Сердце должно звучать

Баттерс проводил глазами две шатающиеся фигуры со смешанными чувствами — винегретом из скомканных наркотиком эмоций, никак не принимающих обличья чего-то более-менее чёткого. Он затянулся снова, стараясь привести в порядок мысли, но после косяка голова только закружилась ещё сильнее, чуть больше отяжелела.       Духота гостиной и шквал ссыпавшихся на него событий клонили в сон, но спать не хотелось. Не хотелось, скорее, принципиально, легко проигрывая желанию продлить странный бэд-трип, остаться в невозможно нереальном моменте ещё хотя бы чуть-чуть. Он наугад схватил стакан, совершенно не уверенный в том, принадлежит ли он ему или ещё кому-то, и поспешно сделал глоток. Алкоголь привычно обжёг горло, и Баттерс сморщился от отвращения — текила ему все ещё не нравилась.       Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы вернуться в реальность — обратно в душную гостиную, густо усеянную уже почти невменяемыми людьми. Продолжать игру, странно, никто — даже Венди — не торопился. Все сидели, будто в трансе, молча, переваривая только что произошедшее. Баттерс случайно соскользнул мутным взглядом на Крэйга; тот сидел, такой же хмуро-равнодушный, как обычно, с двумя косяками — своим и исчезнувшим Кенни — в руках, вглядываясь сосредоточенно в аккуратно пристроенный на бедре мобильник. Вот уж кому было совершенно всё равно и на висящую неловкую тишину, и на внезапный уход Кайла с Кенни. Вспомнив про Кенни, Баттерс рефлекторно скользнул языком по губам — в голове тотчас всплыл первый поцелуй, колкие чужие прикосновения. Он покраснел и отвернулся от Крэйга, устремив глаза в пол.       — Обалдеть, — высказался наконец Картман, выпуская колечко едкого дыма куда-то к потолку. — Я всегда знал, что Кайл голубой, но вот Кенни… пиздец.       — И кто в детстве вечно в платьицах гонял? — резонно отметил Джимми и потянулся за полупустой бутылкой пива, задевая костыль. — Кенни вообще не п-поймёшь. Он то по сиськам т-тащится, трахает п-половину школы в подсобке, коллекционирует женские трусики, а то вдруг… в-вот это.       — А ведь мы с ним спали в одной постели, — страдальчески простонал Картман, опрокидывая в себя разом половину стакана с пуншем. — Подумать только…       — Отвали от Кенни, Эрик, — внезапно вырвалось у Баттерса плохо узнаваемым голосом. Испуганный собственной смелостью, он, впрочем, почти тут же осёкся, но продолжил, набравшись смелости и строго сведя брови к переносице. — Почему-то я почти уверен, что тебе не о чем беспокоиться. Вряд ли Кенни испытывал к тебе сексуальное влечение. Так же, как и Кайл, стоит сразу заметить.       — Жести-ишь, — немедленно залыбился Клайд, по-хозяйски укладывая ладонь на бедро Бебе. — Баттерс, тебя сегодня не узнать прямо. Моё уважение.       — Я тебе яйца на уши натяну, — Картман, впрочем, судя по налившимся кровью глазам, явно не испытывал к Баттерсу и толики уважения. — Обнаглевший.       — А кто-нибудь видел Стэна? — внезапно прервала перепалку Венди, бессовестно встревая прямо посередине разговора, за что Баттерс не мог не быть ей признательным. — Его ведь уже минут пятнадцать нет! Я схожу, поищу.       — Вали давай, — Картман лениво махнул толстой рукой и затянулся, тут же забывая о Баттерсе. — Можешь не возвращаться.       — Как мило. — Венди хотела было встать и даже предприняла попытку — аккуратно, опираясь на плечи оказавшегося рядом Токена, но оступилась, не совсем трезвая, и с позором плюхнулась на плечи своего совсем опешившего помощника.       — Поэтому женщинам пить нельзя, — Картман фыркнул и опять затянулся.       Баттерс лениво скосил на него глаза, по привычке стараясь следить за происходящим вокруг, но лица плыли, вытягивались и сжимались, будто бы кто-то решил поиграться в фоторедакторе. Он вдруг почувствовал, как откуда-то снизу поднимается тошнота, подкатывает к горлу и дальше — совсем ко рту.       Баттерс крепко сжал губы, из медленного водоворота мыслей выхватывая с трудом одну: блевать в гостиной не стоит. Заболела голова. Заболела так же внезапно, как подоспела тошнота; Баттерсу на секунду показалось, что кто-то играется с ним, то и дело нажимая на кнопки, чтобы подрубить новую болезнь.       