Сердце должно звучать

Баттерс смотрит на дно чашки. Она стояла нетронутой три дня, и теперь остатки растворимого кофе на дне напоминают муравейник. Огромное скопище крошечных чёрных насекомых. От этой ассоциации его дёргает, и он возвращает чашку на стол, надеясь, что мать скоро нагрянет к нему с уборкой, и чашка вернется на законное место без его помощи. Кенни молчит, занятый телефоном.       — Стэн окончательно тронулся, — тишина нарушается, как только Кенни откладывает мобильник в сторону экраном вверх. Постепенно он потухает, но Баттерс успевает разглядеть Лару Крофт на заставке. — Кайл с ним сегодня встречался. Говорит, Стэн просто послал его нахер.       — Ясно, — Баттерс не слышит — мысли заняты другим. К примеру, тем, как в теории алкоголь мог бы попасть отцу в кровь. Ему потребуется около полугода на то, чтобы всё провернуть, и это в лучшем случае. Чтобы не оставить следов.       — …итоге он заблокировал его на Фейсбуке и добавил номер в чёрный список, — Кенни говорит и говорит, а Баттерс слушает его вполуха, и то в лучшем случае. — Охренительный друг детства получается. Слушай, тебе не кажется, что со Стэном что-то не то? Вчера Венди в слезах звонила, сказала, что он кинул её по телефону. Объяснил это тем, что трахнул Джесси Вин, и у неё сиськи круче, а вагина не похожа на гнилую дыню.       — Джесси Вин в нашей школе учится? — рассеяно отзывается Баттерс, пользуясь уловленным отрывком разговора, чтобы поддержать беседу. В голове крутится улыбающаяся рожа отца. — Я с ней не знаком.       — Да, в нашей, — Кенни, погружённый в свои мальчишеские сплетни, его отстранённости не замечает. Если и замечает — деликатно игнорирует. — Но у неё реально буфера… охренеть огромные. Я слышал, она собирается делать операцию по уменьшению. Не знаю, нахрена это девчонкам. Большие сиськи — это в любом случае круто, блин, если не шестой размер, конечно. А у нее не шестой. Максимум четвёрка с половиной, и то с натяжкой. Мне Карен сказала, а она разбирается.       — Не люблю большую грудь, — Баттерс цепляется за эту тему для беседы, потому что она требует минимального количества умственных и энергозатрат. Голова раскалывается от боли и царящего там хауса. — Это как… э… коровье вымя.       Кенни мрачнеет, и губы сжимаются в плотную линию. Баттерс пожалел бы о сказанном, будь он в чуть более хорошей форме, но соображать, что происходит — выше его нынешних сил, так что изменений в лице Кенни он не замечает.       — Никогда не называй сиськи выменем, придурок. Это невежливо, мать твою. Охренеть, Баттерс… прикинь, рождаешься ты с большими сиськами, а потом какой-то мамкин девственник называет их выменем. Отсюда и комплексы, и…       Большую часть его пространного монолога Баттерс пропускает, стараясь выудить из царящей в голове каши что-то более-менее осмысленное. Выходит откровенно плохо, но попыток он не оставляет, кидая на это занятие почти все жизненные силы, и снижает концентрацию внимания на Кенни до двадцати пяти процентов. Разговор его выматывает. Не потому, что он разговаривает с Кенни, вовсе нет, напротив, беседа с ним даётся куда легче, чем всё остальное. Маккормик бывает на удивление эмпатичным. Он не требует от собеседника должной отдачи, если тот не в состоянии ей его обеспечить. Баттерс смотрит в потолок — паутину он убрал, к тому же, со стула её не видно вовсе, но ему всё равно видится огромный гниющий паук на люстре. Паук воняет, потому что таково свойство разлагающейся плоти, но мух не приманивает. Мухи опасаются его.       — Баттерс, ты хорошо себя чувствуешь? — погружённый в мысли о пауке, Баттерс не замечает, что Кенни давным-давно закончил распинаться об особенностях женской анатомии и теперь внимательно смотрит на него из-под спадающей на глаза чёлки.       С минуту Баттерс молчит, думая, соврать или нет. Кенни не отводит от него пристально-заинтересованного взгляда, в котором ясно читается тревога.       «Он с Кайлом» — напоминает себе Баттерс, сам не понимая, к чему вдруг всплыла эта мысль.       Ещё в голове всплывает, что соврать Кенни не выйдет — он и так всё понимает. Другое дело, ложью Баттерс сможет отвадить от себя ненужные вопросы. Потому что Кенни достаточно эмпатичен, чтобы понять, что в них нет смысла. Так ведь? Он поднимает взгляд и замечает, как ярко блестят глаза Кенни. Почти жутко. Они всегда были такими, или ему просто кажется сейчас?       «Я еду кукухой» — напоминает себе Баттерс, стараясь сильно не переживать по этому поводу. В конце концов, сумасшедшие живут себе и живут, никому не приносят никакого вреда. Косят лужайку, платят налоги и закупаются в Волмарт по скидочным купонам. Баттерс решает соврать.       — Да, — ложь даётся без труда — единственное положительное качество, оставленное в нём отцом. — Но, возможно, у меня температура.       — Выглядишь бледным, — голос Кенни звучит немного спокойнее, но тревога никуда не девается. Она окутывает его лицо большим облаком, и Баттерс при желании может дотронуться до него пальцем. — Попросить у твоих родителей градусник?       — Нет! — получается гораздо более эмоционально, чем Баттерс рассчитывал (возможно, потому, что он всё ещё плохо контролирует речь), так что приходится повторить чуть спокойнее, чтобы свести подозрения на «нет». — Нет, спасибо, но не стоит. Отец сегодня не в самом лучшем расположении духа.       — Вот оно что, — Кенни с сочувствием улыбается и наклоняется с кровати к нему, касается острой коленки тёплой ладонью. — Понимаю, чувак. Но всё в порядке, ладно? Ты зови, если что — я ему лицо разобью. С моим так же приходится, если маму трогает или, не дай Бог, Карен. За Карен я убить готов, знаешь.       — Знаю, — Баттерс говорит со всей честностью и, подаваясь порыву, накрывает ладонь Кенни своей. Жест не подразумевает под собой ничего, кроме дружеской поддержки с одной стороны и искренней благодарности с другой, так что Кенни руку не отдёргивает. — Спасибо.       Злость на самого себя за то, что с утра он решил, что ему необходимо выговориться, и за то, что избрал Духовным Отцом Кенни, проходит. Остается только умиротворение — точнее, то его количество, какое может быть возможным у поехавших, но хватает и этого. Голова не проходит, но немного проясняется, и потому он чувствует себя виноватым за то, что заставил Кенни притащиться к нему и чувствовать себя идиотом. За все эти чувства отвечает прежний Баттерс, который за прошедшие три недели умудрился почти испариться. Забавно наблюдать изнутри за процессом разрушения личности, особенно ускоренным в сотни раз. Баттерс догадывается, разумеется, что всё дело в препаратах, и, смени он их — дела пошли бы в гору. Но он думает о том, что, смени он их — Стивен Стотч продолжит вести своё жалкое животное существование, и в конце концов закончит век где-нибудь в престижном доме престарелых, играя в шашки, а не в инвалидном кресле. В лучшем случае — в инвалидном кресле.       Баттерс не может позволить ему такой роскоши. Он решает, что через полгода всё будет кончено, пока ладонь Кенни сжимает его колено в жесте, говорящем что-то вроде «я понимаю, что с тобой не всё хорошо, чел, потому что ты похож на вывалянного в извёстке симаррона и выглядишь так, будто плотно подсел на героин, но я в любом случае тебя не осуждаю и буду рад, если ты решишься рассказать мне всё сам». Это так мило с его стороны. Баттерс думает о том, что влюбился бы в Кенни, не будь его голова занята совсем другими вещами.       — Не становись вторым Стэном, пожалуйста, — и голос Кенни звучит почти умоляюще. — Никому из нас это, блин, не надо.       В достаточно расчищенной для ассоциаций голове слово «Стэн» отзывается тупым зудом. Словно комар над ухом. Стэн. Стэн что-то говорил ему. Баттерс сводит брови к переносице и падает в пучину собственных идей и мыслей, пытаясь отыскать что-то, связанное со Стэном. Что-то несомненно важное. Что-то, что он абсолютно точно не должен говорить Кенни, чтобы не огорчить его. Кенни… Стэн, Кенни… Кенни и Кайл… Кайл и Стэн… Стэн, сигарета, травка, лавка, бутылка… чёрт.       То, что последнее слово вырывается вслух, он понимает по поднятым в немом вопросе бровям собеседника. Кенни молчаливо склоняет голову набок, явно ожидая объяснений. Баттерс теряется:       — Извини, я подумал не о том, — скомкано объясняется он, сильно сомневаясь, что таким ответом можно удовлетвориться, и добавляет для уверенности. — О том, что всё идет к тому, что я стану вторым Стэном.       Кенни с явным облегчением фыркает, а Баттерс чувствует себя мешком, набитым пополам дерьмом и ложью. Чувство собственной никчёмности оседает в горле и движется вниз, к пищеводу. Воспоминание о пищеводе заставляет желудок отчетливо заныть, но Баттерс его посылает — последние несколько дней любая еда кроме банановых пончиков выходит из него почти сразу и далеко не оттуда, откуда положено.       «Вряд ли Стэн планирует убийство собственного отца, — проносится у него в голове. — К тому же, он не любит долбанные пончики.»       — Пойдем перекусим? — предлагает Кенни, мягко сползая с высокой кровати Баттерса. После него на пледе остается неглубокое пятно. Баттерс думает о том, что оно наверняка тёплое, и борется с желанием дотронуться.       — Окей, — он кивает, потому что желудок уже болит, а еще потому, что за последние пару дней внутри него не побывало ничего, кроме немедленно вышедшей мясной запеканки. Баттерс с тоской вспоминает, как ещё недавно еда не вызывала у него такой ядовитой реакции, но конкретизировать воспоминания опасается — ему не хочется заблевать Кенни джинсы. — Но я согласен только на Данкин Донатс.       — Я всеядный, — Кенни пожимает плечами и легко улыбается. — Мне побоку.       Баттерс радуется и этому тоже. У него порой складывается ощущение, что в Кенни вообще нет минусов. Кроме влюблённости в Кайла, разумеется. Почему-то Баттерсу кажется, что долго их отношениям не протянуть, а ещё он не понимает, с чего вдруг вообще взял, что они встречаются. Вслух об этом никто не говорит.       «Это очевидно» — говорит он сам себе и опускает тему.       Отца в гостиной нет, и кресло стоит пустое. Они проходят мимо суетящейся на кухне матери (иногда Баттерсу кажется, что она там живёт). Мать улыбается Кенни и кивает сыну. До Данкин Донатс идти минут шесть, но они справляются за четыре — Кенни выше, ноги у него длиннее, и потому ходит он куда быстрее. Баттерсу приходится подстраиваться. В кофейне Кенни берет американо, булку-ролл с корицей и какую-то круглую хрень. Баттерс, неудивительно, ограничивается банановым пончиком, надеясь, что его не стошнит только от сладкого запаха. Столиков немного, и они в основном стоячие или заняты, но в углу стоит какой-то, кем-то засраный и ещё не убранный. Кенни сгребает подносы к стене, смахивает крошки на пол и падает на диванчик. Баттерс решает, что брезговать нет смысла, и присаживается напротив.       — И этим ты наешься?       Кенни с сомнением косится на банановый пончик, параллельно откусывая сразу половину круглой хрени. Рот у него набит, в уголках рта задерживается крем, а сахарная пудра рисует усы над верхней губой. Баттерсу это кажется милым. Он пожимает плечами, очевидно, в знак положительного ответа, и закрывает глаза, чтобы дотронуться до глазури языком, параллельно молясь Богу на разрешение переварить пищу без последствий.       — Тогда я вообще не удивлён, что ты такой тощий, — Кенни слизывает усы и крем, глядя на него с осуждением. — Из тебя как будто всю жизненную силу выкачали.       Сначала Баттерс хочет возмутиться неуместным вопросом — ему совершенно точно не до того, как он выглядит. А потом поднимает голову и видит в чужих глазах столько заботы, сколько до этого момента не видел никогда. Ни от матери, всеми силами старающейся отмолчаться от происходящего в доме, ни, тем более, от скотины-отца. Ему кажется, что это охренеть как круто, когда другому человеку на тебя не насрать. Даже если этот человек — Кенни Маккормик, гоняющий в застиранных футболках, стреляющий у бомжей сигареты и смотрящий так на всех. На всех, кто не Кайл, и тогда Баттерсу становится до смерти интересно, как Кенни смотрит на Кайла. И немного (самую чуточку) завидно.       — Просто ссоры с отцом, — он даже не врёт. Просто немного умалчивает. — Отсюда стресс. А от стресса я всегда ем мало. Особенность организма.       Отмазка выглядит идеальной — не придраться, — но Баттерс всё равно чувствует себя куском дерьма, когда говорит. Ему следовало бы сказать иное. Следовало сказать: «моя голова живёт собственной жизнью, я не чувствую себя единым целым и медленно схожу с ума. А ещё какая-то моя часть мечтает убить отца, и я собираюсь её послушаться. Меня рвёт, даже если я не ем, а поем — вырвет точно. Я не могу впихнуть в себя ничего, как бы ни хотел, и не знаю, куда уеду раньше: в дурдом или в больницу, обзаведясь язвой».       Ничего из этого он, естественно, не говорит, и потому Кенни сочувственно вздыхает, начиная болтать о том, что вот он-то при стрессе вечно ест, как не в себя. Баттерс вновь его не слушает — он сосредоточен на том, чтобы сдержать рвотные позывы. Когда они покидают кофейню, так и не тронутый пончик летит в мусорное ведро вместе с пакетом. Кенни этого не замечает. Он рассказывает о подростковых прыщах и работе на стройке.

