Сердце должно звучать

— Херня это всё, — Стэн, ладонью защищая дрожащий огонёк зажигалки от летнего ветра, закурил и укусил зачем-то (может, по привычке) фильтр. — Полная.       — Вечеринка у Токена или идея притащить что-нибудь покрепче? — уточнил Кайл, инстинктивно уворачиваясь от устремившегося прямо в лицо сигаретного дыма. — Замешать водку с энергетиком и запить таблеточку — о, дивный новый мир.       — Ты об этом только трупам в морге сообщить не забудь, первооткрыватель хренов.       Марш сплюнул прямо под ноги, чуть не задев краешек лавки. Кайл с неудовольствием скосился на него, но ничего не сказал (больше из соображений безопасности, естественно). Мгновение спустя ветер изменил направление, и Кайл, прежде в опаске соблюдающий дистанцию между собой и сигаретой Стэна, смог наконец выпрямиться и придвинуться чуть ближе. Стэн вздрогнул, когда их колени соприкоснулись, но промолчал. Только вновь вцепился в злосчастный фильтр не очень белыми зубами.       В молчании, пока Стэн курил, устало уставившись куда-то вперёд, в зеленеющие кусты, Кайл дал себе право рассмотреть друга чуть пристальнее. Результаты его не удивили — тот осунулся, до этого и так выпирающие скулы теперь почти уродливо торчали, делая Марша похожим на Чёрный Треугольник. Под глазами, неудивительно, красовались тёмно-фиолетовые, почти чёрные синяки. Прежде, чем вынести неутешительный вердикт, Кайл заметил случайно ещё и два новых прыща — нос и висок, на мгновение открытый сдутой ветром чёлкой.       — Стэн, — он качнул коленом, обращая на себя чужое внимание. — У тебя что-то случилось? Выглядишь хреново.       — У тебя всегда чувство такта отсутствовало, или ты только сегодня решил в скоты заделаться? — тот поднял брови, демонстрируя почти явную агрессию.       Кайл чуть дёрнул шеей. В такие моменты Стэн виделся ему оголённым проводом: коснёшься — и всем пиздец. Правда если раньше такие ассоциации навещали его нечасто, то в последнее время Марш будто бы нарочно выблевывал из себя всю желчь, данную ему природой.       — По крайней мере, я никогда не стеснялся сообщить лучшему другу, — Кайл почему-то посчитал нужным подчеркнуть последние слова, будто решив, что Стэн совсем забыл, кем они являлись друг другу еще совсем недавно. — Что он хреново выглядит. Потому что не заметить этого, честно говоря, проблематично. А еще я не очень хочу, чтобы ты сдох от рака лёгких в тридцать лет, потому что это твоя третья долбанная сигарета за те пятнадцать минут, что мы тут торчим, и чёрт-знает-какая пачка за неделю. Так что прекрати строить из себя сраную Винсдэй Аддамс и выкладывай, что произошло.       — Всё сказал? — Стэн поднял неровные чёрные брови и дёрнул уголком губ. Так и не потушенная сигарета сорвалась с пальцев вниз и полетела к своим товарищам, покоившимся рядом с лужицей слюны. — Ничего добавить не хочешь, гандон рыжий?       Кайл почти задохнулся от возмущения и открыл было рот, чтобы высказать всё, что думает о Марше в целом и его поведении в частности, но притормозил. Друг выглядел пиздец каким несчастным. Покраснел и упёр глаза в землю, будто готовясь к тому, что Кайл обрушит на него гнев Божий, но всё так же не собираясь извиняться. Перед Кайлом предстала привычная уже за годы дружбы картина: слишком гордый и потому глупый Стэнли Марш и его долбанные проблемы с агрессией готовятся к тому, что все похерили, но не собираются этого признавать. Кайл решил попытаться дать ему шанс. Не потому, что он терпила (вовсе нет), и не потому, что он лишён чувства собственного достоинства (ответ неверный), но потому что Стэнли Марш, даже если он шёл в наборе с говнистым характером и сучьим взглядом, был ему дорог. Так что Кайл поджал губы, запихивая долбанное-чувство-собственного-достоинства в задницу, и с максимально возможным спокойствием (стараясь, чтобы это не походило на то, как медперсонал психиатрических лечебниц общается с пациентами) спросил:       — Ты это сказал потому, что реально хочешь, чтобы я ушел, или потому, что ты скотина и сейчас уже жалеешь о том, что назвал меня гандоном, но ни за что в жизни не признаешь этого вслух?       Стэнли промолчал, ещё сильнее вперив глаза в заплёванную землю.       Дрянь, подумал Кайл, но тоже промолчал, ожидая реакции. Он знал, конечно, что психологом ему не стать, но многолетнее знакомство с Маршем порой давало свои плоды. К счастью, наверное. А может быть и нет.       — Если я выберу первое — ты свалишь? — Стэн приподнялся-перекатился на другой бок, чтобы вновь достать из кармана полупустую смятую пачку.       — Угу, — Кайл с готовностью кивнул. — И лишусь лучшего друга. Два в одном, получается. Как в Бургер Кинге.       — Тогда второе, — щёлкнуло колёсико зажигалки. — И в Бургер Кинге нет такой акции. Поднимай задницу и пошли, я ссать хочу.       Кайл улыбнулся и легко подскочил с лавки, наблюдая, как Марш — в очередной раз — подносит испуганный огонёк к сигарете. На ум пришёл внезапно кусок стихотворения, которым преподаватель на дополнительных курсах дрючил их почти две недели. Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary, Over many a quaint and curious volume of forgotten lore — While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping, As of some one gently rapping, rapping at my chamber door — ' «Tis some visiter», I muttered, «tapping at my chamber door — Only this and nothing more.»       Почему-то Кайлу подумалось — и думал он об этом, пока Стэнли Марш кусал свой фильтр, — что это — не последний раз, когда ему придётся вспомнить долбанное стихотворение. Мысль об этом его почему-то нисколько не обрадовала.       Они со Стэном шагали в ногу, пока тот докуривал злосчастную сигарету, пугая осуждающе косящихся мамочек с внушительными колясками и низких, тяжестью прожитых лет и высказанной вслух ругани прижатых к земле старичков. Нечего было удивляться такому возмущению в парке, где курение, вообще-то, запрещено совсем, а в одну из летних суббот — особенно, но Кайл все равно удивлялся. А вот Стэну, судя по его беспечно-отрешённому, почти картинному лицу, было совершенно всё равно. И это не то чтобы раздражало (после всего остального), но заставляло напрячься.       — Туалеты у входа есть.       Стэну, видимо, повисшее между ними молчание не понравилось тоже, так что он констатировал очевидное, чтобы разрушить неловкую, почти грустную тишину, и слова его смешались с сигаретной вонью и запахом летней пыли. Кайл пожал плечами, показывая, что помнит и согласен. Говорить не хотелось. Не хотелось еще и потому, что Кайл боялся новой ссоры. И само по себе это: страх оступиться, боязнь сказать что-то не то, что-то, что разрушит это шаткое нечто, с трудом слепленное между ними — никак не вязалось с привычными представлениями Кайла о дружбе. Потому что Стэн, теребящий корявыми пальцами с грязными ногтями свой укушенный фильтр, прямо сейчас был самым-хуёвым-в-мире-другом? — наверное. Углубляться в анализ их взаимоотношений не хотелось: он рядом, целый и способный объясняться на их эволюционном уровне — чем не повод для радости.       До туалетов — аккуратных цветастых домиков, яро скрывающих не самое приятное содержимое, — доползли быстро. В основном благодаря привычке Стэна ходить с какой-то предолимпийской скоростью, не заботясь (вопреки всем заветам) о ближнем своём. Устройство парковых туалетов Кайлу нравилось. Один большой размалёванный в цвета американского флага домик по-сексистки делился на два поменьше, а внутри всё напоминало какую-нибудь типичную уборную в торговом центре, разве что там разило морской волной или летним бризом, а здесь далеко даже не пахло — воняло — мочой и явно дешёвым антисептиком — отвратительный, доводящий до тошноты дуэт. Кайл перевел взгляд на пол, не зная, чего от него ожидать. Тот загадочно блестел непонятного происхождения лужицами, и нюхать их, чтобы убедиться в не самых радужных догадках, Кайл всё же не решился.       — Погода — говнище, — Стэн, уже разделавшийся с биологическими потребностями, присоединился к нему, стоящему у крайней раковины, и включил воду. — Жарит адски.       — Ага, — сказал Кайл. Думать над ответом ему было лень.       — И мыло кончилось, — Стэн со всей силы саданул кулаком по сопливой, жалобно звякнувшей металлической мыльнице, и громко выругался. — Твою мать. Твою ж ёбаную срань!       Мыльница, ожидаемо, качнулась туда-сюда и, подумав немного, всё же с шумом рухнула на грязную плитку. На них обернулся какой-то не самого приличного вида мужик, утонувший в бороде и огромной кожаной куртке. Обернулся, но промолчал. Кайл, предчувствуя беду, ухватил друга за шкирку и почти силой выволок на палящий асфальтовый пятачок у дверей:       — Тебе мозги совсем расплавило? В вандалы решил податься?       — Отвали, — Стэн попятился от него, как от огня, словно руки у Кайла были насквозь пропитаны долбанной серной кислотой. — Не трогай меня, придурок.       — Слушай, — Кайл в который раз за день почувствовал, что подводить его начали даже запрятанные в самую глубь стратегические резервы терпения. — Стэнли.       От того, что Кайл произнёс его имя полностью, Марша дёрнуло, и сама собой взлетела вверх нечёсаная бровь. Но от праведной бури это его не спасло. Брофловски продолжал, с каждым словом распаляясь всё сильнее:       — Не знаю, чего ты хочешь и почему ведёшь себя так, будто я всю твою семью вырезал, но, блять, Стэн, это и не моя проблема. Я не готов терпеть твои заскоки вечно только потому, что ты — один из самых дорогих мне людей. Я и так с тобой вожусь тут, как ни с кем не возился. Будто с Айком и его прыщавым пубертатом общаюсь, понимаешь? И если у него все мозги в гнойники на лбу вылились — это не значит, что ты…       Он замолчал, переводя дух, и краем глаза вдруг увидел, как из туалета, озираясь, выходит байкер-бородач, обернувшийся на мыльницу. Кишки нехорошо скрутило. Окончательно прервавшись на полуслове, Кайл ухватил явно не успевшего никак среагировать Стэна за ещё влажную ладонь и увлёк за собой, постепенно меняя быстрый шаг на трусцу.       — Я тебе врежу, — Стэн грубо вырвал руку, резко останавливаясь посреди дороги и озираясь по сторонам. — Какого хрена? Что, устал читать морали и решил податься в марафонцы? Так Спарта поюжнее будет.       — Да я тебе сейчас сам врежу! — терпение у Кайла кончилось окончательно.       Нельзя сказать, что именно выбило его из, казалось, почти устоявшейся колеи окончательно: то ли сраный стих, то ли сигарета и злые взгляды прохожих, то ли х-р-е-н-о-в-а мыльница (и к последнему он склонялся сильнее всего) — но, как бы то ни было, он был зол. В ярости. Почти в бешенстве. И все из-за Стэнли Марша, отлично, просто вау, кто бы, блять, мог подумать, что это случится.       — Расслабься, а то обосрёшься. — Стэн, явно не понимающий всей нависшей над ним угрозы, облокотился на одно из десятка окружавших их деревьев (спасибо, внутренний навигатор Кайла и бесчисленное множество пустынных, по-летнему заросших аллей) и улыбался издевательски.       — Скотина.       Прежде, чем начать изливать душу, Кайл всё же додумался быстро окинуть глазами зеленеющую местность вокруг них — никого. Так что он набрал в грудь побольше воздуха и продолжил, не сильно заботясь о громкости голоса:       — Да мало этого! Ты не просто скотина, Стэнли Марш, ты первосортная свинья, вскормленная на долбанный убой этим долбанным пистолетиком в лоб. Пуф — и нет тебя. Тебя и твоих бесконечных истерик, грустных глазок, дыма твоего сигаретного и ссаной беспочвенной злости!       Он останавливается на секунду, чтобы перевести дух, и смотрит на Стэна — тот стоит, всё так же облокочённый на дерево, и лицо его выглядит равнодушным. Равнодушие это вызывает в Кайле только новый шквал злости.       — Потому что знаешь что? Терпеть это просто не-воз-мож-но. Ты — маленький мальчик, который забыл, что люди обычно заявляют о проблемах языком, а не кулаками. Ведёшь себя отвратительно, орёшь на меня, грубишь, игнорируешь, делаешь вид, что это я к тебе привязался и жду чего-то, а не ты в меня вцепился, как утопающий в соломинку, и ждёшь, что я тебя спасу, — он горько ухмыляется и зачем-то сжимает в кулак пальцы левой руки. — А я не спасу, блядь, пока ты мне не скажешь, что произошло! Я все пойму, Стэн, всё. Даже если у тебя там, не знаю, морская свинка сдохла — я пойму. Пойму и пожалею, как обычно, потому что ты — мой друг. Ты мне дорог, Стэнли Марш, и я не собираюсь смотреть на то, как у тебя лицо постепенно становится одним большим синяком под глазом, потому что…       — Завали, пожалуйста, — голос Стэна звучит тихо, будто бы всю злость из него высосали огромной болючей трубкой. — Потому что ты не знаешь ничего. И все твои заявления про понимание и поддержку — туфта.       — У меня складывается ощущение, что ты кого-то убил, — Кайл шутит, потому что удивлён отсутствием ожидаемой от сегодняшнего Стэна реакцией, а ещё потому, что хочет скрасить неловкое молчание.       