Часть девятая. Проплешина
6 июня 2022 г., 02:20
Кайл смотрит на Кенни: на то, как тот, морщась, кусает фруктовый лёд, не касаясь сладкой трубочки губами. Профиль у него красивый. Во всяком случае, красивее, чем у самого Кайла (тот уверен в этом, потому что еврей, и нос все портит, верно?). Контуры лица чётко очерчены, и волосы то и дело норовят упасть на лоб и виски. Кенни поправляет их примерно каждые тридцать секунд, недовольно морщась, но от мороженого не отрывается.
— Почему ты не ешь?
Он поворачивается к Кайлу и обвинительно тычет «банановой радостью», почти касаясь его футболки липкой гадостью:
— Тебе нужно есть больше, ты слишком костлявый. Давай я куплю тебе эскимо? Или этот странный вафельный рожок, который больше моего предплечья. Ну?
— Я плотно позавтракал, — Кайл подаётся назад, уворачиваясь от «банановой радости». — К тому же, я ем только клубничное и фисташковое, а в Дэ Дэ одно кончилось, а другое вообще не поставляют.
«Дэ Дэ» — это фургончик мороженщика, вымазанный всеми мыслимыми цветами, как компактный гей-клуб. Вообще-то на фургончике большими кислотно-зелёными буквами выведено «Дядя Джо», но так его называют либо совсем крохи, либо их уже давно выросшие родители. Среди подростков же «Дэ Дэ» прижилось почти так же крепко, как «мочегонные» вместо маленьких пивных.
По всей стране фургончики с мороженым уже давно устарели, но их городок тем и хорош, что всё давным давно забытое хранится в нём, будто в консервной банке. Южный Парк — город, в котором старое и новое существуют бок о бок.
— Ты просто ещё не пробовал банановую радость! — убеждает его Кенни, размахивая перед носом палочкой с жёлтой соплёй на ней же. — Это просто рай для вкусовых сосочков!
— Моим сосочкам и так хорошо, — отзывается Кайл, следя, чтобы мороженое не упёрлось ему в плечо. — Они в полном порядке, Кенни, но спасибо тебе за заботу.
— Не за что, малыш.
Тот улыбается, и солнце скользит по уже доросшим до плеч золотистым волосам, пляшет на них короткими бликами. Кенни заводит мороженое за щеку и замолкает на секунду. Кайл наслаждается молчанием, наслаждается обнимающим плечи солнцем и обществом заткнутого банановой радостью Кенни. Тот с шумом вынимает фруктовый лёд изо рта и вновь обращается к Кайлу, с интересом поднимая уголок губ:
— Как там Стэн?
Кайл тут же мрачнеет, не помогает даже снова облизнувшее плечи солнце. Стэн определённо не очень хорошо. В каком-то смысле даже плохо, думает Кайл, но вслух этого не говорит, разумеется. Вспоминает, что последние несколько дней каждая его попытка пообщаться со Стэном заканчивалась совершенно очевидным игнором, и мрачнеет еще больше.
— С катушек съехал, — делится он с Кенни, решая, что тот имеет право знать. — Решил, что слать меня нахуй через каждую фразу — отличная стратегия для общения с другом детства. К тому же, я не очень понимаю, почему ты меня спрашиваешь — вы же вроде общались раньше?
— В этом и проблема, — Кенни высовывает язык, чтобы слизнуть с палочки и пальцев липкие фруктово-размороженные слюни ото льда, и Кайл вздрагивает. — Такое ощущение, что я его чем-то обидел.
— А ты обидел? — Кайл напрягается. — Стэн — душа ранимая, ты мог и не заметить.
— Не делай из меня бесчувственное животное, Кайл.
Кенни смеётся и внезапно наклоняется к его плечу, чтобы оставить короткий липкий поцелуй на открытом футболкой плече. Кайл вздрагивает, чувствуя, как заливается краской (больше от смущения и боязни, что кто-то заметил, нежели от того, что это сделал Кенни), и легко толкает соседа по лавочке в бок. Мысли вновь возвращаются к Маршу.
— Честно говоря, мне очень неприятно, что он так себя ведёт, — он жалуется, пока Кенни увлечённо облизывает уже пустую деревянную палочку. — Потому что я без понятия, что сделал не так. Мне не хочется терять его, но всё к этому идет. А это хреново!
