). Кем работала мама, и в каком магазинчике они пересеклись с Баки, и какие комиксы читали. Потом приносит отрывки - и Стиву они нравятся, редактура оказывается минимальной. Роджерс с удовольствием зачитывает их Баки вслух, пока тот лежит головой на его коленях. - Нам очень повезло с мистером Уильямсом, - говорит Пеппер. И дело совсем не в том - думает Барнс, что он хорошо, легко пишет, выдерживая тонкий баланс между бытовыми подробностями и эмоциями. Дело в самом процессе совместных старомодных чаепитий, как Баки называет их про себя. Потому что смотреть на Стива, который с горящими глазами описывает, как он был влюблен в Баки в семнадцать лет, и с теплой улыбкой смотрит на него — это такая бездна счастья, что Баки не верит сам себе, но и через неверие его пронзает насквозь этой нежностью. Как будто Стив признается ему в любви этим рассказом. В какой-то момент Баки кажется, что так все и было, и забывает сделать следующий глоток чая, заглядевшись на свое персональное счастье. Да, они вместе продумали историю в целом, прежде чем все это началось, договорились что, о чем и как они говорят, а о чем — нет, где приукрашивают, а что игнорируют, но когда он слышит и видит глаза Роджерса — не может не верить ему. Он жадно впитывает в себя рассказ про то, как Стив думал о нем после первой встречи, как его сердечко билось при взгляде на его улыбку, как Роджерс обожал его чувство юмора и внутреннюю свободу, и как ему уже тогда казалось, что Джеймс Бьюкенен Барнс - самый красивый в мире парень. И все-таки не может заставить себя заговорить и добавить про то, как для него встреча со Стивом перевернула все представление о людях и жизни. До Роджерса в его мире были только победители и лузеры. Стив же для него не вписывался ни туда - ни туда. И с этого момента он вообще начал задумываться, а все ли так просто. Роджерс стал тем, кто сместил ориентир с местечково-районного мышления «я победитель и красавчик или лузер и проигравший» на «Как правильно» и «Что лично я об этом думаю, соотносится ли это с моими ориентирами». Говорить о таком при малознакомом человеке, да и вообще складно сформулировать в словах у него это не очень получается, но он думает об этом, и слушает Стива, наполняясь нежностью первой влюбленности, о которой тот рассказывает. И звучащая история как будто незаметно вплетается в их жизни и меняет их прошлое. Как будто они оба осознали свою влюбленность уже тогда. И Баки как наяву вспоминает, как у него билось сердце, когда он прикасался к своему лучшему другу, ощущая его позвонки наперечет сквозь футболку, когда они валялись и дурачились в одуванчиках на берегу, как он хотел выглядеть для него самым крутым, и как думал о нем ночью, в те моменты, когда все "нормальные" подростки думали о девушках. Не хотел думать. Но не мог стереть его образ из головы. И старался не думать об этом днем. И не думать о том, почему он предпочитает раз за разом устраивать двойные свидания для них с Роджерсом, вместо того, чтобы просто найти себе девушку - у него не возникло бы сложностей с этим. Сейчас он думает обо всем этом так, словно он уже тогда, в свои семнадцать, четко осознавал, что влюблен по уши в своего друга. Они оба как будто проживают эту влюбленность сейчас, почти сто лет спустя. Это очень теплые вечера, наполненные запахом ромашки, которую, как это ни странно для англичанина, предпочитает Энтони, и ароматом маффинов и яблок с корицей и медом, которые печет Стив. Их пекла его мама и он до сих пор помнит, как это делается. И также, как и она, он заводит пластинки на граммофоне со старой музыкой, чтобы слушать их в процессе приготовления. Секс после этих встреч особенно нежный. Он начинается с обычно с совместного намыливания друг друга в душе. Или с медленных танцев под ретро-пластинки. Они никуда не торопятся, Стив бесконечно ласкает его, оргазм накатывает волнами от мягких движений, а изучение впадинок Капитана Америки становится его любимым занятием, на котором он может быть сконцентрирован