Часть восьмая. О том, как порой сходят с ума
21 мая 2022 г., 23:35
Баттерс знал, что на него будут кричать. Чувствовал, пока шёл домой, так же, как чувствовал, как сильно несёт изо рта тухлым яйцом, а от волос — дешёвыми сигаретами. Отец не любил, когда сын задерживался, а Баттерс задержался (должен был вернуться к девяти, а стрелка, когда он приближался к дому, медленно подползала к половине двенадцатого), но еще сильнее он не любил, когда сын выглядел неопрятно. А Баттерс выглядел неопрятно.
Ему понадобилось примерно три секунды, чтобы выловить ключи из кармана, и ещё две — чтобы надавить на ручку входной двери и понять, что ключи не понадобятся. Дверь была открыта. В голове у него пронеслось, что открытая дверь — это очень, очень плохо. Это хуже, чем могло бы быть. Баттерс перешагнул порог, ощущая, как внутри бултыхаются, маринуясь в формирующемся заранее страхе, внутренности.
Он нашел отца в гостиной, и чувство необратимости растеклось по телу со скоростью сбегающего молока: с высокой вероятностью сегодня его изобьют. Не потому, что он провинился настолько сильно (напротив, бывали промашки куда более внушительные), но потому, что отец был в плохом настроении. И явно не собирался отпускать насладившегося этой ночью сына без допроса, а позже, возможно — хорошей порки.
Всё это Баттерс понял, мельком взглянув на мать: та стояла чуть позади кресла, устремив глаза в пол и собрав в клубок опущенные вниз руки. И несмотря на то, что спадавшие на глаза волосы укрывали большую часть лица, Баттерс был научен опытом. И знал, куда смотреть (и как сделать это как можно более незаметно) чтобы обнаружить на ее лице синяк. Возможно, кровоподтек, порой — несильный ожог, но всё это не имело никакого значения. Всё это причиняло боль ей, а значит, позже он получит в несколько раз больше.
Всё это отец называл воспитанием. Воспитывал мать, когда колотил её, и повезет, если ремнем или кулаками. Воспитывал, когда таскал её, хрупкую женщину, за волосы по кухне за то, что посуда была грязной, когда он вернулся с работы, за то, что ужин остыл. Воспитывал Баттерса, когда швырял его, пятилетнего (шести- семи- восьмилетнего, это не имело значения) ногами по комнате, будто крошечный мячик, за малейшую провинность. За каждый неверный шаг. Как запирал в комнате на недели, запрещая выходить из дома не то что в школу, но даже в магазин. Баттерс не мог найти ему оправдания. Он смог бы, возможно, если бы отец пил. Если бы пил каждый божий день, если бы не работал, если бы был глупым и бедным, если бы их семью называли неблагополучной. Если бы у мамы был шанс уйти, а у него — сбежать. Но нет. Стивен Стотч никогда не брал в рот ничего, крепче пива (даже по праздникам, даже по сраным праздникам), Стивен Стотч всегда был одет с иголочки, Стивен Стотч взлетел по карьерной лестнице, его уважали коллеги и любили соседи. У Стивена Стотча идеальная семья: красавица жена, всегда прекрасно одетая, умничка сын, вежливый, симпатичный и воспитанный. И сейчас Стивен Стотч сидел в кресле и держал в руке ремень.
— Здравствуйте, сэр, — сказал Баттерс, прекрасно понимая, что изменить ситуацию он не будет в силах, даже встань на колени. — Я прошу прощения за опоздание. Будильник…
— Подойди, — спокойно перебил его отец, сохраняя холодно-отстранённое выражение лица. — Замолчи и подойди ближе.
Баттерс кивнул и послушно приблизился к креслу, игнорируя отчетливые рвотные позывы. Отец принюхался, сдвигая к переносице тяжёлые брови:
— От тебя несёт, как от алкаша.
Баттерс вздрогнул, будто его окатили холодной водой. Он с детства привык слышать оскорбления — слова его не пугали. Но недовольство отца принимало порой физическую форму, и ремень, покоящийся у него на коленях, не обещал ничего хорошего. Он знал, что от него будет пахнуть алкоголем, но насчет алкаша… это вряд ли. Вдобавок, отец даже не заставлял его наклониться, чтобы удостовериться в выводах, и потому Баттерс не был уверен в том, что отец действительно что-то учуял. Скорее всего, он просто хотел подержать ремень в руке. Подержать и найти ему физическое применение, очевидно.
— Я не пил, сэр.