— Послушай, — Кенни отстранённо палочку куда-то в траву и поворачивается к нему. Лицо его мгновенно становится совершенно серьёзным. — Милый, вам надо просто нормально поговорить. Разобраться со всем с глазу на глаз, как взрослые люди. Пригласи его погулять — погода располагает. Да, и я уверен, что ты тут не при чём. Твой Стэн ведет себя, как истеричная девочка.
— Не говори так про него, — Кайл сдвигает брови к переносице. — Стэну непросто. Правда.
— Хорошо, хорошо, — Кенни, смеясь, поднимает ладони в воздух, словно сдаваясь. — Прости, босс.
— Всё в порядке. Но ты прав. Мы должны поговорить.
Кайл вздыхает и облокачивается на спинку, откидывая голову назад. Глаза слепит летнее солнце, и он чувствует ладонь Маккормика на бедре.
Хочется попросить его убрать руку, но Кайл этого не делает.
сдох от хорошего удара топором в лицо, раздробившего ему половину сраного черепа — температура тела в любом случае резко упадёт, мышцы окоченеют, клетки начнут разрушаться, а сам мясной каркас — гнить и вонять. Ничего интересного. Человеческое тело станет отличным домиком для бактерий, этакая гостиница на бюджетной основе. Как мило это будет со стороны Мистера-Стивена-Стотча — поделиться частичкой себя. Впервые в жизни не быть сраным эгоистом.
Баттерс вспоминает, как выглядит мать, когда отец принимается таскать её за волосы, и приходит к выводу, что зрелище не из приятных. Неприятно смотреть на чьи-то истеричные сопли и слёзы, особенно если их источник — твоя родная мама. Баттерс вновь шевелит пальцами, заворожённо изучая вены. Как много крови вытечет из них, если провести лезвием прямо по голубоватым канатам, сжимая кулак? Достаточно, чтобы отец сожалел о том, что делал? Баттерс сомневается, не уверенный, что отец вообще способен на сожаление. Он будет сожалеть, только если каждый раз пихать его носом в собственное говно, как непослушную псину.
— Он нуждается в воспитании, — тихо подсказывает Голос, обволакивая Баттерса, как масло. — В хорошей доле воспитания. В мужской доле воспитания.
— Предлагаешь сунуть ему в задницу огурец или тюбик зубной пасты? — на этот раз Баттерсу не хочется прогонять Голос. Он всерьез настроен на беседу. — И пару раз шлёпнуть ремнем? Концом с пряжкой?
— Предлагаю рас-скроить ему череп.
Баттерс не обращает внимания на то, как по-змеиному Голос вытягивает «с», но на последней фразе с сомнением поднимает бровь. Ему не нравится то, что разговор с Голосом начинает приобретать почти физическую форму, как если бы Голос был теперь будто бы не только в голове.
Их мысли роятся странно в одном направлении, вот только если Баттерс, хорошо понимая, где начинается и кончается грань дозволенного, предпочитает оставаться в мечтах, то Голос преследует совсем другую цель. Голос хочет не просто заставить Стивена Стотча умереть, он хочет заставить его страдать.
В любой другой момент это испугало бы Баттерса. Но, лёжа в позе, где каждое движение отзывается почти невыносимой болью внизу, Баттерс думает, что Голос, возможно, не так плох, как казался сначала. Что Голос, возможно, сможет ему помочь.
В чем — Баттерс ещё не знает.
Не знает, но, стоит закрыть глаза — видит окровавленное, униженное и уничтоженное болью лицо Стивена Стотча. Лицо, через которое пролегает одна огромная трещина, похожая на кровавую вагину.
— Думаю, мне стоит обратиться к врачу, — громко произносит с он, все так же пялясь в потолок. Зная, что родители его не слышат — отец наверняка был на кухне. Как обычно. На своем ссаном огромном и чистом кресле — как обычно.
— Как обычно… — задумчиво повторяет Баттерс, и внезапно выражение его лица меняется. Стеклянные глаза заменяются агрессивными (почти злыми) и немного (самую капельку) сумасшедшими.
Он вскакивает с кровати так резко, будто бы чья-то огромная рука хватает его за шкирку и скидывает вон с мягкого покрывала, и принимается метаться по комнате, словно пытаясь найти динамит. Переворачивает стулья один за одним, действительно уверенный, что топор может быть спрятан и там. Кто знает, на что пойдет отец, чтобы уберечь свое сраное кресло. Лишь одна мысль о кресле вызывает в Баттерсе еще один приступ ярости, на этот раз даже сильнее предыдущего.
— Тебе следует успокоиться, — Голос расслаблен, как всегда, и на этот раз действительно доносится не изнутри. — Паника никого ещё не доводила до добра.