Стэн сначала не отвечает, даже не улыбается, только сильнее сдвигает к переносице брови, и дёргает уголком губ:       — Да лучше бы убил.       А потом отрывается от дерева и шагает резко вперёд. Кайл отшатывается сначала, готовясь к удару (к пощечине, может, кулаку в скулу), но удара не происходит. Ничего не происходит — Стэн застывает в паре сантиметров от его лица, и Кайл испуганно замирает тоже, следя, как нервно дёргается чужая щека. Они стоят так пару мгновений — ветер забирается в кудри, дергая за пряди, — а потом Стэн, решившись, быстро подается вперед и врезается в него губами. Губы у него мягкие и обветренные, несмотря на лето и на жару, и первое, что чувствует Кайл — вкус табака с вишней. Потом — мятную жвачку, но она теряется в сигаретах, оставаясь далеко позади.       Он отвечает от неожиданности, возможно, и просто по привычке; а ещё потому, что боится, что, отстранись он — Стэн опять сбежит; а ещё потому, что вишнёвый табак — это неплохо, если там, где-то сзади, плещется мятная жвачка; и потому что целоваться с человеком, у которого губы обветренные даже летом — это дико интересный опыт.       О Кенни он не думает совсем. Даже не думает о том, что не думает, и не испытывает по этому поводу совершенно ничего. Будто бы всю совесть выключили при первом неловком касании ладоней друг о друга.       А потом Стэн отшатывается, и в глазах у него вместо удовольствия страх и злость. Злость к Кайлу, почти ненависть, будто бы это не он сам полез целоваться в парке посреди бела дня, будто бы это Кайл его заставил, притянул к себе насильно. Он ловит ртом воздух и медленно краснеет, пятясь назад. Кайл стоит на месте и ничего не делает — только смотрит. А потом чувствует, как жёстко обжигает, опаляет щёку. И злость Стэна, и его поднятую руку, и красное-красное лицо — все это видит тоже.       — Забудь, — Стэн пятится от него, как от прокажённого, а Кайл стоит, от неожиданности и внезапной боли забывший, как складывать слова в предложения. — Я не такой, ясно? Блядь, забудь. Не было этого. Ничего этого не было, твою мать, нахера ты полез ко мне, гомик сраный? Отвали. Не приближайся, блядь, больше никогда. Ясно?       Кайл молчит. Слушает и молчит, чувствуя, как начинает неметь щека и как горят глаза, грозящие вот-вот разразиться первыми странными слезами. Он не двигается ещё и потому, что боится заплакать — боится искренне, впервые в жизни боясь показать слабость перед Стэном. Перед Стэном. Перед его долбанным лучшим другом, который только что сначала свёл его с ума сухими губами, провонявшими насквозь сигаретами, а потом ударил (и слово это никак не укладывается в голове) и облил грязью за что-то, Кайлу непонятное. Что он сделал? Что он сделал такого, за что грёбаный лучший друг проехался рукой ему по лицу? Что вообще можно сделать такого?       — Ясно, — шепчет он и разворачивается тогда же, когда самая первая горячая слезинка падает вниз.       И срывается с места до того, как показывается вторая. Стэн его не останавливает, только провожает взглядом. Может быть, конечно, и не провожает — Кайл бежит, не оборачиваясь, а в голове крутится чёртово стихотворение, от которого тянет блевать сквозь слёзы. Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer, «Sir», said I, «or Madam, truly your forgiveness I implore; But the fact is I was napping, and so gently you came rapping, And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door, That I scarce was sure I heard you» — here I opened wide the door; — Darkness there and nothing more.

***

Баттерс посмотрел на собственное отражение в идеально чистом (спасибо, дорогая мамочка) зеркале на дверце гардероба. Лицо его выглядело измученным и не очень уравновешенным. Оно и понятно: поспать ему удалось в сумме часа три, четыре — в лучшем случае. Всё остальное время из головы не уходила давно забытая мелодия. И все воспоминания, идущие в комплекте. Баттерса дёрнуло. Он пальцем потянул вниз фиолетовую кожу под глазом, обнажая кровавое полотно, обычно надежно защищённое нижним веком. Отпустил кожу и моргнул — на ум пришёл топор, танцующий под Дорогого Августина.       — О, мой милый Августин, Августин, Августин, — прошептал Баттерс и улыбнулся топору — зрелище показалось ему невероятно смешным. — Идём же выпьем мамочкиного кофе, милый мой Августин.       