Где-то среди дёргающихся личинок-извилин скользнула возможность выйти на улицу. Баттерс прикрыл глаза, представляя себе свежий вечерний ветер, то, как наполняются воздухом лёгкие. Тишину, покой и отошедшую на второй план тошноту. Ему следовало подняться и пойти — то, что он решил для себя совершенно точно.       Ноги не слушались — Баттерс выяснил это после двух совершенно безуспешных попыток встать, чтобы покинуть душную задымленную гостиную. Опереться было не на что, а потуги вскочить резво, будто жеребец, с треском провалились — Баттерс остался на ковре с косяком в руке, отчаянно озираясь вокруг в поисках хоть какой опоры.       — Ты как? — случайно обративший на него внимание Крэйг напрягся. С какой-то не до конца пьяной стороны Баттерсу польстило его внимание.       — Плохо, — честно отозвался он, в очередной раз падая обратно на уже успевший натерпеться копчик. — Встать не получается.       — Я заметил, — хмуро отозвался Такер, откладывая в сторону мерцающий мягко смартфон. — Дай помогу.       — Спасибо, — искренне, насколько позволяло количество алкоголя в крови, пробормотал Баттерс, опираясь на подставленный локоть, и повторил снова, будто опасаясь, что в первый раз прозвучало недостаточно убедительно. — Спасибо.       — Спасибо на хлеб не намажешь. — Крэйг напрягся, с трудом выдерживая навалившуюся на него всем весом тушку, пусть и довольно компактную. — На обратном пути захвати мне воды из кухни.       — Ладно, — Баттерс кивнул, наконец оказываясь на ногах, пускай и чуть менее устойчивых, чем обычно. — Возьму.       И сделал аккуратный шаг. Настолько аккуратный, насколько позволяло не самое стабильное состояние, стараясь вспомнить снова, как передвигаться прямо и без опасности снова рухнуть на кое-где облезлый ковёр. К горлу снова подступили рвотные позывы, и задача тотчас же усложнилась вдвое: не только не упасть, но и не сблевать в чужой гостиной — сраный квест.       До входной двери он дошёл, перебирая руками стену и молясь всем богам, которых сумел вспомнить сквозь пьяный угар. Там был и Иисус, и мать его, и Зевс, и Марс, и Венера с Юпитером, и Гера, и даже, кажется, Будда. Было бы, наверное, и больше, но как только Баттерс нажал на дверную ручку, впуская в дом и себе в лицо первый порыв свежего вечернего ветра, все мысли тотчас испарились, оставив в голове звенящую пустоту и остатки наркотического удовольствия. Отступила, как и планировалось, тошнота, и на второй план ушла даже боль, растёкшаяся в опустевшей черепушке. Баттерс расплылся в глупой улыбке и покинул дом окончательно, наслаждаясь тем, как бьёт по коже раз за разом холодный воздух.       Впрочем, долго наслаждаться пьяным одиночеством ему не пришлось — на полуразваленной лавке у гаража хорошо виднелся знакомый силуэт с бутылкой в странно дрожащей руке.       — Стэн? — прежде чем окликнуть друга, Баттерс сделал пару неуверенных шагов в его сторону, сощурив глаза, чтобы мир вокруг перестал вертеться каруселью. — Ты чего здесь?       — Исчезни, — тот мотнул головой, веером поднялись каштановые лохмы. — Я тут пью.       Явно пьяный и почти невменяемый — настолько, насколько Баттерс мог судить со своей нетрезвой стороны, — выглядел Стэн так, будто кто-то не очень сердобольный переехал его катком. По крайней мере, морально.       — Ты тут страдаешь, — Баттерс констатировал совершенно очевидный факт и упал на свободный кусок скамейки, эгоистично игнорируя гневный взгляд Марша. — В чем дело?       — Да ни в чем, свали, — тот дёрнул плечом и стряхнул пепел с зажатой в свободной от пива руке сигареты. — Сказал же исчезнуть. Хочу, блядь, один побыть.       — Я тебя в таком состоянии не оставлю, — алкоголь и немного слабого наркотика действовали на Баттерса интересным образом. Вся зажатость, все то, что сковывало его изнутри и снаружи, мешая контактировать с людьми быть ненужным, навязчивым — исчезло, уступило место ощущению блаженной смелости. Желанию быть нужным. — Что произошло? Там Венди ищет…       — Да пошла она, — внезапно перебил его Стэн, содрогнувшись всем телом так, будто от холода. Баттерс и решил бы так, не будь летним вечером тепло настолько, что с ног хотелось стянуть носки. — Шлюха. Со своим ссаным Токеном пусть нянчится, ясно? А меня пусть оставят все в покое.       — Ты ревнуешь? — Баттерс удивлённо поднял брови и наклонился сидя чуть вперёд, подбородком облокачиваясь на упёртые в колени локти. — Ёе к Токену? Серьёзно?       — Да срать мне на неё и Токена с высокой башни! — рявкнул Марш, одним глоток опустошая наполовину содержимое бутылки. — Пусть с кем хочет, с тем и ебется. Она мне неинтересна. Знаешь, почему я тут сижу один с таким видом? Потому что я больной, Баттерс, понятно? И свали-ка ты отсюда прежде, чем я начну распинаться. Потому что я-то начну, я пьяный, укуренный и на хер никому не сдавшийся, а тебе это слышать точно не надо. Мысль улавливаешь? Испарись.       — Больной? — Баттерс, усиленно пропуская мимо ушей все недвусмысленные просьбы, непонимающе повернул лицо к Стэну. — В каком плане? С чего бы?       — Потому что я сейчас всё на свете бы отдал, чтобы меня парила Венди со своим негром несчастным, — Стэн сплюнул прямо на землю, и в сумраке белёсая мокрота растеклась крохотной уродливой лужицей. — Ну вот, я же говорил. Твою мать. Баттерс, какой же ты уёбок.       — Правильно, что не колышет, — Баттерс вновь проигнорировал обзывательство. — У них и нет ниче…       — Да не в этом дело! — Марш, потерявший, казалось, всякое терпение, с размаху кинул недопитую бутылку вниз. Время её падения, Баттерсу показалось, замедлилось в пару сотен раз, и будто в замедленной съёмке он видел, как стекляшка летит вниз, как врезается в кривой асфальт, как взрывается десятками кусочков стекло вместе с мутной жидкостью в нем. — Не в ней дело, пойми уже.       — А в чём? — Баттерс непонимающе сдвинул светлые брови к переносице, мыском кеда пошевелил отлетевший особо крупный кусок стекла. Простое сочувствие к другу перерастало в какой-то почти животный интерес, и узнать, что с ним, казалось делом принципа. — В ком?       — В Маккормике, — Стэн отозвался покорно и внезапно устало, будто бы смирился уже с поражением, будто все последние силы ушли в то, чтобы разбить о землю бутылку. — В том, что он с Кайлом. В том, что Кайл с ним. И плевал я на Венди, потому что сейчас у меня в башке засел сраный Брофловски; то, что он делает сейчас с… фу, блядь. Я видел, как они уходили, ясно? Будто бы склеенные. Отвратительное зрелище.       — Ты переживаешь, что твой лучший друг не по девочкам? — Баттерс коснулся запястья пальцами, словно стараясь удержать себя в реальности, параллельно вникая в то, что говорит Стэн. — Но это же не повод…       — Блядь, какой же тупой… — злости в голосе Стэна не было, только все та же вселенская усталость. — Дело не в том, что Кайл не по девочкам. А в том, что не по девочкам, оказывается, я. Я сохну по нему четыре сраных года, Баттерс. Четыре года. Находясь в отношениях и с Венди, и с другими телками в периоды нашего расставания, я думал, что это бред. Просто дружеская привязанность, все дела. Мы же братаны, в конце-то концов, с детства дружим. Я себя ненавижу за это, ненавижу. Потому что это отвратительно — втюриться в лучшего друга. А я втюрился, блядь, и сижу теперь, как дурак, пока он там с Маккормиком… гадость. А знаешь, в чем самый прикол? Об этом знает Картман. Последнему, кому я рассказал бы это на трезвую голову, умудрился проболтаться по пьяни. Мы поэтому и срёмся постоянно…       Баттерс искренне пытался вслушиваться, но последние фразы исчезли во внезапно вернувшейся, усилившейся в десятки раз головной боли. Слова Стэна про ссоры с Картманом, про то, что тот грозится растрепать всему свету, о том, что Стэн уверен, что никто ему не поверит, но все равно стремно — все это долетало до него через плотную, уже совсем сгустившуюся дымку. Мир вокруг дёрнулся и поплыл. Последнее, что он успел заметить, прежде чем скамейка оказалась внезапно над ним — испуганно-злое лицо Стэна и, кажется, звук собственного имени из его рта.