Баттерс врал с лицом, за одиннадцать или двенадцать лет заученным лучше, чем таблица умножения. Лицом, к которому не придерёшься. Никто бы не придрался. Никто, кроме Мистера-Стивена-Стотча, очаровательного соседа и добрейшей души человека. И если Баттерс напяливал на себя выточенную из мрамора маску, не пропускающую даже свет — Мистер-Стивен-Стотч вынимал долбанную бензопилу.
Впрочем, сейчас он не произнес ни слова. Только смотрел на сына снизу вверх, развалившись на своем старом, все еще чистом кресле.
Примерно месяц назад Баттерс впервые осознал, что мечтает вывернуть сраное кресло наизнанку. Разбить на него упаковку яиц, вылить пакет молока и три банки пива, найти на улице чью-нибудь кучу, собрать в пакет и размазать по идеально чистым подлокотникам, по ещё не торчащим, скрытым под обивкой пружинам. Уничтожить кресло целиком и полностью.
Иногда по ночам Баттерс действительно думал об этом. О том, как ночью, убедившись, что Мистер-Стивен-Стотч дрыхнет, словно младенец, со своей бензопилой под подушкой, спустится вниз с топором в руке. О том, как легко лезвие войдет в ткань — рубить Баттерс умеет. Как скрипнут грустно пружины, понимая, что это — их последний скрип. Иногда Баттерс заходил дальше. Иногда, заканчивая с креслом, оставляя от него только жалкие парящие в воздухе перья, он поднимался наверх. С топором в руке. Открывал дверь в родительскую спальню, слышал их ровное дыхание. Стоял на пороге и чувствовал, как ладони и деревянное топорище потеют в унисон. А ещё слышал собственное сердце: тик. так. тик. так. бух. бух. бух.
Дальше он пока не заходил. Но хотел бы зайти когда-нибудь — зайти и увидеть (пусть даже и только в собственном воображении), как исказится от страха вечно равнодушное лицо отца. А потом шагнуть вперед и опустить лезвие.
— Ложь, — все его мысли развеялись при первых звуках тошнотворно знакомого голоса. — Ты лжёшь мне, Баттерс.
— Это неправ… — Баттерс осёкся под тяжёлым взглядом.
— А я не люблю ложь.
В повисшей между ними тишине легко было заблудиться. Баттерс и чувствовал себя так же: ёжик в тумане, одинокий и обречённый на скорую смерть.
Он поднял глаза на мать, избегая лица Стивена Стотча. Та стояла всё так же, молчаливо-покорно, с занавешенным волосами синяком, не изменяя, казалось, даже позы. Как странная большая кукла. Большая и совершенно бессмысленная. Баттерс вдруг отчетливо почувствовал, как изнутри поднимается, кипя и бултыхаясь, мерзкая чёрная ненависть к этой женщине. Стоя посреди гостиной перед отцом, сжимающим в руке ремень, он ненавидел собственную мать за то, что та даже при желании не смогла бы защитить его. А она не желала.
— Баттерс, — отец растянул тонкие губы в кривой, как будто нарисованной почти закончившимся фломастером улыбке. — Встань грудью к стене, пожалуйста. Я хотел бы напомнить, почему тебе не стоило пить.
«Я не пил» — пытается сказать Баттерс, но слова так и застревают в горле. Он смотрит на то, как по закрытым волосами щекам матери медленно, будто и не пытаясь обогнать друг друга, сползают две первые слезинки; как Стивен Стотч поднимается с кресла — на то, как болтается кожаный ремень — понимая, что даже если бы он действительно не пил (а ведь он пил, хотя это и не важно) — Стивену Стотчу было бы все равно.
Пол скрипел, хотя не должен был — дом сравнительно новый, сравнительно недавно отстроенный, со сравнительно приличным ремонтом. В целом, конечно, шагая к стене (будто бы попавший в нацистский лагерь) Баттерс не был уверен, что скрип слышит кто-то, помимо него. Потому что иногда — порой — его мозг считал нужным воспроизводить что-то, проецируя на реальность. Грубо говоря, время от времени Баттерсу случалось иметь дело с галлюцинациями. Так, например, он познакомился с Голосом.
Голос, справедливости ради, не был единственным. Он был одним из множества, штук десяти, может быть — больше (Баттерс никогда не считал), но почему-то самым запоминающимся. В каком-то роде даже Уникальным. Баттерс не знал, можно ли назвать уникальной собственную галлюцинацию, но не то чтобы его это волновало. Хреново, когда ты заботишься о том, как называть галлюцинации, а не о том, почему они вообще появились и как проще всего от них избавиться.
