Сердце должно звучать

      Впервые Беверли Марш попробовала наркотики, когда ей еще не исполнилось пятнадцати. Мать давала деньги на всякую девчачью лабуду вроде туши для ресниц или бронзера. Беверли не пользовалась тушью и понятия не имела, что такое бронзер. Она тратила деньги на сигареты, на алкогольные коктейли в бутылках с высокими горлышками и иногда на чипсы с шоколадным молоком. Беверли росла сообразительным ребенком, пусть и немного испорченным. Позже, когда в лицо ей светили фонариком, а выход наружу преграждала высокая железная дверь и огромное толстое окно во всю стену, она заявила, что во всем виновата мать и ее неправильное воспитание. Отца она не упомянула — он умер, когда Беверли исполнилось три с половиной года. Тогда мама сказала, что его на небо забрал дядя с крыльями, пятью годами позже — что папу сбила машина. О том, что отец сдох, наколовшись по уши хреновым героином, Беверли узнала гораздо позже. «Мой отец — решето со взрывной начинкой» — говорила она продавцам, всовывая им в руку хрустящие долларовые бумажки. Получала свою бутылку с высоким горлышком и отправлялась на поиски приключений.       Первое приключение настигло ее в вонючем переулке. Там пахло мочой, кровью и гнилью. Запивая вонь коктейлем, Беверли озиралась по сторонам. Ступала она осторожно, стараясь не вляпаться в чье-нибудь дерьмо, в дохлую крысу или в стадо тараканов. Тараканы тут жили большие, размером с указательный палец, и усы у них были длиннее, чем у ее отца-решета в расцвет бурной подростковой молодости. В сумочке лежала открытая, но не законченная пачка печенья, маленький пакет шоколадного молока, самые дешевые сигареты и зажигалка с колесиком (кнопочные, хотя и были удобнее, стоили дороже — такого транжирства Беверли в тринадцать лет себе позволить не могла). Еще там лежал маленький перцовый баллончик и старый, но очень острый штопор. Беверли жила в неблагополучном районе, а путешествовать ходила в еще более неблагополучные.       — Привет, детка, — из типично девчачьих раздумий ее вырвал скрипучий голос. Такой, будто кто-то неумело водил смычком по ста-арой скрипке. — Не хочешь показать мне сиськи?       Беверли, на тот момент счастливая обладательница дай бог первого размера, фыркнула и показала обладателю голоса палец, параллельно с интересом его изучая. Бояться ей было нечего, потому что в сумке лежал перцовый баллончик. По крайней мере, тогда она так считала. Нежданный собеседник оказался жирным коротышкой, подстриженным под раннюю версию Брэдда Питта, что совсем ему не шло. Щеки у него были покрыты шрамами от оспы, а одежда выглядела так, будто ее сняли с кого-то минуту назад, не особо приглядываясь к размеру. Еще от толстяка несло мусоркой и дешевыми булками.       Палец Беверли его разозлил, так что он вперевалочку приблизился к ней, зло сощурившись. Беверли отступила, все еще не чувствуя страха, и опустила руку в сумку. Сначала под руку попалось печенье, потом — шоколадное молоко. Незнакомец сделал еще шаг вперед, Беверли — назад. Потихоньку ее захватывала паника. Она огляделась вокруг, продолжая рыться в сумке: в переулке не было никого кроме нее, Скрипучего Голоса и жирных усатых тараканов. В руку ей упала смятая пачка сигарет, сразу после — зажигалка и пакетик мятной жвачки, про которую она и думать забыла. Баллончика не было, и Беверли тихо выругалась, отступая еще на шаг.       — Кис-кис-кис, — он улыбнулся, растягивая щеки в улыбке, и оспенные вмятины съежились. — Иди ко мне, конфетка.       Скрипучий Голос наклонился и попытался схватить ее за плечи. Беверли сначала подалась, а потом, вспомнив указания матери, пнула мистера любителя-маленьких-девочек прямо в пах. Тот взвыл — ноги у Беверли были сильные, несмотря на обманчивую хрупкость — и закачался на месте, схватившись за поврежденное место одной рукой. Второй он все еще крепко цеплялся за футболку Беверли. Та же все продолжала копаться в вещах, с трудом справляясь с подступающей паникой.       — Ах ты маленькая грязная сука! — рявкнул он, спустя десять секунд воя, и дернул Беверли на себя. — Я тебе пизду пополам разрежу, поняла, тварь? Поняла?       — Поняла. — вежливо откликнулась Беверли и пырнула его штопором в бок. А потом еще раз. И еще… толстяк взвыл снова, на этот раз куда громче, впился в бок рукой и медленно сполз вниз.       На его рев сбежались чумазые, похожие на маленьких Пятниц дети. Они окружили переулок с двух сторон и пялились на «место пра-ашествия», как десятью минутами позже окровавленный переулок охарактеризует жирный и явно немного пьяный коп. Беверли смотрела на то, как сквозь толстые пальцы Скрипучего Голоса стекает кровь, и сжимала в руке грязный штопор. Потом она в тишине, сопровождаемая взглядами Пятниц, прошествовала к мусорке, выкинула туда сигареты и пустую бутылку, которую выронила при попытке вырваться, а потом подняла вновь. Зажигалку она оставила. Потом Беверли достала из сумки телефон и позвонила в полицию, все не отпуская штопор из рук.       В участке ее мусолили недолго. Там же Беверли сослалась на плохое воспитание и сложное детство, хотя необходимости в этом не было — словам про домогательства все поверили с легкостью. К тому же, толстяк уже числился в базе и был быстро опознан по отпечаткам пальцев. Конечно, слово «опознан» не подходило — толстяк был жив, — но Беверли очень нравилось его использовать. Приключение Номер Один ее не сильно впечатлило.       