***

Крэйг смотрел на пиксельное, то и дело тормозящее изображение Твика на экране, и не мог наглядеться. Слушал, воткнув в уши оба наушника, как тот болтал всякую чепуху про расписание, про вечно опаздывающие обеды, про то, что, кажется, ещё похудел, и не мог наслушаться. И понять, что с ним происходит, тоже не мог. Крэйг умудрился даже не выпить этим вечером особенно много (в основном, наверное, как раз из-за висящего на линии Твика), но чувствовал себя ушатанным в совершенный ноль, вглядываясь стеклянными глазами в не замолкающего ни на минуту друга.       — Крэйг? — из восторженного купола его вырвало собственное имя, произнесённое знакомым обеспокоенным голосом. — Тебе нехорошо?       — Все в порядке, — отозвался спокойно Крэйг, сжимая мысленно губы, чтобы не добавить случайно «милый». — Продолжай. Я слушаю тебя.       — Правда? — тот недоверчиво уставился на него большими кошачьими глазами, в темноте, освещаемые только светом, испускаемым экраном смартфона, увеличившимися почти вдвое. — Ты не выглядишь… особенно внимательным собеседником.       — Правда, — Такер постарался вложить в ответ всю природную убедительность. — Ты остановился на том, что недавно у тебя появилась соседка.       «Появилась соседка».       Крэйг едва не нахмурился на этих словах. Возможно потому, что он и вправду слушал Твика вполуха, увлечённый собственными мыслями, их смысл ускользнул от него, оставив только оболочку факта. Но только сейчас, произнеся это вслух, до Крэйга окончательно дошло, что заключает в себе это простое предложение: Твик сейчас не с ним, с ним же в ближайшее время не увидится, но зато отлично проведёт лечебные каникулы с какой-то грудастой шлюхой.       Крэйг понятия не имел, с чего вдруг образ «соседки», сложившийся у него в голове, напоминал одновременно молодую Джоли и Джессику Рэббит, но ничего не мог с этим поделать. Где-то в глубине черепушки начала медленно зарождаться, издевательски хихикая, густая тягучая ревность. Такер с усилием загнал её поглубже, искренне стараясь сохранить на лице дружелюбную сосредоточенность:       — Расскажи о ней подробнее, пожалуйста. Интересно, в чьи руки я передаю своего лучшего друга.       Лицо Твика на мгновение чуть омрачилось, словно он только что услышал что-то, что совершенно его не устраивало. Впрочем, такое выражение задержалось, искажая симпатичные (самые красивые в мире) острые черты, чуть меньше мгновения.       — Ну… — он задумчиво запустил свободную руку в немытые, ещё больше, чем обычно, встрёпанные пряди. — Она красивая. Худенькая. Хрупкая такая. Совсем… маленькая. Как ребёнок. Хотя она всего на год младше. И голос у неё почти детский. Высокий.       В голове у Крэйга что-то оборвалось и упало, сшибая и так шаткую дамбу, преграждающую путь всеобъемлющей, купировавшей все отверстия, впускавшие до этого здравый смысл, ревности. Он дёрнул уголком рта и нехорошо сощурился, изучая Твика через защитный экран, криво наклеенный поверх основного стекла телефона. Внезапно в голову дал и весь выпитый до этого алкоголь, и вся выкуренная травка. Такер мог почти физически ощутить, как медленно отключаются мозги.       А Твик продолжал, словно не замечая изменений, которые творились с собеседником. Впрочем, винить его в этом было невозможно: никто бы не заметил таких крошечных деталей, не изучай он Крэйга в микроскоп.       — Она брюнетка. Мне нравятся брюнеты очень, я даже иногда… завидую. А, и ещё. Она недавно угостила меня. Печеньем. Ей родители привозили, — распинался Твик, будто бы Крэйг просил не рассказать о ней чуть подробнее, а выложить всю сраную биографию и детские травмы. — Чуть не забыл! — Твик вдруг дёрнулся, но в ту же секунду улыбнулся, как бы дивясь собственной забывчивости. — Её Беверли зовут. Беверли Марш. Как ту девочку из…       — Да срать я хотел.       Прогремело на всю гостиную. Хотя Крэйг не поднимал глаз, он почувствовал, как на него немедленно устремляются один за другим удивлённые взгляды. Он поднялся на ноги, даже не пошатнувшись, хотя и был, как оказалось, порядком пьян, и быстрым шагом покинул большую комнату, почти вслепую добираясь до второго этажа.       