А вопросы были неплохие.
Потому что, несмотря на то, что Баттерс догадывался, что именно послужило причиной его недо-сумасшествия, знать наверняка он не мог. Никто не мог — никто, кроме, возможно, единственного психотерапевта на три маленьких городишка-окраины. Но психотерапевт был далек и невозможен, а ремень нетерпеливо дрожал, готовый к бою.
— Штаны.
Отец хлопнул кожаной змеёй по ладони, и получившийся звук вкупе с последним словом произвели на Баттерса уже привычное действие: он почувствовал, как ещё мгновение назад способные двигаться конечности мгновенно деревенеют, лишая его всякой возможности избежать незаслуженного наказания; как голова медленно пустеет, как извилины заменяются лакричными червячками.
Баттерс подумал (той частью мозга, что ещё способна была соображать) о лакричных червячках — чёрных резиновых ленточках, исчезающих во рту и дарующих неописуемое для семилетнего мальчишки наслаждение. Вспомнил, как отец возвращался домой с работы, держа в руках хрустящий бумажный пакет, полный всякого мармеладно-шоколадного удовольствия, и как деланно-строго запрещал Баттерсу трогать сладости до ужина. И как Баттерс скакал вокруг него, сопровождая свой путь умоляющими криками. В памяти всплыла тут же улыбка Стивена Стотча, тогда куда более частая, чем сейчас, и его громкое «сдаюсь» сквозь смех. И то, как в маленькие детские ладошки падала одиноко длинная сладкая ленточка — победа.
Мысли вернулись в настоящее, как только отец вновь щёлкнул ремнем. Баттерса тряхнуло, и он в спешке потянулся непослушными дрожащими руками к ширинке. В голове снова вспыхнули фейерверком воспоминания, и снова из детства, не имеющие на этот раз никакого отношения к удовольствию (ни доставляемому лакричными червяками, ни какому-либо ещё). Баттерс тряхнул головой, распуская вокруг себя слабо чувствуемое облако уже выветрившегося сигаретного дыма, и сконцентрировался на том, что происходило — должно было произойти — сейчас. Через несколько секунд. После того, как отец сделает два последних шага, отделявших его (и его сраный ремень) от прилипшего к стенке в одних трусах сына.
И уже проживший семнадцать лет в кошмаре Баттерс был уверен: ни дверной, ни телефонный звонок, ни вылезший из трубы Санта — ничего ему не поможет.
Он зажмурился, но не издал ни звука, когда с тяжёлым свистом ремень плюхнулся на ягодицу. Потому что отец не любил крики, терпеть не мог жалобы и стоны. Презирал слёзы. И каждая уроненная слезинка могла стоить Баттерсу ещё недели воздержания от долгого сидения на одном месте. Так что он просто стоял, сжавший кулаки и зубы, и молча считал удары. И думал о том, как однажды топор всё же встретится с улыбчивым лицом Стивена Стотча.
***
Крэйг наворачивал круги по комнате и думал-думал-думал, искренне стараясь выдумать из мозга все лишнее, оставить только голые факты, и напоминал себе, раз за разом огибая распластанную на полу джинсовую куртку, что, вообще-то, не склонен к проявлению эмоций. Что холодная трезвая голова — мыслящая голова. И что вообще-то стоило бы позвонить и извиниться. Крэйг поймал себя замершим с телефоном в руке, гипнотизирующим безжизненное чёрное стекло взглядом, и тряхнул волосами (волосами, которые следовало бы вымыть, в крайнем случае — расчесать), приводя мысли в порядок. В очередной раз. Ричард Твик позвонил ему час спустя после позорного побега в ночь, и сообщил, что Твик действительно наглотался. Чего конкретно — ему не сказали. Крэйг особенно и не допытывался. Его больше беспокоило то, что Твика оставят в его психической тюрьме еще на несколько недель. В ушах тотчас сам себе воспроизвелся холодный усталый голос Ричарда: «как минимум на месяц». Крэйга дёрнуло. Конечно, это было ожидаемо — какой центр психологической помощи выпустит пациента, решившего продегустировать пару упаковок рецептурных лекарств — но лучше от осознания справедливости вердикта не становилось. Крэйг снова вгляделся в собственное отражение, хмурящееся с черного стекла. Он точно знал: звонить Твику, что сейчас, что через пару