— Мне нужен топор, — Баттерс произносит это с максимально возможной (учитывая сидящего снизу отца) громкостью, и добавляет с нажимом, не зная, куда конкретно смотреть. — Немедленно.
— И что, думаешь, он тебе поможет? — Голос откровенно издевается — Баттерс отчётливо слышит хохочущие нотки. — Думаешь, папочка оценит жест широкой души?
— Пошёл ты, — Баттерс закричал бы, не знай, что отец всё ещё снизу. Но он знает, и потому вместо крика в комнате раздаётся только чуть приглушённый голос. Подумав, Баттерс заканчивает короткий разговор с Голосом. — Придурок.
— Кто так обзывается, тот сам так называется, — немедленно парирует явно не собирающийся сдаваться без боя собеседник. — А топора ты здесь не найдёшь. Послушай, милый, присядь и успокойся. Прекрати вести себя так, будто ты сумасшедший.
— Но я сумасшедший, — Баттерс произносит это ещё тише, чем предыдущую фразу (впрочем, справедливости ради, ему и не нужно быть услышанным). Выдерживает паузу, словно вдумываясь в собственные слова, и продолжает, распрямляя плечи и разбивая ненавистное слово на слоги. — Я су-мас-шед-ший. Ненормальный. Мне нужно лечиться!
Он заканчивает говорить с такой гордостью, будто бы только что рассказал, как спас ребёнка из горящего здания, и чувствует себя так же. Слышит аплодисменты — медленные и саркастические. Это Голос, не понимающий, каких усилий стоило Баттерсу признаться в своем сумасшествии.
— Молодец, держи конфетку, — слова полностью соответствуют действию, хотя Голос больше не хлопает в ладоши. Умей Баттерс видеть — наверняка разглядел бы его, стоящего посреди комнаты со скрещёнными на груди руками, в издевательском сомнении поднявшего бровь. — И что дальше? На лбу себе это напишешь?
— Может и напишу.
Баттерс не напишет (разумеется), но ему не хочется оставлять Голос правым. Тот хищно смеется, быстро затихая, и вновь серьёзнеет:
— А теперь, кэп, слушай внимательно свою цыганку. Ты не можешь просто раздолбать лицо папочки топором, понимаешь? Иначе папочка, скорее всего, поймет, что сынишка его не жалует, и выпорет вновь. В лучшем случае. А в худшем… сам знаешь, да?
Баттерс знает.
Oh, du lieber Augustin. Augustin. Augustin.
Пластинка крутится, и иголка ползает по ней круг за кругом. Стоит на месте, пока крутится остальной мир. Маленький Баттерс наблюдает за странным движением, вслушиваясь в незнакомые слова. Песня скользит по гостиной, как большая жужжащая муха. Баттерс не любит мух.
O, du lieber Augustin, alles ist hin.
— Почему папочка шатается, когда встаёт с кресла?
Маленький Баттерс дёргает маму за подол длинной домашней юбки. Тогда мама ещё носила юбки. Другой рукой он сжимает круглое красное яблоко.
— Папочка плохо себя чувствует, малыш.
Баттерс маленький, а потому не замечает, что глаза у неё чуть более розовые, чем бывают обычно, а круги под глазами чуть более глубокие. Он жуёт яблоко и наблюдает, как отец, пытаясь подняться наверх, преодолевает ступеньку за ступенькой. А иголка на пластинке продолжает скользить по располосованному диску.
'S Geld is' weg, s' Mensch is' weg,
— Я хочу спросить у папочки, как он. Я пойду наверх.
Баттерс беспокоится и вновь вонзает в яблоко острые, пусть ещё и молочные зубы. Мама смотрит на него сверху вниз и не улыбается, как обычно. Она нагибается и рукой цепляется за футболку сына длинными дрожащими пальцами, не замечая упавшую на глаза чёлку. Разворачивает его к себе и обхватывает ладонями голову, заставляя посмотреть в глаза. Баттерс и не думает отворачиваться.
— Милый, я прошу тебя отправиться в свою комнату. Пожалуйста, не ходи к папе. Он посидит в своей комнате, немного отдохнёт и придёт к себе сам. Хорошо, детка? Скажи маме, что всё понял.
— Я понял, — кивает послушно Баттерс, заворожённый выражением её лица, и опять кусает яблоко, добавляя. — Мама.
Alles weg, Augustin.