Августин ему, ожидаемо, не ответил. Подождав для приличия полминуты и убедившись, что никто в голове не собирается поддерживать предложение, Баттерс пожал плечами и переоделся из пижамы в растянутые домашние штаны и застиранную футболку. Отец не любил, когда Баттерс выходил из комнаты в пижаме куда-то, кроме туалета, а Баттерс не любил доставлять отцу неудовольствие. О, мой милый Августин!       Спускаясь, Баттерс не ожидал увидеть отца на кухне — слишком ранним было утро, — и мысли его оправдались. На нижнем этаже хозяйничала только мама и запах яичницы с ветчиной, потому что бекон у них в доме считался слишком жирным. Стивен Стотч считал его слишком жирным.       — Доброе утро, — Баттерс подошёл к столу и поздоровался, ноздрями втягивая запах жареных яиц. — Вкусно пахнет.       — Спасибо, — мама обернулась к нему и кивнула, улыбаясь. — И тебе доброе.       В Баттерсе комочком свернулось что-то, напоминающее сожаление: весь домашний уют исчезнет в мгновение ока, стоит лишь отцу появиться на лестнице. Он одним взглядом прижмёт к земле и сына, и жену. Скрипнет креслом, возьмет газету, которую жена заберет из почтового ящика, сдвинет на нос очки, а на кухне воцарится тишина. И мама перестанет улыбаться.       — Так сделай уже что-нибудь, — Голос, уже ощущающий себя, очевидно, полноправным хозяином его головы, врезался в левое ухо. — Ты же мужик.       — Пшёл вон, говнюк, — сказал ему Баттерс одними губами, внимательно следя, чтобы мать не застала его в неловком положении. — Я не собираюсь делать ничего такого.       — Конечно, — согласился Голос. — Возьми омлета. Выпей кофе. Расслабься. Столкни его с лестницы.       — Что? — восклицание вырвалось у Баттерса вслух, хоть и шёпотом, и мать обернулась, окинув его удивленным взглядом.       — Что? — он немедленно смастерил привычное глупое лицо. С мамой оно ещё, как ни странно, прокатывало. — Что-то случилось? У тебя омлет горит.       — Ты ничего не слышал? — она непонимающе сдвинула брови к переносице, шарясь глазами по абсолютно пустой гостиной. — Как кто-то…       — Так это на улице, — Баттерс кивнул на приоткрытое окно, в душе молясь на мамину глупость. — Дети кричат.       — В такую рань? — вопрос был больше уточняющим, будто она полагалась на сына в вопросах подтверждения информации, данной им же.       Он кивнул, пожимая плечами, мол, не спится карапузам. Линда в последний раз обвела глазами гостиную и обернулась обратно к омлету. Баттерс возблагодарил Небеса и поставил кофе. Голос замолк, видимо, тоже опасаясь попадания в неловкую ситуацию, за что Баттерс был ему искренне благодарен.       В целом, стоило ему спуститься на кухню, понюхать омлет и выпить кофе, все странные мысли выветрились из головы, будто сдунутые лёгким летним ветром. Возможно, причиной послужило ещё и то, что теперь задница ныла не так сильно — он догадался вылить на себя полтюбика детского крема и замотать сверху почти рулоном туалетной бумаги. Всё это создавало довольно действенную «подушку безопасности», так что он почти не испытывал дискомфорта, сидя на стуле.       Омлет был изумительным. Он ел и думал о том, как хорошо бывает в доме ранним утром или поздним вечером — ближе к ночи, когда не скрипит долбанное кресло, а мать напевает себе под нос мелодию, не боясь чужого тяжёлого взгляда. Баттерсу хотелось бы, чтобы Стивен Стотч умер, и он привык принимать это, как данность. Хотеть, чтобы кто-то умер — не значит убить кого-то. Он не считал своё желание чем-то плохим, хотя бы потому, что за свою жизнь Стивен Стотч успел натворить куда больше дерьма. Мысли вернулись к топору, когда он, бедром оттеснив мать от раковины, принялся отмывать тарелку от остатков яиц и ветчины.       — Выбрось эти мысли из головы, — Баттерс вздрогнул, когда Голос появился вновь, и чуть не выпустил из пальцев скользкую от мыла тарелку. Но всё же удержал, только со злостью поджал губы.       — Какого чёрта? — подумав, он пришел к выводу, что ему необязательно шевелить губами, чтобы вступать в контакт со своими же мыслями. — Прекрати мозолить мне мозги, это во-первых. А во-вторых… спасибо за совет, конечно, но, к твоему сведению, я не собираюсь рубить топором собственного отца. Меня посадят, мать твою.       — Именно это я и имел в виду, — вкрадчиво пропел Голос. Баттерс даже ухом не дёрнул — поставил тарелку на сушилку и поблагодарил мать. — Тебя посадят. Топор — дело пропащее.       — Рад, что ты со мной согласен, — со злостью подумал Баттерс, едва не спотыкаясь о ступеньку. — Но это вполне объяснимо, потому что ты — это я. Я бы удивился, будь оно наоборот. А ещё я планирую избавиться от тебя.       — Тогда тебе следует напиться, — Голос фыркнул. — И огрести от папаши ещё хлеще. Отличная идея. Я с радостью понаблюдаю за тем, как он тебя от-шлё-па-ет.       — Мерзко, — мысленно рявкнул на него Баттерс, едва удерживая на лице спокойное выражение. — Заткнись и отвали.       — Я бы предложил крысиный яд, но тебя быстро вычислят, — Голос продолжил, игнорируя его злость. — И по той же причине не подходит любое кровопролитие. Инсценировка ограбления — не вариант, слишком уж ты хлюпенький. А вот лестница — в самый раз. Бух — и нет папочки. Бум-бах-шлёп!       — Скотина, — Баттерс дёрнул за ручку, грозясь оторвать ее от двери, и быстрым шагом вошёл в комнату. — Я не собираюсь тебя слушать.       — Никаких следов, — Голос рассуждал, будто Баттерса не было вовсе. Боже, какая ирония. — Чуток снотворного в чай матери, чуток алкоголя в кровь отца. Совсем немного, только чтобы следствие удовлетворилось тем, что он был достаточно пьян, чтобы бам-бух-шлёп.       Баттерс с шумом выдвинул ящик тумбочки и посмотрел на разбросанные блистеры таблеток. Без упаковки, потому что она не нужна. Какого хрена он их пьёт? Какого хрена он их пьёт, чтобы не свихнуться, и разговаривает со своей же галлюцинацией? Так быть не должно.       — Так быть не должно! — повторил он вслух, дрожащими пальцами удерживая в руке полупустой блистер. — Я не… почему ты до сих пор здесь? Смотри, — он надавил на упаковку — таблетка привычно выскользнула в ладонь. Он взял её двумя пальцами и продемонстрировал самому себе, поднимая на уровень глаз. — Сейчас я выпью её — и ты исчезнешь!       — Рискни, — Голос откровенно улыбался. — Интриган.       Баттерс чувствовал, как трясутся руки, пока проталкивал таблетку в горло. Та горько задержалась на языке и скользнула вглубь. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь выровнять дыхание. Сейчас всё кончится. Сейчас всё…       — Ну что? — скрипнуло в ухе. — Помогло?       Баттерс вонзил ногти в тыльную сторону ладони, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Ему хотелось, чтобы это прекратилось. Ему хотелось остаться наедине с собой, не прибегая к алкоголю. Ему хотелось свободы. Ему хотелось… ему хотелось раздолбить кресло топором, вывернуть его наизнанку, обнажить поролоновые кишки.       — Твою мать, — он всхлипнул и запрокинул голову, чтобы не заплакать. Горький вкус всё ещё витал во рту. — Твою гребаную срань!       В голове всплыли слова врача, серьёзного врача в строгих квадратных очках. «Игнорировать, иначе лекарство не будет действовать. Просто игнорировать.» Он шёпотом повторил это три раза, после каждого делая почти трёхсекундную паузу, и уставился на себя в зеркало. Лицо было бледным и потным. Мелькнула мысль закинуть в себя весь блистер, только чтобы больше ничего не слышать, но Баттерс с усилием её отмел. Умирать не хотелось. Хотелось свободы.       — Ненавижу тебя, — сказал он зеркалу, ощущая, как глаза высыхают. — И себя ненавижу. Всех вас ненавижу. Всех!       Истерика проходила, так толком и не начавшись. Он глубоко вздохнул, стараясь подольше задержать в голове образ врача в квадратных очках. Игнорировать. Игнорировать. Иг-но-ри-ро-вать.       — Тебе нужно подождать, пока он уснет. И ударить по голове. Мягко, чтобы не убить — ни в коем случае, — но оглушить. Хотя бы немного.       Голос его не слушал, Голос его не игнорировал. Голос мягко шептал ему на ухо, словно рассказывал сказку. Делал то, чего мать никогда не делала. Делал то, что каждый раз делал отец, прежде чем воткнуть в него свой долбанный грязный член. «Удавчик». Так говорила мама, когда мылила его кудрявой-кудрявой мочалкой. Баттерс закатил глаза — ему хотелось отрубить член отца топором и крутить им у матери перед глазами: «ты всё знала, но нихрена не делала, грязная ты тряпка.»       — Придётся приложить усилия, чтобы дотащить его до лестницы. А потом бух. Бух-бам-шлёп.       — Бух. Бам. Шлёп. — с расстановкой повторил Баттерс и, трясясь, блеванул прямо на тумбочку.