вечность. Ему нравится выстанывать его имя, а Роджерс с каким-то особым удовольствием медленно и вкусно вылизывает его так, словно Барнс - эклеровое пирожное с тающим кремом. И где-то в процессе Баки так себя и чувствует, растворяясь в его прикосновениях и ощущении его члена глубоко внутри, в том, как Стив прижимает его к себе и шепчет на ухо десятки милостей, опаляя теплым дыханием. Он не знал, что в нем может быть столько щемящей нежности и открытости. Не знал, что его можно называть «малыш» и что для него будет таким естественным принимать в себя член Стива и быть его «сладкой деткой». Но он раз за разом млеет в его руках, изгибается как большой кот, позволяет себе капризничать, пошире раздвигать ноги и прогибаться в пояснице, чтобы бесстыдно наслаждаться языком Стива, который вылизывает его анус, стонать так, как он никогда не позволил бы себе раньше, раз за разом просить еще и обхватывать Стива ногами. Совсем за небольшое количество времени он научился чувствовать себя в постели любимым избалованным котом. И в этом однозначно была заслуга Стива, который мог часами медленно, неторопливо и нежно доводить его раз за разом до оргазма. Ему кажется, что таких любовников в мире больше не существует. - Ты правда думал, что я самый красивый парень? - он не выдерживает и спрашивает об этом тихо-тихо, не зная, может быть Стив уже и уснул - он отходит после секса, лежа в сладкой истоме, не желая даже пошевелиться и почти засыпая. Но вот же, этот вопрос никак не дает ему уснуть. - Еще как, кот - Роджерс подгребает его к себе рукой, чтобы тепло обнять и потереться о его макушку щекой. - Обожал твою улыбку с первого взгляда. Твои губы. Ресницы. Глаза. Мне тогда казалось, что никого красивее не видел, - у Стива становится ужасно мечтательный тон. - И знаешь - помолчав, добавляет он - мне до сих пор так кажется. И Баки, удовлетворенный ответом, умиротворенно улыбается и незаметно для себя засыпает. *** С интервью все обстоит иначе. Кэпа раздражают все эти люди, которые «лезут к ним в постель». Вопросы немножко с подковырками, улыбки, которые кажутся ему искусственными. Необходимость находить быстрые ответы. Приторное и избыточное внимание. Чертовы софиты. И в такие моменты Баки принимает огонь на себя. С подачи Наташи они берут несколько консультаций у стилиста, и Баки отлично чувствует себя в тех костюмах, которые они ему подобрали. Он вспоминает себя в начале сороковых, свой навык зубоскальства среди простых рабочих парней и красивых девчонок, и оказывается, что почти ничего не поменялось. Ему понятно, что делать, хотя, разумеется, есть некоторые отличия, но в целом он довольно хорошо чувствует, когда и что стоит говорить, а когда нет, чтобы прослыть самым обаятельным засранцем на побережье. Поэтому ощущая, что Роджерс еще немного и сорвется, он перехватывает инициативу, ухмыляясь во все тридцать два зуба, переключает внимание на металлическую руку (всегда срабатывает), смеясь над шутками ведущих и подкалывая их в ответ. Он рассказывает то, что ему дается проще всего — какие-то моменты до войны (конечно, всех интересует юность), война Бесконечности, Черная Пантера, дружба с Наташей Романофф, перепалки со Старком, какие-то моменты совместной работы с Тором и другими Мстителями. Баки непрерывно превозносит Стива (просто потому, что в его голове Стив действительно примерно центр Вселенной), но камеры его любят, ведущие быстро понимают, с кем разговор получится острее и интереснее, поэтому довольно быстро Баки-Зимний-Солдат-Барнс завоевывает аудиторию, становясь не менее популярным, чем Капитан Америка. Тем более, что с каждым его рассказом он не может не добавлять деталей о своих историях. Благодаря отрепетированности и поддержке Пеппер, у него получается отказываться говорить про то время, когда он находился под контролем Гидры,(помимо прочего, во всех контрактах и договорах о съемках это прописано почти первым пунктом) а все остальное в его исполнении звучит как отличные байки от интересного