дней, что, возможно, и через неделю — совершенно бессмысленно. Как минимум потому, что вести диалог из реанимации — вещь проблематичная. А еще потому — и думать об этом Такеру нравилось ещё меньше, — что Твик будет очень-очень обижен. «Если вообще возьмёт трубку» — хихикнуло сознание. Крэйг послал сам себя к черту и вдруг ощутил сильный приступ жажды и голода. Настолько чёткий, что, умей желудок говорить — завыл бы от боли. Будто вся испарившаяся за последние сутки потребность в еде и жидкости (не содержащей спирта) вернулась в тройном размере, набросившись на его несчастный организм. Такер сунул в карман всё ещё не подающий признаков жизни телефон и сбежал по лестнице вниз, на пустующую кухню. В холодильнике обнаружился брикет сливочного масла, жалкие остатки арахисовой пасты и банка заплесневелого джема. Крэйг открыл банку и принюхался — несло сладкой блевотиной. Как будто кто-то отравился сахарной ватой или контейнером клубничного мороженого. Он сморщился, закрыл банку и убрал зачем-то обратно в холодильник. Достал пасту, масло и закинул в тостер два куска хлеба. Третий запихнул в рот просто так, всухомятку, щедро запивая давно потерявшей пузырьки колой. Идея пришла к нему на третьем укусе. На пятом идея эволюционировала в полноценный план. Когда щелкнул тостер, план, хотя и кривенький, был готов полностью и не мог ждать ни минуты. Крэйг кинулся было нетерпеливо к лестнице, спеша воплотить идею в жизнь, но развернулся на полпути — прежде, чем приступать к выполнению плана, необходимо было успокоить всё ещё ноющий желудок. возможно, ноющий и не от голода вовсе Крэйг смотрел на фотографию карточки Центра, скинутой ему Твиком ещё в первый день его приезда «на всякий случай», и злился на себя за то, что «всякий случай» всё же наступил. Полностью, между прочим, по его вине. Карточка улыбалась ему лицом какой-то девушки в ночной рубашке и красных просвечивающих сквозь ночную рубашку шортах. «Безвкусица» — подумал про себя Крэйг и набрал номер, предварительно удобства ради аккуратно списанный на бумажку. — Да? — устало отозвался женский, явно пожилой голос. — Лечебный центр «Счастье в мелочах», я слушаю вас. — Здравствуйте, — Крэйг кашлянул в трубку, справляясь с волнением. — Могу я поговорить с Беверли Марш? «Реально как та девчонка из фильма, — пронеслось у него в голове. — Со странной причёской. Надо же.» — Я прошу прощения, а вы кто? — голос сразу охладел. Крэйг почувствовал, что доверия у старшего поколения не вызывает. — Я Чарльз, — соврал он. — Чарли. Чарли Диккенс. «Отлично, — он едва не расхохотался, удивлённый собственной тупостью. — К Беверли Марш просится Чарли Диккенс. Разумеется, мне поверят. Естественно!» Подумать только, ещё пару минут назад, поглощённый тем, как бы наверняка добиться расположения медсестры, он был уверен в собственной гениальности. — Чарли Диккенс? — голос на другом конце из холодного сделался удивленного-насмешливым. — А вы, случаем, писательством не увлекаетесь? — Поверите или нет, но я порой пишу стихи! — воодушевлённо солгал Крэйг, с огромным облегчением чувствуя, что рыбка на крючке. — Хотите, зачитаю парочку? Вам понравится! «Скажи нет, скажи нет, скажи нет, старая ты карга» — Нет, благодарю, — медсестра явно улыбалась. Крэйг выдохнул — сработало. — Так что вы хотели, господин Диккенс? — Понимаете, — затараторил он, опасаясь, что у старушки не хватит времени выслушать весь его бред до конца. — Мы с Бев были просто лучшими друзьями! Созванивались почти каждый день, верите ли. Но я, к несчастью, буквально вчера посеял телефон. Вместе с симкой! Это было полной катастрофой, вы ведь понимаете… все контакты и телефонные номера… «Главное, чтобы бабушка не вспомнила про социальные сети» — подумалось ему, но он отогнал опасливую мысль. Люди её возраста редко вспоминают об их существовании, пока не ткнёшь профилем на Фейсбуке в лицо. Он продолжал, пользуясь тем, что на том конце его слушали с явным интересом: — А мы с Бев, к сожалению, сейчас в разных городах. Я уехал в колледж, оставил её одну. Её и