Куда более захватывающим стало Приключение Номер Два. Оно началось с того, что в четырнадцать лет Беверли просочилась в какой-то клуб по отфотошопленной фотографии паспорта и до утра танцевала там так, будто собиралась в скором времени умереть. Потом какой-то красавчик предложил ей выпить. Беверли выпила. Они поболтали за барной стойкой, а потом красавчик предложил полтинник за секс. Беверли вылила на него остатки Маргариты и пожаловалась на приставания огромному охраннику с недельной щетиной. Красавчика вывели, и Беверли была очень довольна собой.       В этом же клубе в женском туалете какие-то телки курили травку и предложили ей. Беверли взяла, но никакого особенного восторга не испытала — такой же эффект она могла получить от водки с апельсиновым соком, только куда дешевле. В общем, травка ей не понравилась, но на безрыбье… Месяцем позже Беверли познакомилась с высоким тощим старшеклассником. Он выглядел так, будто продавал наркоту, и в один из дождливых осенних дней она прямо у него и поинтересовалась. Он побледнел, но согласился — женская интуиция не подвела. Высокий тощий старшеклассник раздобыл ей крошечный пакетик, в котором покоились карманные деньги за три недели. Правда, переведенные в куда более интересную валюту.       ЛСД Беверли понравилось куда больше травки. ЛСД сажало ее на огромную лошадь и несло по полям, по лесам, по облакам… Беверли пришла к выводу, что ЛСД — это просто-капец-как-круто, когда во время очередного прихода ей удалось потрогать мышцы Криса Хэмсворта. По хорошим актерам с красивым телом Беверли начала тащиться, когда мать принесла отданные кем-то диски и поставила их в старый, порой шепелявивший телевизор. Телевизор плевался искрами при касании и иногда отключался, теряя связь с реальностью, но Беверли видела в нем себя, так что не имела ничего против.       Примерно в самый расцвет ее увлечения экспериментами с нелегальными в Америке веществами мать объявила, что нашла вторую по счету любовь всей своей жизни. Беверли, тогда остро переживающая дефицит веселья, хмуро поинтересовалась, не похожа ли вторая любовь на первую (первой, как известно, стал папаша-героинщик). Мама заявила, что ее избранник — человек приличный и обеспеченный. В отличие от первого. Беверли пожала плечами и попросила десять баксов. В тот вечер они достались ей без всяких проблем.       Мать и папаша номер два — крупный, но добродушный бородач, владеющий своей небольшой риелторской конторкой — съехались, когда девочке только стукнуло пятнадцать, и поженились через полгода. Еще через месяц переехали, потому что мать Беверли забеременела, а большой семье, как известно, необходимо пространство.       К тому времени приближалось Третье Приключение. Беверли сменила ЛСД на кокаин, оказавшись счастливой обладательницей зависимости и хламидий, подцепленных, видимо, во время очередного прихода в обществе прыщавых идиотов с крошечными письками и поплывшими от наркоты мозгами. С передозом ее увезли через неделю после того, как мать легла в больницу на сохранение плода. Рождение брата Беверли отметила в психушке, адреса и номера которой не помнила. Там она подружилась с девочкой, украшенной огромными угрями на лбу, и переспала с симпатичным боксером, который мечтал красиво уйти из жизни и выпил залпом бутылку чистой текилы, но вместо отдела психических расстройств угодил в токсикологию. Единственное, что ей нравилось в боксере — длинные ресницы. А еще с ним можно было нюхать в кабинке женского туалета, и это тоже было плюсом. Вернувшись домой, Беверли узнала, что брата назвали Майком.       На шестнадцатилетие счастливо выписанной Беверли мать вручила новую сумку и тест на наркоту в моче. Тест ничего не показал, потому что врать Беверли умела с рождения — печальные гены папаши номер один сыграли не самую полезную роль. С наркотиками она так и не завязала. В каком-то смысле потому, что легче было выдерживать многочасовые крики новорожденного, когда ты основательно накурился. Отказавшись от наркоты, Беверли, вполне возможно, задушила бы брата подушкой.       Месяц спустя мать нашла у нее в трусах пакетик травки. Вспоминать о том, как это вышло, было стыдно. Тогда ей устроили истерику, и мать со слезами на глазах спросила, что сделала не так. Беверли закатила глаза и сказала, что с ней все нормально, но травку лучше не выкидывать, и если мама не хочет отдавать обратно дочери — пусть скурит сама или продаст хиппарям. Тогда травка оказалась в унитазе, а мать сорвала голос от злости. Папаша номер два стоял и качал на руках мелкого. Засранец, наблюдавший за ссорой, даже орать перестал. Разинул беззубый рот и, Беверли могла поклясться, лыбился от уха до уха — даже соска выпала. Спустя неделю домашнего ареста, мама спросила Беверли, что с ней делать. Вновь отчаливать в психушку не хотелось, так что девочка пообещала, что приложит все усилия к тому, чтобы исправиться, и показала матери лечебный санаторий «Счастье в мелочах». Мать пожала плечами и сказала собирать чемоданы.