и харизматичного рассказчика. Байки про Мстителей и Войну Бесконечности, которыми их не сильно баловали остальные герои. Правда после таких съемок Барнс чувствует себя иногда на подъеме, а иногда вымотанным в хлам. Такое чаще всего происходит, когда кто-то из ведущих умудряется как-то пошутить на тему Гидры и Солдата или на тему войны. Баки умеет держать лицо и удар, чтобы удачно отбить подачу, а у спросивших не возникло желание продолжить, но вечером после таких шоу он впадает в мучительное оцепенение, сворачиваясь в клубочек на кровати. И тогда Роджерс чувствует себя расстроенным еще больше, долго обнимает и гладит его в темноте, ругается на чем свет стоит и обещает немедленно прекратить весь этот бардак, потому что Баки такого не заслуживает. И все же как-то почти незаметно два шоу превращаются в четыре, а четыре — в десять. И даже Старк скрепя сердце признает, что Зимний отлично держится на камеру. *** Но самыми сложными оказываются фотосъемки. Про них Пеппер договаривается особо долго с каким-то «Потрясающим Мастером», у которого находится время для них только через три недели и только на два дня — до этого он находится где-то на других континентах и все его расписание забито. Как раз к этому времени Стив уже невероятно устал от съемок, журналистов, шоу, а главное — от прогулов своей работы, которая ему дорога. Сокол в одиночку летает куда-то в Массачусетс и Луизиану. Впереди поездка в Алабаму, куда они планировали вместе уже давно, там новый центр, где им нужно провести первый, самый важный, крупный семинар. И это ветеранские центры. А еще у них фонд Старка и поездка в центр беженцев на границе с Мексикой. И это отдельная история и отдельная боль для Кэпа, потому что они уже сработавшаяся команда, у каждого свои функции и экспертиза для того, чтобы действительно помочь людям за этот короткий визит. Но туда Роджерс тоже не успевает. Съемки у Мастера, мать его за ногу. Он не может не злиться. В назначенный день в студии их встречает милая девушка — их вообще вокруг много, все они бесконечно чем-то заняты, вокруг стоит гвалт. А потом к ним выходит и сам фотограф — жгучий итальянец. В голубых, почти выбеленных дырявых джинсах, расстегнутой почти до пояса розовой рубашке, и бросающимся в глаза золотым украшением, он белозубо улыбается им, и пожимает руки, представляясь: - Винсент де Луца. По-хозяйски оглядывает их, хмыкает, и разряжается тирадой по-итальянски, обращаясь к помощнице. Девушка ведет их в гардеробную, на ходу комментируя: - Винсент говорит, что у вас хорошая фактура - и ее интонация говорит им, что для Джоан их статус Мстителей значит достаточно мало, но одобрение Шефа — комплимент, который им стоит ценить. - Все просто, сегодня снимаем лофт и кэжуал, а завтра сделаем что-то поярче — она выразительно стреляет глазками в их сторону и улыбается так, что становится понятно, что речь о чем-то с эротическим подтекстом. Девушка приводит их в комнате, где по всему периметру на рейках висят вещи. Вместе с еще одной помощницей, Мариэттой, они начинают подбирать им одежду, прикладывая ее к их телам и переговариваясь и перешучиваясь по-английски и по-итальянски, практически не обращая внимание на них самих. - Смотри, вот тут будет выигрышно. - Да, но аксессуары. К этому луку...(покачивание головой и непередаваемой мимикой — ответный понимающий кивок, вещь летит в сторону) Или: - Такая шикарная фактура, но цвет на пару тонов бы темнее для этой кожи. - А может быть кружево? (дружный мечтательный вздох и разочарованные гримасы — кружево, судя по всему, сегодня не в тему) - Нет, здесь только не винтаж, Винсенте же четко сказал, что берем вектор на /неразборчивый термин, что-то на модном/ Вообще звучит много чего-то, что они не могут идентифицировать, даже если часть слов понятна — смарт-кэжуал, колор-блокинг, бесконечное количество брендов, чьи-то имена с придыханием. Через десяток рубашек, джинсов, платков, пиджаков, странных одежд, названия для которых они даже не могут подобрать, некоторые