Твика… он, кстати, вроде бы тоже тут? Подробностей не знаю, мы с ним не особенно близки, да это и неважно. Короче говоря, номер Бев я посеял вместе с телефоном, и никакой возможности восстановить! Я очень извиняюсь, что напрягаю вас, но буду очень признателен, если бы вы смогли передать ей трубку на пару минут. Только чтобы она смогла записать мой новый номер. Прямо сейчас, хорошо? Просто понимаете, у меня тренировка буквально через… — Так, так, — старушка, явно вдохновившаяся его рассказом, остановила бессвязный поток слов (за что Крэйг был ей искренне благодарен) и вздохнула. — Конечно, это не по правилам лечебницы, но, так уж и быть, я помогу вам, мистер Диккенс. Но только обещайте, что не задержите мой телефон надолго. — О, я клянусь. И это стало первой искренней фразой Такера за весь их не самый короткий разговор. — И скажите ей, пожалуйста, что это Чарли, друг её и Твика, — добавил он, сжавшись от напряжения в комок. — Думаю, так она точно сразу узнает. И застыл, ожидая, пока медсестра донесёт трубку до пункта назначения. Теперь всё зависело только от того, окажется ли Беверли достаточно сообразительной. Скрипнула дверь в палату. Крэйг собрал внутренности в кулак, будто готовился к прыжку с парашютом, и, почти затаив дыхание, вслушивался в доносящийся до него разговор. — Беверли, добрый день. Здесь тебе Чарли звонит, — медсестру он слышал, пожалуй, даже слишком хорошо. Скрипучий старческий голос резанул по ушам. Последовала пауза, и Крэйг, несмотря на полную тишину, почти увидел удивлённо поднятые брови Беверли (хотя и не представляя, как она выглядит), почти услышал её вопрос: «Какой Чарли?» — Как это какой? — медсестра явно удивилась. — Друг твой, твой и Твика. Чарли Диккенс. Неужели не помнишь? Такер решил, что за внимание медсестры к таким тонким деталям обязательно поставит ей памятник. Впрочем, трясти от волнения его не переставало ни на секунду. Весь план мог с треском провалиться, несмотря на то, что пока все шло идеально. «Давай, Беверли Марш. — он сжимал и разжимал кулаки, стараясь привести в порядок голову. — Не отставай от тёзки. Будь умницей.» А потом его будто окатило ушатом холодной воды пополам с вселенским облегчением. Потому что сначала он услышал облегчённый голос медсестры, не попавшейся на уловку телефонного мошенника: — Ох, узнала? Ну вот и слава богу. А потом, спустя секунду, в мобильнике раздался высокий, ещё не совсем женский, но уже и не девчачий голос: — Ну привет, Чарли Диккенс.***
Кайл ознаменовал возвращение домой громким хлопком дверью и гиканьем, в какой-то мере напоминающим крик чайки. Первым на зов отреагировал Айк, с недовольным лицом отрываясь от игры — громким звуком Кайл, кажется, сбил ему комбо. — Мудак, — вывод подтвердился не самым радужным приветствием. — Ещё раз так заорёшь, я тебе глаза на жопу натяну. — Не дотянешься, — парировал немедленно Кайл, не собирающийся терпеть оскорбления от тринадцатилетней прыщавой морды. — И еще раз ты так обратишься к старшему брату — старший брат поступит умнее и пожалуется маме. Мама тебе язык с мылом вымоет, шпана. — Сам ты шпана. Айк насупился, отвернувшись обратно к телевизору. Кайл пожал плечами, решив, что продолжать конфликт с подростком, только вступившим в период полового созревания — не самая лучшая идея, и промаршировал на кухню. Шейла Брофловски обеими руками мяла что-то в миске, умудряясь параллельно разговаривать с кем-то по прижатому плечом к уху телефону. — Привет, мам. Кайл приблизился, вглядываясь в содержимое посудины. — Да, и самое интересное — они отказываются это признавать! Привет, Кайл, — Шейла не удостоила его взглядом, только кивнула в знак того, что присутствие сына в доме было замечено. — И потом они же заявляют, что делают всё возможное! Ну да! Да… да, я о том же. Это просто бессовестно! Кайл, там в холодильнике курица — вымой руки, разогрей и поешь. Да… я согласна, согласна, у них все куплено… да… да! Кайл, не без труда выловивший из словесного потока адресованное ему, послушно кивнул и отправился к раковине, решив