***

Беверли звонит ему ближе к ночи, но режим у Крэйга сбит окончательно и бесповоротно, так же, как у почти любого подростка. Беверли это знает: за последние несколько дней они созванивались кучу раз. Она докладывала ему о том, как себя чувствует Твик — собственно, это и было целью, — а потом пускалась в свои пространные монологи. Крэйг обычно ставил её на громкую связь и уходил варить кофе.       В какой-то из дней он получил сообщение о том, что Твик проснулся. Известие это, разумеется, резануло по ушам, но ничего путного так и не принесло. Чувствует себя Твик плохо, садится с трудом и очень злится на то, что с ним всё в порядке. Так что Крэйг тогда решил повременить с разговором. К тому же, это помогло снизить частоту звонков Беверли, и они ограничивались эсэмесками. Те, конечно, тоже по существу были далеко не всегда, но Крэйг хотя бы мог отсеять самые бессмысленные.       Сейчас же он берёт трубку, невысоко подняв брови. Сначала его приветствует непонятного рода шуршание, но не проходит и двух секунд, как веселый голос Беверли Марш бьёт по барабанным перепонкам. Крэйг морщится и снижает громкость динамика.       — Рада знать, что ты жив! — весело рапортует в трубку Беверли, хотя эта фраза подошла бы скорее самому Крэйгу. — К тому же, могу развеселить и тебя, милый мой ковбо-ой.       — Здравствуй, — его куда более сдержанное приветствие разительно отличается от жизнерадостного голоска в трубке и создаёт неприятный контраст. Крэйг спешит исправить досадное недоразумение, откашливаясь, чтобы слепить из голоса что-то более радостное, и добавляет. — Тебя приятно слышать. Какие новости?       — Отличные новости, — та, видимо, так занята своей вестью, что на его речь особенного внимания не обращает. — Твой коматозник окончательно ожил.       Крэйг чувствует, что рука вместе с трубкой мелко дрожит, и прикладывает усилие, возвращая себе привычную невозмутимость. Он старается не обращать внимания на то, что, вслед за дрожью, тело начинает лихорадить и лоб покрывается мелкой испариной. Крошечными, почти невидимыми капельками пота. Невидимыми, да, но Крэйг их чувствует. Как чувствует и неприятную, какую-то собачью сухость во рту. Язык сам собой прилипает к небу. Крэйг отлепляет его, сосредоточившись на процессе, и это помогает снова взять себя в руки. Возвращение самообладания останавливает Крэйга от немедленной просьбы дать Твику трубку. Нет, это глупо. Он её сбросит. Нужно быть аккуратнее. Действовать, как опытный ювелир, потому что одна ошибка — и всё: вместо золотого кольца у тебя две его половинки.       Он кашляет в трубку, давая себе ещё секунду передышки — Беверли терпеливо ждёт, — и наконец открывает рот:       — Спасибо, что сказала. Это значит, он почти полностью здоров?       Голос звучит куда спокойнее, чем он ожидал, и это и плохо, и хорошо. С одной стороны, Беверли окончательно разубедится в его не совсем дружеской привязанности к Твику (разумеется, если она вообще об этом догадывалась, что маловероятно), что в любом случае неплохо. С другой — она легко может принять его за психопата. Крэйг гонит эти мысли прочь: он не похож на психопата, это точно.       — С ним всё нормально, насколько я могу судить, — впрочем, интонация Беверли никак не меняется, а потому он отгоняет все параноидальные догадки прочь. — Он ест суп и смотрит на меня с удивлением. Ага, Твик, я про тебя. Крэйг, он глядит на меня с очень странным выражением лица. Мне кажется, у него вопросы. Что делать?       На Крэйга будто выливается кастрюля ледяной воды.       А потом Беверли смеётся в трубку.       — Господи, ты так молчишь, будто действительно поверил. Ничего тупее я в жизни не делала, клянусь, но ты звучал таким взволнованным… я решила, что полезно будет разрядить атмосферу. Это шутка, если ты не понял. Твик у психиатра. Мы называем его Сантой из-за бороды и красного галстука. Он…       Крэйг давным-давно не вслушивается в её слова. Злость никуда не делась, просто приобрела немного другой характер: из отчаянной сделалась тягучей, как карамель. Ему хочется назвать Беверли тупой шлюхой, но, разумеется, он не делает этого. По большей части он стыдится своей реакции, потому что, вспоминая слова Беверли, чётко понимает: повестись на это мог либо ребёнок, либо полный придурок. Разумеется, существует третий вариант — и Крэйг как раз является явной его демонстрацией, — но Беверли вряд ли когда-нибудь сможет до него додуматься.       — Когда Твик вернётся? — сдержанно интересуется он, чувствуя, как сжатый кулак начинает неметь, а ногти грозятся совсем прорвать кожу.       — Минут через пять-десять, не знаю. Я поэтому позвонила заранее: хотела спросить, что ему сказать. Как мне… э… подготовить его к тому, что это ты звонишь.       Вопрос заставляет Крэйга отвлечься от злости и разжать кулак — он и сам без понятия, и проблема состоит в следующем: Твик не смог бы выгнать его из палаты (комнаты, как требует называть их персонал), приди он туда живьем. Но грёбанная телефонная трубка — не Крэйг. Конечно, он мог дать Беверли четкие инструкции, но чёрт побери. Говорить с Твиком должен был он, а не Беверли. Построить план не получалось.       — Просто выведи меня на видеосвязь, — решает он наконец, спустя минуту молчаливых раздумий. — И дальше я сам разберусь.       — Так он же сбросит, — Беверли смотрит на него с сомнением. — Я бы сбросила. После такого-то…       — Не сбросит.       Голос Крэйга твёрд, как камень, и он очень хотел бы обладать хоть толикой той уверенности, что только что продемонстрировал Беверли. Но он ей не обладает.       Беверли, видимо, решает, что ему виднее, и не спорит. За это Крэйг даже готов простить ей недавнюю неудачную шутку. Частично, разумеется. В трубке она повествует о психиатре-Санта-Клаусе, но он не слушает. Только иногда впихивает что-то вроде «гм» и «ага», чтобы не казаться совсем отстранённым. Вспоминается цитата из сериала Доктор Хаус, и в голове Крэйг произносит ее голосом Хью Лори: «Я бы с радостью послушал ещё, но мне как-то пофиг». Эти слова отлично подходят для того, чтобы описать их с Беверли общение — большую часть он пропускает мимо ушей, потому что ему плевать.       Хотя.       Есть кое-что, что действительно его интересует.       Крэйг косится на часы: Беверли сказала, что до возвращения Твика около пяти минут, так что время у него есть. Не то чтобы много, конечно нет, но на рубрику «вопрос-ответ» хватит. Должно хватить.       — Бев, — он дожидается конца её нескончаемого монолога и начинает с имени, чтобы обозначить своё намерение влиться в беседу. — Почему тебя привезли в санаторий?       Она останавливается, и на долгие десять или около того секунд на обратном стороне провода воцаряется тишина. Крэйг не может потрогать её, разумеется, но может представить себе, как она выглядит: жидкая, немного водянистая и липкая. Напоминает сырое яйцо. Или разведенный водой клей. Ему кажется, что вопрос сформулирован неудачно, но никак не может это исправить — процесс уже запущен. В конце концов, он хотя бы не начал с идиотского «можно вопрос?», и это радует.       — Охренительно хреновый вопрос, мистер, — наконец задумчиво откликается Беверли. — Предпочла бы не распространяться на эту тему, окей? Боюсь, ты перестанешь меня уважать.       — Как скажешь, — реагирует Крэйг, впуская в голос немного сожаления. На самом деле, Беверли сказала достаточно.       «Наркотики, — думает он, пока Беверли, видимо, чтобы сгладить неудобную паузу, снова принимается за болтовню. — Или бухло. Но бухло вряд ли. Бухла не стыдятся так, как наркотиков. Бухло — типичная хрень, когда тебе шестнадцать и ты вырос не в Нью-долбанном-Йорке. Наркотики — это отстой. Это выбор. С бухлом можно покончить, а с наркотиками — нет. И ты, Беверли Марш, сама очень хорошо это знаешь.»       Он решает вернуться к этой теме позже.       Беверли замолкает тогда же, когда он заканчивает с выводами, и здоровается с вошедшим. В том, с кем именно, сомнений у Крэйга не возникает.       — Привет, Твик, — говорит Беверли.       Теперь она не шутит. Крэйг чувствует, как начинают дрожать коленки.