из которых им приходится примерять, Баки практически теряет к ним интерес, понимая, что этот поток может быть бесконечен, а их сопровождающие имеют десятки своих критериев отбора, о которых он не имеет понятия. Переодеваться им приходится здесь же, и Барнс видит, что Стиву это дается не очень просто, хотя девушки ведут себя по-прежнему так, словно они просто манекены для примерки одежды. «Все-таки местами он чудесно старомоден» - думает Барнс, стараясь встать между девушками и Роджерсом. Наконец в комнату врывается де Луца, принося с собой ауру ухоженности, красоты и запаха какого-то экзотичного парфюма. Оглядывая подобранные комплекты, он выдает целую тираду, от которой Мариэтта и Джоан расцветают, быстро заменяет пару вещей и зовет их с собой. Баки коротко и с сочувствием сжимает плечо Стива, пытаясь выразить ему поддержку. Их первый комплект впечатляет его своей неожиданностью — на Роджерса надевают свитер крупной вязки персиково-розового цвета и песочные домашние брюки странного покроя, а на Баки — какие-то почти зеленые пижамные штаны, футболку, растянутый джемпер цвета шоколада с рыжими кожаными заплатками на локтях, и в три ряда обмотанный шарф невероятной длины цвета кофе с молоком. Удивительно, но смотрится вся эта какофония цвета по-настоящему уютно. Роджерс думает, что сейчас их будут снимать, но они оказываются в относительно небольшой комнате, где все столы загромождены баночками, футлярами, коробочками, разноцветьем, кистями, ножницами и черт еще знает чем, громко играет музыка, все зеркала обрамлены лампами, а все помещение наполнено дикой смесью ароматов. Еще один мужчина, высокий метис с красивой тонкой фигурой и обилием украшений, напевая себе под нос оглядывает их с ног до головы (и от Стива не ускользает его оценивающий взгляд и промелькнувший в глазах интерес к Зимнему). Он достаточно манерно пожимает им руки, усаживает в кресло, не переставая болтать, и уверяя, что все займет не больше десяти минут, полчаса делает им макияж. Несмотря на все уверения Аурелио, что это базовый минимум для съемок, после того, как его обмахнули широкой кистью раз сто, и сто пятьсот раз использовали кучу разных примочек, кисточек и баночек, раздраженный Роджерс мрачно думает, что из них делают звезд дрэг-квин. Но когда ему дают посмотреться в зеркало — он видит, что понять, что на нем есть косметика смогут лишь присмотревшиеся. Что-то меняется, но совершенно неуловимо. Просто ярче обозначены скулы, взгляд становится драматичным, а весь облик подчеркнуто мужественным. Он сменяет гнев на милость и благодарит Аурелио, проникнувшись его профессионализмом. - Не думал, что макияж может быть такой тонкой работой. Вы как будто понимаете, что будет уместным. - Ой да лааадно, - отмахивается Аурелио, слегка зардевшись, но видно, что похвала и признание ему приятны. - Мы не закончили, мне вас еще править и править в процессе, и потом, опять же, мальчики, ко мне на смывочку — он довольно улыбается. Вот теперь их усаживают за столик с чашками кофе и красивой едой, над которой колдует отдельный человек, объясняют задачу и Роджерс понимает, что их цель — показать «домашние» и уютные образы. Девушки приносят им кофе, просят не стесняться, обещают принести еще и улыбаются, поправляя на них детали одежды. Барнс оглядывает их место пребывания на ближайшие четыре часа - лофт со стенами из красного кирпича насквозь пронизан солнцем и теплом, посередине стоит помпезный диван. Огромные окна, какие-то из них пусты, на каких-то висят шторы. Множество черно-белых ламп всех размеров расставлены по всему помещению, под ногами переплетения проводов. Где-то в углах свалены гирлянды, напольные лампы, сдвинутые столы и стулья разных калибров — реквизит. Полный хаос, но на одном из концов комнаты они видят островок знакомого уюта - барную стойку, до них доносится жужжание кофемашины и запах кофе. Когда съемки начинаются, до Баки доходит весь масштаб предстоящего звездеца. Для него это просто еще одна работа, и