На втором этаже немного прохладнее, чем на первом, и Баттерс чувствует переход температуры, шагая по лестнице. Звуки пластинки всё ещё доносятся снизу (муха всё ещё жужжит). Он занят яблоком, а потому едва не оступается, преодолевая очередную ступеньку. Ему беспокойно за отца, но мама, наверное, лучше знает, и, раз говорит не тревожить папочку — он так и сделает. Незачем нарушать указ.
Он уже почти на пороге своей комнаты — осталась буквально пара шагов, когда слышит голос отца. Звучащий довольно странно — будто бы его папочка действительно болен:
— Баттерс, малыш, зайди к папе в комнату. Я хочу тебе кое-что показать. Кое-что совсем секретное, только между нами двумя.
Баттерс вспоминает, что велела делать мама, но любопытство побеждает бессменное послушание. Расстояние между ним и дверью в детскую увеличивается. Пластинка всё не затихает.
O, du lieber Augustin
В комнате отца пахнет странно, будто бы той штукой, которой мама обычно протирает сильно кровящие ранки. Баттерс морщится, крепче сжимает яблоко и ищет глазами отца — тот сидит на кровати и одной рукой держит журнал-раскраску. Второй манит Баттерса ближе к себе.
— Иди сюда, милый. Садись к папе на коленки.
Баттерс слушается. Ноги отца тоньше и твёрже, чем у матери, так что ему приходится поёрзать, чтобы найти удобное положение. Один раз отец издает странный звук, но Баттерс не придаёт ему никакого значения. Обслюнявленное яблоко покоится на покрывале — маленький Баттерс не особенно заботится о чистоте.
Отец водит по странице пальцем, что-то рассказывая, и с каждым словом вновь и вновь обдает висок Баттерса тем ранкозаживляющим запахом. Тот не обращает внимания — со страницы на него смотрит черно-белый Капитан Америка, явно ожидающий, пока Баттерс заполнит его своими восковыми мелками.
А потом чувствует руку отца на бедре. Чуть выше, чем она располагается обычно. Пластинка напоминает о себе корявыми, сползшими, едва различимыми снизу нотами.
Alles ist hin!
Ему не нравится то, что делает папа — он говорит об этом, но тот будто не слышит. Его ладони ползают по телу Баттерса, как огромные навозные жуки, забираются под футболку и под легко растягивающийся пояс детских спортивных штанов. Баттерс чувствует большие влажные ладони отца на своем «удавчике» (так называла его мама, когда тёрла Баттерса в ванной большой пенистой мочалкой).
— Папочка, не надо.
Баттерс шепчет с ужасом, плохо понимая, что творится, но четко осознавая теперь, что мама была права в своей просьбе. Отец его игнорирует.
А потом становится больно. Иголка съезжает с диска, и пластинка, съедая последние секунды, медленно останавливается.
***
Баттерс лежит на спине с подложенной под поясницу подушкой (достаточно мягкой для того, чтобы хоть немного сгладить свежие воспоминания о ремне) и пустыми глазами пялится в потолок. Задница болит, а мысли о топоре не дают ему покоя. Он не злится. Баттерс давным-давно перестал злиться на отца за отдельные эпизоды. Его чувства куда обширнее, полнее и крепче; они не исчезают, стоит отцу улыбнуться или вручить ему новый телефон в качестве подарка за неплохой табель (хотя Баттерс мог и лучше, если бы постарался, верно, дорогая?). Чувства Баттерса ползают внутри него, как крошечные ядовитые муравьи в своем большом муравейнике. Бродят в поисках пищи и таскают на собственном горбу любые крохи, вскармливая матку-ненависть. Она сидит, окружённая любовью, заботой и пищей, неустанно приносимой подданными. Сидит и ждёт момента, умело скрываясь и вынашивая свой злобный план. План, достойный главной награды всего муравьиного королевства, где ненависть — не просто обладательница короны, но возведённая в ранг божества. Раньше он думал о том, что лучше и удобнее всего будет размозжить улыбчивую черепушку Стивена Стотча сзади, так, чтобы не видеть лица. Чтобы избежать кошмаров и навязчивых мыслей. Но сейчас, лёжа на кровати с ноющей задницей, покоящейся на его подушке для сна, Баттерс почти слышит, как хрустят ломающиеся под лезвием кости, почти видит, как легко входит лезвие топора, как выражение отцовского лица сменяется с недоверчивого на испуганное, а мгновением