***

Кайл наворачивает круги по комнате, ощущая себя полным идиотом. Всё, чего ему хочется — чтобы все отвалили. Особенно долбанный Стэн со своими проблемами с башкой.       «Если ты, гомофобная задница, втюрился в пацана и запудрил ему мозги — будь добр отвечать за свои блядские действия» — говорит он сам себе, чтобы успокоиться.       На самом деле успокоиться это не помогает совсем. Потому что со Стэном они виделись три дня назад, и все эти три дня Кайл переживал очень бурно. Сразу после того, как Стэн послал его на три веселых буквы, он планировал впасть в депрессию до конца лета, расстаться с Кенни и корить себя за всё сделанное и несделанное. К вечеру порыв прошёл, слёзы тоже высохли, и Кайл (никогда в жизни не куривший), позаимствовав у младшего брата пачку и старую едва живую зажигалку, свалил в окололесную зону — думать.       Поначалу думать получалось плохо, потому что в замыленной голове то и дело всплывал Стэн. Причём не тот Стэн, который втоптал его в грязь (Кайл до сих пор использует этот оборот в своих мыслях как можно старательнее, потому что он ему нравится), а другой, более ранний. Тот Стэн, с которым они были неразлучны. Тот Стэн, с которым они вместе гуляли, вместе спали, ели, купались, учились… чёрт. Кайл давится сигаретой и старается взять себя в руки. Стэн — говнюк. Эту мысль он повесил на лбу, как фантомную сигнальную лампочку. Или лобовой фонарь. Поможет не сбиться с пути. В конце концов он пришёл к выводу, что стоит заблокировать Стэна везде, но, зайдя на Фейсбук, получил свой неприятный подарок: Стэн оказался быстрее. Впрочем, тогда это его не сильно расстроило. В каком-то смысле даже обрадовало. В каком-то, да. Кайл тогда сглотнул слёзы и зажег третью сигарету подряд — кашлять после того, как дым попадал в горло, больше не хотелось.       На следующий день он вспомнил о Кенни и том, что, вообще-то, изменил ему. Не совсем, разумеется — секса у них со Стэном не было. Хотя если так рассуждать — с Кенни секса тоже не было. И кому с кем он тогда изменил? Думать об этом не хотелось (сейчас, впрочем, тоже не хочется), так что Кайл решил ничего не говорить Кенни. Меньше знаешь — крепче спишь. Сказал только, что Стэн чокнулся (и не соврал). Угрызений совести он не испытывал: отношения с Кенни были по приколу. И если в фильмах или сериалах такое обычно перерастало в любовь до гроба, то свою ситуацию Кайл понимал хорошо: Кенни — хороший, но он по приколу. С этим Кайл ничего поделать не мог.       И сейчас, на третий день раздумий, он ходит по комнате и злится. В первую очередь, разумеется, злится на Стэна-истеричку. Потому что Стэн — долбанный идиот, который сначала делает, потом думает, а потом снова делает. И так раз за разом. Раз. За. Разом. Кайл думает о его губах, которые пахнут табаком с вишней. Жёстких, обветренных, обкусанных. Думает о том, что всё в Стэне — даже губы — кричит «не подходи — убьёт!». Эти мысли не мешают Кайлу злиться ещё и на то, что Стэн его заблокировал. Везде. Везде, блядь. Да, Кайл звонил Венди, потому что Кайл — хороший друг и волнуется за Стэна. Он звонил Венди. Звонил, да, и что услышал в ответ? — Стэн кинул её, потому что трахнул какую-то девку с красивой пиздой.       Отлично, Стэн, просто умница.       В том, что никого Стэн не трахнул, Кайл уверен почти на сто процентов. Во-первых, потому, что ни одна девушка не кинется на шею человеку, который выглядит так, будто вот-вот свалится в кому от истощения или сдохнет от передоза. Тем более Джесси Вин, на которую вешается половина бейсбольной команды. Интересно, все бейсболисты любят огромные сиськи, или это стереотип? Кайл выдыхает, чтобы справиться с эмоциями — Джесси Вин совершенно точно не при чём. А ещё потому, что сложно трахнуть кого-то с огромными сиськами, если на самом деле нравятся тощие носатые евреи. И снова долбанные сиськи! Кайл чувствует себя сексистом, но ничего не может поделать. Во всем вина Стэна. Разумеется. Так держать, Стэнли Марш.       Кенни сегодня с Баттерсом, так что звонка он может не опасаться. Кайлу неловко из-за того, что с Кенни не хочется даже разговаривать (не то что видеться), и он чувствует себя куском дерьма. Вдвойне куском дерьма, если учесть, насколько много значения придаёт ссоре со Стэном. Очередной долбанной ссоре со Стэном, и сколько их было до этого — не пересчитать. Кайл касается губ пальцами. Раньше он презирал таких людей, и что в итоге?       «Плюнь в собственное отражение, и тогда, возможно, поймёшь, что в итоге» — говорит он сам себе со злостью.       