его психика за годы в Гидре очень хорошо научилась диссоциировать все эмоции. Он послушно выполняет требования итальянца и не находит их сложными. Да, на них смотрят семь человек. Да, софиты палят. Да, Де Луца непрерывно щелкает с разных сторон фотоаппаратом и им надо не двигаться. Но в целом в этом нет ничего, что могло бы его напрягать. Просто работа, как и любые другие. Действия, которые надо выполнить. Замереть. Пять вспышек. Пододвинуться ближе к Роджерсу. Еще раз замереть. Десять вспышек с разных сторон. Улыбнуться. Покерфейс, глядя в сторону от Роджерса, свесив руку с колена. Прикоснуться к Стиву. Поднять руку, поправляя волосы Стиву. Смотреть с нежностью — Винсент бурно жестикулирует, пытаясь донести до него, что именно он хочет, вплетая в свою речь целые эмоциональные куски на итальянском, описывая идеальное домашнее утро, в котором Баки наслаждается вкусной едой и жизнью рядом с любимым человеком. Проходит пару часов. Барнс честно отрабатывает свою часть процесса. Но с каждым кадром видит, как мрачнеет и деревенеет на глазах Стив. Даже дружелюбные вопросы итальянца не могут его расшевелить — он отвечает на них односложно, словно пытаясь отделаться. Он наклоняется к нему и шепчет на ухо, опираясь на подлокотник, тепло улыбаясь и проводя рукой по щеке ( Винсент на фоне издает звуки одобрения: «Да, вот так, мистер Барнс, отлично») - Стив, что случилось? - Не могу уже. У меня ощущение, что я вернулся в сорок третий, и играю роль в бессмысленном спектакле на сцене, как цирковая обезьянка. А там Сэм один зашивается. Там вообще-то людям помощь нужна. - Роджерс смотрит в сторону, сложив руки на груди и говорит едва слышно — Вообще не знаю, как выдержу тут еще один день. Ненавижу чувствовать, что я трачу время даром. Баки улыбается, откидываясь назад и поправляет волосы рукой, глядя на Роджерса. Потом усмехается себе в руку, потирая ею подбородок. - Да-да-да, сделай так еще раз, дольче бамбино, ессантаменто квело те сервэ! - Де Луца усиленно щелкает затвором. - Окей, Стив, я тебя понял. Что-нибудь придумаем — Роджерс по-прежнему сидит, сложив руки на груди и несколько криво улыбается. Барнс опускает голову вниз и смотрит на него с теплыми искрами в глазах, поворачивая к себе ладонью его лицо. (Белиссимо! - доносится от него справа) Только сейчас Стив улыбается по-настоящему, но немного горько. - Спасибо, Бак. - он кладет руку ему на плечо, разворачиваясь к нему всем телом. - Но я сам заварил эту кашу, мне и расхлебывать. У нас есть определенные обязательства. И я готов их исполнить. - Ох, — качает головой Барнс - узнаю малыша Стиви, такое трогательное и тотальное самопожертвование. Даже там, где оно не обязательно. Я сказал - я что-нибудь придумаю, - говорит он настойчиво, тянется к нему и прикасается носом к носу. - Отлично, зааамрите! - фотоаппарат щелкает с разных сторон почти непрерывно, пока Баки тепло гладит Стива по щеке и волосам, уткнувшись в него лбом и носом. - Все, перерыв. Последнее — это было прекрасно. Но мне нужно покурить. Сохраните это настроение, пожалуйста. К ним тут же подходят девушки, спрашивая, что им принести, и Аурелио, который поправляет макияж. Баки быстро, пока визажист колдует над Роджерсом, спрашивает у Джоан, где Винсент. Итальянец курит на балконе. Здесь голубое небо, запах магнолий и тишина, по сравнению с суетой студии. Барнс опирается на перила рядом с ним, вдыхая запах дорогого табака. - Как мы? - Сам видишь — Де Луца медленно выпускает дым. - Так себе. Мистер Роджерс совершенно не хочет позировать. Очень сложно снять что-то живое в такое ситуации. А вот у тебя отличные навыки. Я бы тебя поснимал отдельно. Работал когда-то в фешн-сфере? Баки улыбается от одного предположения: - Вы мне льстите, мистер Де Луца. Просто у меня фотографическая память. Профессиональный навык. Была возможность наблюдать за работой моделей. Винсенте, видимо, вспоминает, с кем говорит, поворачивается, и внимательно с прищуром глядя на Баки, спрашивает: - В каких годах? - В девяностых — Баки встречает взгляд не таясь. Он устал бояться. Его прошлое — его бич. Но он принимает его. Де Луца широко улыбается: - Хах, не случайно я почувствовал что-то знакомое и одновременно непривычное. Да, точно, так позировали именно тогда. Есть определенная специфика в движениях и позах. Я в те годы только начинал работать. Помню, была одна отличная съемка с одним классным парнишкой...