позже — весь он горит в агонии. В смертельной агонии. Баттерс смакует эту мысль. Он поднимает руку с растопыренными пальцами ладонью вверх (вновь морщится от горящей и одновременно зудящей боли пониже поясницы) и с интересом рассматривает голубоватые вены, в свете дневного солнца хорошо различимые через тонкий слой бледной кожи. Он двигает пальцами и наблюдает за ползанием под кожей толстых нитей. Это занятие не имеет смысла и ни к чему не ведёт — Баттерсу просто нравится наблюдать за физиологическими особенностями человеческого тела. Не то чтобы он любил биологию — вовсе нет, — но знал, что после смерти жизнь в человеческом теле только начинает по-настоящему функционировать. Он скользит взглядом по потолку, замечает пыль на люстре и небольшой сгусток паутины в углу. Убрать его — дело тридцати секунд, требуется лишь встать на кровать (возможно, чуть приподняться на цыпочки) и намотать паутину на палец, будто очень тонкую пряжу. Но Баттерс не делает этого. Не потому, что ему не хочется — он бы с радостью убрал паутину из собственной же комнаты. Не будь слишком занят мыслями о том, как именно будет функционировать жизнь в трупе Стивена Стотча. Поначалу разрушатся клетки. Разрушатся и выпустят наружу ферменты. Это не сильно волновало Баттерса — чисто биологические процессы его не особенно интересовали. Ему хотелось думать о смерти, как о мести, а это значило — цепляться за любой шанс доставить Стивену Стотчу как можно больше страданий, хотя бы даже и в собственной голове. Потом труп окоченеет вместе со всеми мышцами. Температура тела резко упадёт, Баттерс вспоминает об этом, не отрывая от паутины невидящих глаз. Эти процессы всегда одинаковы, вне зависимости от обстоятельств смерти. Погиб ли человек в результате несчастного или счастного случая; утонул или был застрелен, отравился или***
Голос Беверли Крэйгу нравится. В каком-то смысле. Возможно, из-за того, что в нём теплится интеллект — он понимает это, потому что она берёт трубку (несмотря на тот бред, что нёс сначала он, а потом — пожилая медсестра). На ум внезапно приходит, что девушки с таким голосом обычно довольно симпатичные. Мысль он отметает — ему же лучше, чтобы Беверли оказалась толстой, страшной и прыщавой. С огромными угрями на всё лицо, которым не помогают даже все эти дорогие крема с запахом лаванды и спирта. «Ну привет, Чарли Диккенс». Он сглатывает, чтобы привести мысли в порядок, и стучит костяшкой согнутого пальца по столешнице. Беверли терпеливо ждёт — умница. Крэйг обещает себе, что купит ей огромного плюшевого медведя, и наконец отвечает, стараясь говорить быстро, но четко: — Привет. Спасибо, что взяла трубку — ты молодчина. Могу поспорить, что ума тебе не занимать, а теперь слушай внимательно и старайся делать вид, что я рассказываю тебе ту же душещипательную историю, с помощью которой мобильник оказался у тебя в руках. Меня зовут Крэйг, и по моей вине Твик сейчас… нехорошо себя чувствует. Он откашливается, чтобы дать себе передохнуть от монолога, и второй раз слышит приятный голос Беверли: — О, вот как. Чарли, это чудесно, очень рада, что всё хорошо. Как поживает Одилл? Помню, как эта непослушная псина вцепилась зубами мне в лодыжку, он до сих пор такой же хулиган? Во даёт, восхищается Крэйг. Вслух он этого не произносит. Времени нет. — Буду благодарен, если ты дашь мне номер своего мобильного прямо сейчас, чтобы я мог связаться с тобой позже. Понимаю, что всё это — полная глупость, и прошу прощения за неудобства, но ты правда очень поможешь. Позже договоримся об оплате, если это требуется — мне просто нужна пара ушей и мобильник, понимаешь? — Вот как, активно занимаешься дрессировкой? — щебечет Беверли, будто бы совсем не слыша его. — Какая умничка. Да… да. Верно! Номер? Зачем, ты же… а… да… да, прости, я уже совсем с ума сошла! Так, диктую. Записываешь? Она диктует номер, и Крэйг педантично записывает каждую цифру на обратной стороне визитной карточки Счастья в мелочах. Чуть улыбается повисшей в воздухе иронии. — Записал, милый? — спрашивает она и терпеливо ждёт ответа. Крэйг непонятно зачем ставит точку после ряда цифр