Охренительно. Его жизнь — сраная Санта Барбара, и мечтал он совершенно точно не об этом. Кайл — не девчонка, чтобы сохнуть по долбанным любовным треугольникам. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое! Звонит мобильник. Сначала Кайл хочет кинуть его об обои, но справляется и смотрит на имя абонента.       — Да? — он поднимает глаза в потолок, решая, что Картман вряд ли может сделать его жизнь ещё хуже. — Чего надо?       — Стэн в тебя влюблён, — говорит Картман. — Я думаю, тебе следует знать.       — Да ты, блядь, что, — Кайлу хочется одновременно заржать и кому-нибудь врезать. — Ты не мог раньше сказать, придурок?       — Отвали, я боролся с совестью, — очевидная ложь. Совести у Картмана нет — Кайл выяснил это давным-давно. — Я хочу, чтобы ты как-нибудь его усмирил. Он типа… он вообще ёбнулся, чел. Просто в край. Разосрался со всеми домашними и свалил из дома — второй день найти не могут. Родичи не могут, я имею в виду. Наши-то, естественно, знают, где он.       — Где? — спрашивает Кайл, говоря себе, что ему просто любопытно, а сердце стучит так сильно из-за долгой ходьбы. По комнате.       — Бухает с бомжами у мельницы заброшенной, — Картман хмыкает, но веселья в голосе нет. — Он второй день в долбанном запое, послал всех нахер и грозится, что вскроется разбитой бутылкой, если его насильно домой утащат. Он вообще невменяемый. Не то чтобы меня это сильно колыхало, окей? Просто его маман трахает мою маман во все дыры. А моя маман ебёт меня. Так что давай, Кайл, включай гомика и иди его вытаскивай.       — Я тебе что, спасатель? — интересуется Кайл, изо всех сил пытаясь не послать Картмана нахер. — Стэн меня послал и, видимо, расчувствовался — пройдёт. А ты просто пригрози, что расскажешь всем на свете, что он в меня втюрился по уши, он же смертельно боится прослыть дырявым. Можешь добавить, что он меня засосал. Сам додуматься не мог, дубина?       — Он тебя засосал? — в до этого совершенно отрешённом голосе Картмана просыпается интерес. — Серьё-озно?       — Пошел нахер! — рявкает Кайл в трубку и вырубает мобильник. Ярость рвётся изнутри, как гелий из проткнутого зубочисткой воздушного шарика.       Он садится на кровать, чтобы успокоиться. На сердце тяжело, но мозги работают четче, чем сердце. Мозги говорят, что он всё сделал правильно. А мозги плохого не скажут.       «Разумеется» — произносит он вслух и запускает пятерню в волосы, на ощупь напоминающие остывшую вермишель.       Кайл сидит на кровати ровно тридцать секунд, а потом срывается с места, хватает рюкзак и суёт ноги в носки, параллельно набирая Картману. Прекрасная работа, Стэнли Марш, два: ноль в твою пользу. Сраный ты сукин сын.       «Если тебя уже трахнули бомжи, — думает Кайл, когда Картман отзывается недовольным «чё?». — Я снимаю с себя за это всякую ответственность!»

***

      — Всё окей? — Крэйг спрашивает, потому что знает, что нет.       Твик смотрит на него, не моргая, и взгляд его прочитать не удаётся. Наверное, потому, что эмоции сменяют друг друга с какой-то космической скоростью. Злость, радость, злость, непонимание, злость, восторг, злость, ступор, злость… всё это напоминает Крэйгу пять стадий смирения, только ускоренных в миллион раз и разбросанных в одному Твику известном порядке.       — А то, блядь, сам не знаешь, — говорит Твик, наконец избирая из бури эмоций одну. Разумеется, злость. — Придурок.       — Я не просто придурок, — соглашается Крэйг, внутренне сжимаясь на каждом слове. То, что Твик не послал его немедленно — уже успех. — Я полный еблан. Я конч. Я чмо. Я кусок дерьма. Я не владею собой, я бессовестный, я животное! Прости меня, пожалуйста.       — Мы в детском садике? — Твик даже не заикается, когда говорит с ним. Будто бы злость выковала из него совершенно нового, обновлённого Твика. Крэйг бы провел параллель с боссом из компьютерной игры, не будь он так взволнован. Почти на грани паники.       — Твик, пожалуйста, я знаю, что вёл себя, как полная скотина, — он понимает, что действительно звучит по-детски, но ничего не может с собой поделать. Рядом с Твиком все интеллектуальные способности кидают его, как последние твари. — Я правда это понимаю. Мне очень жаль.       То, что глаза у него на мокром месте, Крэйг понимает слишком поздно — тогда, когда первая слезинка одиноко скатывается вниз. Твик следит за ней с отстранённым интересом.       — Не вижу смысла из… извиняться перед больным человеком, — эта реплика явно даётся Твику с трудом — он стискивает зубы и запинается, но глаз от экрана не отводит. — Я же… как ты там говорил… не… ненормальный? Ущербный?       Крэйг молчит, потому что не знает, что сказать. Что он не это имел в виду? — а что тогда? Что он напился и был не в себе? — бессмысленно, Твик и так это понимает. Он понимает. И готов простить Крэйга, Крэйг это знает. Нужно просто сделать всё правильно. Так что он решает говорить правду. Не всю, разумеется, но какую-то её часть. Порой, правда — лучшее, что может быть.       — Я был пьян, и не думал, что говорю, — начинает он, но, видя, что Твик готов перебить, ускоряется. — И я говорил не потому, что так думаю. Поверь! Мы столько лет… столько лет дружим. Неужели ты думаешь, что я был бы твоим лучшим другом, если бы действительно… думал так?       Твик не отвечает. Он по-птичьи наклоняет голову набок и следит за Крэйгом. Злость сменяется на интерес. Да, не самый дружелюбный, но это уже победа.       — Твик, я думаю, что ты — один из самых удивительных людей в мире, — провод наушников щекочет кожу, но Крэйг этого не замечает. — И это — правда. Не то, что я спизданул тогда, окей? Я готов очень на многое ради тебя. Я плохо представляю, что буду делать без тебя. Я вообще… блядь… я правда не знаю, мы всю жизнь вдвоём. Ты — мой самый близкий человек, знаешь, да? Я никому так не доверял, как тебе, и никогда не смогу довериться. У меня отвратительный характер, и выяснилось, что я превращаюсь в животное, когда выпью, и несу всякую пургу. Но, Бог ты мой, я готов отдать руку за то, чтобы вернуть тот день и промолчать. Просто промолчать. У меня нет такой возможности, Твик, но я правда хочу, чтобы ты дал мне шанс. Я не знаю, как мне его заслужить, правда, но я буду пытаться. Потому что я не готов тебя никуда отпускать, окей?       Он заканчивает и воцаряется пауза. Твик в наушниках, так что Беверли их разговора не слышала, но всё равно неловко. Его лицо не умеет краснеть, и он знает, что внешне это незаметно, но внутри Крэйг похож на горящий помидор. Твик похож на помидор и снаружи тоже.       — Долго репетировал? — всё же интересуется он, прервав неловкую паузу. — Папа помогал текст писать?       — Я импровизировал, — честно отвечает Крэйг. — Полёт души и фантазии. И типа… как это в фильмах говорят? Сердца?       — В фильмах так не говорят, — Твик не улыбается, но голос его заметно теплеет, а лицо всё такое же красное. — В фильмах берут пистолет и убивают противника.       — Мы об одних и тех же фильмах говорим? — интересуется Крэйг, позволяя себе короткую ухмылку.       — Не думаю. — ответ незамедлительный.       Твик больше не бордовый, а просто светло-розовый, но той ненависти, что горела в нём поначалу, уже нет. Максимум недоверия, но это Крэйг исправит. Со временем. Ему не хочется возвращаться к разговору, но это необходимо, чтобы расставить все точки над «i».       — Ты сможешь дать мне шанс?       Твик отворачивается от экрана, и за вопросом следует очередная минута молчания. Крэйга это никак не волнует: всё, чего он хочет — услышать положительный ответ.       — Не романтизируй. К тому же, я не знаю, — ни рыба, ни мясо, но вполне в духе Твика. — Я… если ты обещаешь, что больше никогда в жизни такого не скажешь — я подумаю.       — Я не просто обещаю — я клянусь, — Крэйг говорит со всей искренностью. — И в жизни больше к наркоте не притронусь! Только пожалуйста…       — Я подумаю! — Твик нервно перебивает его прежде, чем заканчивается фраза. — Но… ты можешь звонить мне через Беверли, если она не против, и я отвечу. Скоро день посещений, и мне разрешено будет увидеться с кем-нибудь, так что… если хочешь…       — Я приеду, — обещает Крэйг, чувствуя, как сердцу становится легко. — Сдохну, но приеду. — Это лишнее, — Твик фыркает. — Передаю телефон Беверли.       Крэйг хочет помешать, но понимает, что это будет слишком, так что просто кивает головой. Камера кочует по палате-комнате, и Крэйг видит лицо Беверли. Как на фотографиях, только более худое и узкое. Глаза у нее будто бы впали, а щёки ввалились.       — Ну что, помирились? — хотя бы голос такой же.       — Да, — отвечает Крэйг.       А потом говорит что-то про то, что села батарея, и отключается. Долго смотрит на своё отражение в тёмном экране. Сердце бьётся так, что хочется пойти ему навстречу и прыгать на месте, но Крэйг Такер этого не делает. Крэйг Такер садится на стул у кухонного стола и позволяет себе разреветься, как долбанная девчонка.