вот кого ты мне напомнил! Пойдем, выпьем кофе — он гасит сигарету о пепельницу и идет внутрь. - Винсент, какие у нас задачи на сегодня и завтра? - Тааак. Ну, в принципе в этой ситуации нет ничего неожиданного, я знал, что с Капитаном Америка будет скорее всего сложно. Всегда сложно с людьми, которые не занимались этой работой. Военные — это отдельная категория, ты не в счет, оказался приятным сюрпризом — он немного снисходительно улыбается ему, давая понять, что это практически королевский комплимент. - Поэтому сегодняшний день частично был запланирован на «пристреляться». Сегодня только кэжуал. Завтра мы берем самое сложное для таких ситуаций — фотосет с намеком на эротику. - А хочешь поймать «живого» Кэпа? Вот такого, какой он есть? - Ты сомневаешься в моем профессионализме? - Де Луца приподнимает брови, бросая острый взгляд на Зимнего. - Конечно, хочу. Живые люди самые интересные. Сейчас Капитан Америка просто кукла перед камерой. Слишком зажат. Нет, я сделаю из этого конфетку для тех задач, которые мне поставили, материала я отснял достаточно, в этом ты можешь быть уверен...но фотографировать живых людей мне гораздо интереснее, и сейчас я не делаю ничего интересного для себя. Отрабатываю заказ. И я не думаю, что это связано со мной. Какие-то свои обстоятельства, верно? Обычно люди на съемках оттаивают гораздо быстрее. Но мы колдуем уже два часа, а воз и ныне там - он покачивает головой, спокойно отпивает кофе и задумчиво смотрит на Кэпа вдалеке. - Да, вы правы, поверьте, это связано не с вами. Но что, если мы покажем вам сегодня эротику, а завтра у вас будет возможность поснимать Стива в полевых условиях, в его работе? Уверяю вас, это будет совсем другая история. Вы его не узнаете - Барнс включает самую свою бархатную и вкрадчивую интонацию. Итальянец молчит, поджав губы, и явно что-то раздумывает, с прищуром глядя на бегающих туда-сюда помощниц. - Видите ли, мистер Барнс. За съемку в полевых, а не студийных условиях я беру в полтора раза больше. Сделать ее под глянец, то, что нам нужно, будет сложнее. И я не планировал поездки на завтра, потому что у меня плотный график. Но я готов...если сегодня у нас будет эротика, которую я сочту достаточно хорошей для себя. Потому что я не люблю выдавать средний продукт. Не в моем стиле. И хотел бы я видеть, как вы вытащите из этой ледышки и покажете нам красивую и живую сексуальность прямо сегодня - он с интересом смотрит на Баки. - Пластмассовая меня не интересует. Хочу вкусно, живо, так, чтобы хотелось впитывать - он, словно смакуя, медленно сжимает ладони и сладко жмурится, а потом подносит сложенные щепотью пальцы к губам, имитируя чувственный поцелуй. - И тогда я с удовольствием посмотрю и поснимаю Мистера Роджерса в его естественных условиях. - Де Луца улыбается. - Благодарю. Вы можете быть уверены — вы получите то, что хотите — Барнс ухмыляется и протягивает ему руку. Винсент отвечает на рукопожатие, и у него крепкая рука. - Вы мне нравитесь, мистер Барнс. Я чувствую вашу связь с мистером Роджерсом. Это дорогого стоит - он неожиданно подмигивает: - Так что покажите мне вашу страсть, и имейте в виду, что если мне не хватит ее сегодня, то нам придется доснимать ее завтра, и поездка, увы, не получится. Выдайте мне весь огонь, на который вы способны, мистер Барнс. Хочу это видеть - кажется, что можно увидеть, как в его глазах пляшут чертенята. Он хлопает в ладоши и бодро кричит: - Мариэтта, Джоан, меняем формат! - и Барнса, вместе с галдящими помощницами итальянского волшебника, быстро и на итальянском раздающего указания, уносит в гардеробную.