и отвечает «да». Беверли хмыкает, на мгновение разрушая их иллюзию, но тут же вновь входит в роль: — Отлично! Жду звонка в любое время, да… да. — Я могу перезвонить прямо сейчас? — интересуется Крэйг. — Конечно, — здесь Беверли даже притворяться не нужно. — Перезванивай, я жду. Телефон рядом. Ну всё, Чарли, рада была слышать! Сбрасываю. Крэйг отнял трубку от уха сразу, как только на обратной стороне послышались хорошо знакомые гудки. Они напомнили ему последний разговор с Твиком — воспоминание пробрало до кончиков ушей. Разговор с Беверли его приободрил, даже больше — вселил надежду и благодарность. Именно благодаря ей у него, возможно, появится возможность связаться с Твиком. По крайней мере, начало этому уже положено. Он взглянул на украшающий стену постер с Железным человеком, вспомнил, что Твику всегда нравились фильмы с супергероями. Почти все. Крэйг же большую их часть недолюбливал, отдавая (и совершенно справедливо) честь только Тони Старку и, возможно, Дэдпулу. Больше всего его раздражал до скрежета правильный Кэп с американским флагом на лбу и сраной Библией вместо мозгов. Крэйг взглянул на часы — прошло чуть больше трёх минут, а это значило, что старая медсестра, скорее всего, уже покинула палату. Подумав, он решил рискнуть и вновь достал из кармана мобильник. Пальцы застучали по мерцающему экрану, вдалбливая номер в строку. — А вот и наш писатель-фантаст, — судя по тому, что спектакль Беверли больше не разыгрывала, медсестра действительно свалила. — И как собираешься объяснять, какого долбанного хрена мой сосед по палате сейчас валяется без сознания, а я была вынуждена полдня клянчить новые таблетки у злобных жирных медсестер? М? — Извини, — опешивший от такого потока Крэйг не нашёлся даже, что ответить. — Так получилось. Мы поссорились. — Что, просто поссорились? И Твик сожрал мои препараты от голода? — Слушай, это не особо твое дело, — Крэйг дёрнул плечом. — Скажем так, мы серьёзно поссорились. Возможно, я сказал лишнего. — А уточнять ты не собираешься? — Крэйг почти увидел, как на другом конце провода Беверли подняла брови. — Прости меня, лягушонок Кермит, но я в ангелы не нанималась. И соглашусь продолжить беседу только если ты мне честно расскажешь, как умудрился довести зайку Твика до сраного самоубийства. А потом уже я подумаю, заслуживаешь ли ты, говнюк, моей помощи. Ферштейшн? Компранде? — Компранде. Крэйг выдохнул, искренне пытаясь понять, не послать ли сучку куда подальше. Выбора у него в любом случае не было — либо она, либо больше месяца неизвестности. И потому он рассказал. Беверли слушала молча, иногда только вставляя что-то вроде «пиздец» или «я бы убила». Когда Такер закончил, в телефоне воцарилась тишина. — Ну что? — требовательно спросил он, поняв, что первой она заговаривать не собирается. — Ты мне поможешь? — Тварь ты, конечно, редкостная, — отозвалась Беверли, выдержав секундную паузу. — Но всё же, думаю, я готова подработать вашим телефонистом. Хотя бы потому, что ты довольно умненький, Крэйг Такер. А. И ещё. Я терпеть не могу разговоры по телефону с незнакомыми людьми, которые мне малосимпатичны, так что найди меня в Фейсбуке. Беверли Марш. Леонардо Ди Каприо на аватарке. Знаешь, кто это? — Знаю, — устало отозвался Крэйг. — И спасибо, что согласилась помочь. — Не за что, милашка. Она бросила трубку, и Крэйг остался наедине с потухшим экраном и странным чувством внизу живота. Не приятным, нет, но каким-то противным — будто бы все это закончится не очень хорошо. Он отбросил пессимистичную интуицию вглубь сознания и зашёл в Фейсбук прямо через телефон. По запросу «Беверли Марш» выдало одиннадцать человек, но с Ди Каприо вместо лица — всего одного. Крэйг пролистал страницу — почти пустая, не считая каких-то картинок с певцами и актёрами прошлых эпох. Подумал секунд десять, пялясь на улыбающееся лицо Леонардо Ди Каприо, и нажал, наконец, на кнопку «добавить в друзья». И потушил смартфон. Спустя две минуты на панели уведомлений высветилось дружелюбное «теперь вы с Беверли Марш друзья». Крэйг Такер этого не увидел — он вырубился, так и не сняв с кровати смятое покрывало.