Видит бог, Крэйг не собирался орать. Даже голос повышать не собирался; все, что ему требовалось — просто перевести беседу на другую тему. Потому что он не хотел знать о Беверли ничего. Ни одного блядского слова. Ни одного слова про тёлку болезненного вида с темными волосами. И наверняка большими сиськами. Хотя это никак не подходило описанию, данному Твиком, Крэйг не собирался отказываться от этой иллюзии. Потому что возможность наличия у Беверли больших сисек злила точно так же, как невозможность их наличия у него. Он не думал даже, нравятся ли Твику большие сиськи — его раздражал сам факт того, что у какой-то шлюхи есть то, чего у него никогда не будет.       Тот факт, что Твику нравятся брюнеты, его не удивил — тот раньше уже упоминал об этом. Вскользь, правда, и как-то смущённо — Крэйг тогда так и не понял, что в этом такого. Нравятся и нравятся. В тот день, правда, он до вечера ходил с полуулыбкой на лице. Но со словами Твика это связано не было — на улице тогда была просто отличная погода.       Сейчас же это его предпочтение только разозлило. Потому что у шлюхи-Беверли были тёмные волосы — такие, какие нравились Твику. Она наверняка выглядела так, как нравится Твику — идеал с головы до ног. Маленьких женских ног. Такера дёрнуло. В голове алкоголь вступал в химическую реакцию с ревностью.       — Пошёл ты со своей Беверли, — проговорил он спокойно, едва не споткнувшись о ступеньку. — Можешь выебать её столько раз, сколько тебе захочется, только будь добр не ставить меня в известность.       После его слов повисло почти полуминутное молчание — за это время Крэйг успел добраться до ванной комнаты наверху. Твик будто бы пытался понять, шутит сейчас собеседник, или говорит серьёзно, и как реагировать во втором случае.       Крэйг чувствовал себя идиотом. Остро ощущал это, сидя на крышке унитаза с телефоном в руке и болтающимся проводом от наушников, свисающим так низко, что почти касался его левого бедра. Знал, что говорит глупости, что делает глупости, что рушит все, так трепетно выстроенное за годы их общения, но не мог остановиться. Он словно наблюдал за собой со стороны: видел себя, красного от злости и избытка алкоголя, видел телефон в собственной руке, видел Твика, загнанного в ловушку абсурдностью ситуации. Видел его панику, ненавидел себя за то, что провоцирует его на это, но никак не мог ни на что повлиять. Такер, владеющий остатками здравого смысла, выбрал роль зрителя.       — Ты совсем сдурел? — Твик нарушил, наконец, неудобную тишину, нахмурившись недоуменно. — С ума сошёл там без меня? Грибов, может, наелся, болван?       — И грибов наелся, и дерьма всякого заодно, — не стал спорить Крэйг. Злость кипела в нем, вырываясь через любое попавшее под руку отверстие. — Хватило мне, блядь. Как мило с твоей стороны в деталях описать мне новую любовь всей твоей ёбаной жизни. Не хочешь рассказать мне, Твик, в каких позах ты собираешься её трахнуть? А что? Романтика больничной койки, запах лекарств для ненормальных. Нашёл себе такую же больную, Твик, чтобы чувствовать себя менее ущербным, да?       Крэйг знал, что перегибает. Ощущал себя последним на свете животным, со стороны слыша собственные вырывающиеся наружу слова. Ненавидел себя. Ненавидел то, как мигом преобразился Твик. То, как покраснели такие родные глаза. Как задрожали руки — так сильно, что изображение дрожало, превращаясь в один размытый пиксель. Крэйг не понимал, что делает, не понимал, зачем, и не мог остановиться.       Он методично и бессердечно растаптывал доверие, выращенное трепетно ими обоими со всей негласной, но очевидной любовью. То, над чем старался так сильно, как ни над чем больше никогда не сможет. Делал больно самому дорогому человеку в своей жизни — Крэйг вдруг остро осознал необходимость Твика рядом. Воздух, вода и Твик — то, что помогало ему выживать. Он любит Твика. Любит больше всего на свете.       Крэйг хотел было заорать что есть мочи, как сильно ему жаль, но не успел ляпнуть даже жалкое «прости» — Твик повесил трубку. И отключил телефон: сколько бы Крэйг не пытался ему дозвониться — встречал сухой автоответчик.       Такера затошнило. Он медленно сполз с унитаза, едва не запутавшись в проводе наушников, откинул крышку, ободок, и склонился над мутной водой. Его рвало почти без перерыва больше четверти часа.