выполнить только первую часть приказа. Курицей он планировал заняться позже — в желудке всё ещё плавало печенье. — С мылом! — донеслось ему вдогонку. Кайл так и не понял, кому конкретно были адресованы эти слова: ему или всё же невидимому маминому собеседнику. В комнате было холодно — видимо, мама только недавно закрыла окно. Кайл повёл плечами, привыкая к новой температуре, и рухнул устало за компьютерный стол. Кресло недовольно скрипнуло, напоминая, что Кайл уже не в том возрасте и весовой категории, чтобы издеваться над стариком. Мысленно пришлось занести покупку нового компьютерного стула в список-почти-срочных-дел. Фейсбук радостно горел новыми уведомлениями. Кайл открыл мессенджер, тут же замечая знакомые кружочки аватарок: Кенни Маккормик, Эрик Картман, Венди Тестабургер и Клайд Донован жаждали его ответа. Он быстро прокрутил список непрочитанных сообщений вниз, хорошо зная, от кого хотел бы увидеть ответ, но окошко с именем Стэна так и оставалось девственно чистым. А вопрос Кайла насчёт того, как закончилась вечеринка — проигнорированным. «Да и пошёл ты» — Брофловски шевельнул уголком рта, решив отбросить мысли о Стэне подальше хотя бы на время, и щёлкнул на сообщения Кенни. На весь экран немедленно выползла гифка с Симпсонами и подпись «я». И улыбающийся смайлик. Кайл фыркнул, глядя на смайлик, и вернулся взглядом вверх: на картинке Гомер с криком носился по горящей кухне, воздевая руки к подкопчённому потолку. Губы сами собой растянулись в улыбке. Он занёс уже было пальцы над клавиатурой, намереваясь осудить кулинарные способности главы семейства (и Кенни, очевидно, тоже), но компьютер издал недовольный писк — звук нового уведомления. Рядом с кружочком-Стэном издевательски горела красная точка сообщения. Кайл поднял брови и, скинув Маккормику вместо развёрнутого руководства по пользованию огнетушителем такой же улыбающийся смайлик, закрыл диалог и щёлкнул мышкой по пиксельному лицу Марша. В ответ на его вопрос по поводу вечеринки висело лаконичное «хуёво». Кайл фыркнул — коротко и ясно, весьма в духе Стэна. Он отправил огорчённый смайлик, а сразу же за ним короткое «почему?». Стэн не читал, хотя висел в сети (не то чтобы Кайл сталкерил, просто зеленый значок бросается в глаза), и это задело. Кайл вообще не любил, когда его игнорировали — Кенни, к примеру, нравился ему помимо прочего и принципиально быстрыми ответами, — особенно, когда его лучший друг корчил из себя непонятно кого, забывая, почему-то, одно из пяти самых-главных-правил их десятилетней дружбы. Компьютер щёлкнул — снова, — и Кайл, устало откинувшийся на спинку, немедленно вгляделся в экран: Кенни Маккормик ты как? Кайл вздохнул, ощущая почему-то странное разочарование, и быстро забегал пальцами по клавишам. Кайл Брофловски Норм. Меня унижает младший брат лол Кенни Маккормик ахахах, в плане? Кайл Брофловски В плане я пришел а он наорал на меня:/ Кайл Брофловски Сбил ему комбо ща заплачу Кайл Брофловски Мелкая гнида Кенни Маккормик хахахах Кенни Маккормик необходимо взращивать в геймерах чувство реальности и семейных ценностей Кенни Маккормик пока ещё есть время...... Кайл улыбнулся и, кинув эмоджи, закрыл диалог. Переписываться с Кенни ему не нравилось — куда проще было болтать вживую. То ли дело Стэн. Кайл прикрыл глаза, невольно вспоминая, как в самый разгар взросления, ровно в возрасте Айка, они с Маршем проводили ночи в Фейсбуке, благим матом покрывая по очереди родителей и пряча под подушки мобильники, когда матери заходили пожелать чадам спокойных снов. Если позволяла ситуация — подрубали компьютеры и, исчезая в играх, шёпотом орали друг на друга за любой косяк. А потом вдвоем орали на тиммейтов за то, что те козлы и сливают всё к чёртовой матери. Брофловски тряхнул головой, прогоняя из башки ненужные сопли, и вновь скосил глаза на список чатов. Аватарка Стэна Марша молчала, хвастаясь прочитанным, но так и оставленным без ответа сообщением. — Мудак. — вслух выругался Кайл и вдарил по кнопке «Пуск». С жалобным вздохом компьютер погрузился в сон.