***

Крэйг знает, что нарушает все мало-мальски устоявшиеся в мире кофеваров (или знатоков, считающих, что умения отличать сорта кофе друг от друга достаточно, чтобы смотреть сверху вниз на гордо выдающих усталым бариста «экспрессо»), когда заливает молотый кофе кипятком прямо в кружке, но монстром себя не чувствует. Хотя бы потому, что после четырнадцатичасового сна у него нет никаких сил на то, чтобы дотянуться до турки. В мыслях крутится Твик и аватарка с Леонардо Ди Каприо. Ему нравится мысль, что Беверли неровно дышит к Леонардо Ди Каприо, хотя он искренне не понимает, почему. Это дарит ему эгоистичную защищённость от всё ещё ничем неоправданной к ней ревности? — да, пожалуй, хотя это и глупо.       Он глотает кофе, хорошо зная, что тот ещё не остыл, и предполагаемо обжигает язык. Боль не чувствуется — просто тело реагирует на неприятное вмешательство и посылает спазмы, чтобы обозначить свою злость. Крэйг дёргается и отпивает снова, а потом смотрит на покоящийся рядом телефон. За время, которое он провел в постели, спасаясь от не самой радужной (хотя в каком-то смысле весьма радужной) реальности, Беверли успела написать ему три раза. Крэйг оправдывает это тем, что у нее режим, и, пока он дрых, — в больнице минула половина дня. А девчонки в целом существа любопытные. Наверное. Ему не доводилось проверить это на собственном опыте.       В диалоге первым красуется какой-то совсем вылизанно-девчачий стикер с первым утренним приветом. Крэйг мысленно отмечает в голове галочкой никогда не использовать в диалогах долбанные стикеры, а потом читает второе сообщение. Короткое, но очень в духе Беверли: «просыпайся, говнюк». Без смайлика. Он пытается представить себе лицо Беверли, набирающей сообщение, но вместо него всплывает только рожица Леонардо Ди Каприо. Ей пора бы выкладывать на страницу собственные фотки, если она надеется закадрить кого-то через стикеры. Он читает третье сообщение, отправленное через три часа после первого: «тут твоего твика привезли. он зеленый какой-то и спит. зато живой. радуйся что ли. набери, как проснешь свою задницу (я помню, что говорила, но настроению свойственно меняться) — у меня почти свободный день и телефон, спрятанный в лифчике. если не отвечу — значит, кому-то из медперсонала приспичило меня полапать».       Он улыбается её манере писать всё с маленькой буквы, при этом уделяя должное внимание знакам пунктуации. Крэйг в целом придерживается мнения, что по человеку многое можно понять скорее по манере писать в интернете, чем по тому, что именно он пишет. Он думает о том, что Беверли, скорее всего, считает так же, пока глотает свой плохо заваренный, так и кричащий «вылей меня в раковину, ублюдок» кофе, но звонить не торопится. Рядом с круглым лицом Леонардо Ди Каприо появляется зелёный кружок, и Беверли отправляет ему очередной девчачий стикер, на этот раз недовольный. А потом спрашивает, какого чёрта он игнорирует её и своего выжившего друга. Подумав, Крэйг закрывает Фейсбук и звонит Беверли по мобильному.       — С добрым утром, мой дорогой, — голос ее так и сочится сарказмом. — Ты не знал, что одно из негласных правил вежливости — отвечать человеку, который согласился помочь по доброте душевной, или просто такой ублюдок?       — Полагаю, вопрос риторический, — свободной рукой Крэйг ставит опустевшую кружку в мойку. — Но я рад тебя слышать.       Он говорит это скорее для того, чтобы извиниться за молчание в сети, но понимает, что Беверли может воспринять это по-другому. По-женски. Мысль эта его не греет, но от слов своих он не отказывается, интересуясь, что будет дальше.       — Не лижи мне жопу, — поучительно отвечает Беверли, но голос её ожидаемо смягчается. — Ты звонишь, потому что прыгаешь от желания узнать, что там с юной версией Хита Леджера, или соскучился по старушке Бев?       — И то, и другое, — Крэйг искренен только наполовину, но решает придерживаться пути манипулятора. К тому же, ему нравится осведомленность Беверли в области биографий известных личностей. — Как ваши дела?       — Мои — неплохо, если ты действительно хочешь знать, — отзывается она, и в трубке раздаётся журчание воды. — Но на обед давали варёную курицу, так что это немного подпортило мои впечатления от здешней сферы обслуживания. За те деньги, что платят мои бедные родители, я ожидала чего-то вроде огромного жирного стейка.       — Мои соболезнования, — вопреки ожиданиям, разговор с Беверли начинает ему нравиться. По крайней мере, ему не хочется зевнуть в обществе (пусть и виртуальном) малознакомого человека, а случается это нечасто. — А что Твик?       — Вот мы и подошли к настоящей теме беседы, — Беверли смеётся, и теперь её голос становится похож на тот, который описывал Твик — совсем детский. Правда через мгновение она грустнеет. — Зеленее брокколи. Лежит под капельницей, и благо, что на собственной койке. Вообще у этого заведения странные правила, но это, видимо, потому что Счастье в мелочах не позиционирует себя, как психбольница. Вряд ли бедные медсестры были готовы к бледному лохматому суициднику.       — Он в порядке? — только озвучив вопрос, Крэйг понимает, насколько глупо звучит, и мгновенно перефразирует. — В плане… он не похож на человека, который вот-вот впадет в кому или вроде того?       — Он похож на человека, который нажрался под завязку долбанных рецептурных лекарств и чуть не помер, — огрызается Беверли, но тут же смягчается. — Но не думаю, что ему грозит кома или вроде того. По крайней мере, если ты не решишь снова морально его нагнуть.       — Не решу, — Крэйг сдвигает брови к переносице и, борясь с желанием начать злиться, меняет тему. — Насколько я понимаю, лапать тебя пока что никто не решился?       Беверли тормозит на мгновение, будто стараясь понять, к чему он клонит, а потом, видимо, вспоминает собственные сообщения. Ему бы привиделось её лицо и то, как выражение его сменяется с непонимающего на удовлетворённое шуткой, знай он, как она выглядит. Но пока что вместо Беверли Марш в голове только Леонардо Ди Каприо, уже начинающий порядком его раздражать. Она отвечает и, судя по голосу, улыбается:       — Пока ещё нет, но рада, что ты интересуешься столь интимными деталями моей жизни.       — Не обольщайся, — строго говорит он, считая себя вправе общаться так же вольно, как и она. — Я боюсь, что в какой-то момент к тебе полезет Твик, а он девственник и совершенно не умеет общаться с девушками путем физического контакта.       Беверли явно ухмыляется. Крэйг ожидает более конкретной реакции, интересуясь скорее тем, воспримет ли она его фразу, как шуточный флирт с ней, как ревность её к Твику или (что совсем маловероятно, хотя и является правдой в наибольшей степени) как ревность к ней Твика. Его догадки, судя по изменившемуся тону голоса в трубке, оказываются верны — Беверли отдает предпочтение первому варианту.       — Неужели ты боишься, что он сумеет отбить меня у тебя, дорогой?       Она не скрывает сарказма в голосе, и потому Крэйг решает, что продолжить затянувшуюся шутку — очевидный вариант для человека, пытающегося втереться в безоговорочное доверие к девушке:       — Одна мысль об этом повергает меня в ужас.       Ему не получается передать сарказм голосом так же, как ей. В этом минус телефонных разговоров: даже в жизни обычный человек не всегда понимает, говорит ли Крэйг серьёзно. Впрочем, Беверли, судя по их недолгому общению, умственными способностями явно немного превышала обычных людей (пусть и отдавала порой честь всем этим девчачьим штучкам вроде стрёмных стикеров и грубого флирта), так что он не опасался недопонимания.       Беверли смеётся, снова подтверждая его догадки, и журит за наглость. Крэйг молча выслушивает упреки, чувствуя, что всё же начинает уставать от бессмысленной болтовни. Целями их разговора было, во-первых, узнать о состоянии Твика, а во-вторых — убедиться в том, что Беверли не разочаруется в своём решении помогать ему. Обе цели были достигнуты, так что желание сворачивать разговор одолевало всё сильнее с каждой минутой.       Он терпеливо дожидается конца речи Беверли о том, что туалеты здесь воняют какашками и травкой, и говорит, что ему пора.       — Почему? — вопрос звучит очень по-женски, но Крэйг к нему готов.       — Отец пришёл, — лживо рапортует он в трубку, выводя ручкой каракули на найденном в столе смятом листке. — Требует меня к беседе.       — Папина дочка, значит? — в голове Крэйга брови на лице Леонардо Ди Каприо ползут вверх. — Ну давай. Звякни мне позже.       — Окей, — говорит он, радуясь, что отделался лишь упрёком в собственной несамостоятельности. — Напиши мне, как Твик проснётся. А. И пришли пару селфи, пожалуйста — мне осточертело общаться с человеком, у которого башка пятидесятилетнего мужика вместо лица.       — Не наговаривай на моего кумира, пожалуйста, — голос Беверли звучит деланно строго. — И я не слышу должного желания в твоей просьбе.       — Мне пора, — говорит Крэйг, не желая поддерживать разговор. — Жду фотки, Бев.       И кидает трубку.       Телефон радостно щёлкает уведомлением, и Крэйг открывает диалог, мысленно смирившись с необходимостью отвечать ей. На весь экран красуются фотки: два аккуратно сделанных селфи и одна — в полный рост. Крэйг елозит пальцем по экрану, приближая, и удовлетворяется отсутствием фотошопа — это одно из того, что привлекало бы его в девушках, будь он в принципе по девушкам. Второе, что он отмечает прежде, чем кинуть Беверли ёмкое «спасибо, неплохо выглядишь» — она довольно красивая. Не то что красивая, правильнее сказать — миловидная. У нее нос правильной формы и большие круглые глаза, так что Крэйг мог бы назвать её привлекательной даже несмотря на чересчур большие для остального худенького тела щёки и пару прыщей на подбородке. А ещё у нее почти нет груди, и это тоже ему нравится (больше от осознания того, что хотя бы в этом плане она не выигрывает на его фоне).       В ответ на его сдержанное сообщение Беверли присылает третий по счету смазливый стикер, и Крэйг даже подумать боится, сколько их ещё у неё в арсенале. Стикер подмигивает ему большим кривым глазом, и он, решив, что это не помешает, отправляет смеющийся смайлик. Даже несмотря на то, что обычно никогда их не использует. Самое главное — притвориться хорошим и немного глупеньким. Девушки клюют на это. Вроде. Он не проверял.       В животе селится нехорошее чувство уверенности в том, куда всё это его приведет. В список самых ублюдистых козлов Южного Парка, пожалуй. Впрочем, Крэйг не против оказаться на скамье подсудимых, зная, что это поможет ему вернуть общение с Твиком на круги своя. Мысль о Твике отзывается в груди теплом. Крэйг все еще чувствует вину за содеянное, но теперь рядом с ней прочно стоит надежда на то, что он сможет всё исправить.