Сердце должно звучать

      Когда Кайл шёл сюда (и пришёл, разумеется, едва не угодив в установленный каким-то умником капкан — таково уж его везение), он ожидал увидеть Стэна буйствующего, пьяного, неадекватного. Какого угодно, но не совершенно спокойно курящего в лесную тишь. Причём, судя по глазам, трезвого. Глаза его (трезвые) побродили по грязной площадке, умело увернувшись от испускающих явное зловоние пьяных тел, и остановились на Кайле. Кайл остановился тоже, так и не спустив со спины рюкзак — он болтался на одной лямке и сбивал с мысли.       — Привет, — сказал Стэн и выдохнул колечко дыма, тут же, впрочем, исчезнувшее под влиянием расслабленного ветра. — Рад видеть.       Кайл поперхнулся словами, застрявшими в горле. В запое, значит. Рюкзак стукнул по бедру. С ответом он не нашёлся, уверенный, что по лицу при желании прочесть примерно половину всех эмоций можно безо всякого труда.       — Проходи что ли, — Стэн Марш не улыбался, но похлопал рукой по чьей-то куртке, заменяющей ему, видимо, походный коврик. — Присаживайся. У нас тут весело.       Кайл вновь обвёл взглядом скопище едва соображающих личностей. Тут были все: и печально известные на весь город маленькие группки наркоманов, под влиянием ситуации собравшиеся в одно тяжело гудящее стадо; и неформалы, ещё так низко не опустившиеся и потому раскуривающие один косяк на пятерых с каким-то отчаянным страхом в глазах (самому старшему Кайл не дал бы больше пятнадцати); и весело жужжащие хипари, не вооружённые ничем, кроме травки и застиранных футболок, согревающиеся, казалось, только теплотой всеобщей слаженности и стремления к цели. И, разумеется, возглавляли злостную разномастную стаю бомжи всех возрастов и видов. За короткий зрительный осмотр Кайл обнаружил как минимум шесть ничего не соображающих тел с одутловатыми лицами и синяками на красных шелушившихся руках. Его дернуло. Насчёт веселья он бы определённо поспорил.       — Вставай и пойдём отсюда, — сипло сказал Кайл вполголоса и решил, что никто его не услышал.       Приближаться к Стэну не хотелось, но пришлось — всяко лучше, чем повышать голос, чтобы быть услышанным в такой хотя и вялой, но суматохе. Он с неизменно презрительным выражением лица пересек поле боя, переступив по нужде через парочку совсем невменяемых. Благо, почти никакого интереса к нему не проявляли, только малолетние нефоры косились с совершенно детским страхом. Один из них поспешно сунул косяк за спину — Кайл только усмехнулся. На вид трусишке было лет тринадцать-четырнадцать.       Приблизившись к совсем по-хозяйски развалившемуся у бревна Стэну, Кайл, давясь рвотой, пихнул коленом кого-то, умудрившегося свалиться на него мешком. Стэн, проследив за этим, дернул губами, но больше никак не отреагировал. Кайл повторился, на этот раз чуть громче. Сведший брови Стэн определенно его услышал.       — Не будь занудой, — он закатил глаза и вновь призывно шлёпнул ладонью по пустому месту рядом. — Падай. Расслабься.       — Либо ты поднимаешь свою грязную задницу и мы сваливаем, — голос у Кайла дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Либо ты больше никогда, и я тебе обещаю, никогда и слова от меня не услышишь. Это понятно?       — Сам же страдать будешь, — Стэн пожал плечами, но с места не сдвинулся — выжидал. — Венди плакаться. И Кенни своему. Знаешь, кстати, что у них обоих общего?       Играть со Стэном никакого желания не было. Кайл прибежал, думая, что друг уже дай Бог что только при смерти, чувствуя себя собачонкой, устойчивой к любому тяжёлому ботинку хозяина, и при виде (пусть и относительно) мирного зрелища почувствовал себя откровенным идиотом. Он дал себе две с половиной секунды на то, чтобы вернуть рюкзак за спину на обе лямки, и развернулся, собираясь исчезнуть из сонно-наркотического царства навсегда:       — Я сказал. Больше добавить нечего.       И сделал первый шаг в сторону Южного Парка. Стэн немедленно возник рядом, и сигареты у него в руках больше не было. Кайл на него даже не взглянул, только почувствовал, как сердце окутывает облегчение. Говорить со Стэном не хотелось. Поначалу Кайл хотел врезать ему, вложить в кулак всё, что думает об их общении, но желание это куда-то испарилось. Возможно, под влиянием сонной лесной тишины.       — Кайл, — Стэн впервые открыл рот, когда позади осталось уже около четверти мили. — Я хотел, чтобы ты пришёл, но не думал, что это произойдёт. Так что то, что я рад твоему приходу — это не шутка была.       — Во-первых, разговаривать с тобой я не собираюсь, — Кайл вжал голову в плечи, со стороны напоминая нахохлившуюся птицу. — Во-вторых, от тебя воняет. Так что вот всё, что сегодня произойдёт: я доведу тебя до дома, передам родителям (точнее было бы сказать «отдам на справедливое растерзание», но этого Кайл почему-то не произнёс), и лягу спать. Просплю часов десять, а когда проснусь, подумаю, заслуживаешь ли ты того, чтобы извиниться передо мной за всю херню. План ясен?       — Я хотел тебя разблокировать через полчаса после того, как взял в руки телефон, но к тому времени был уже здесь. А связи тут нет. Лес же, — Стэн явно решил его игнорировать, и Кайл пока не знал, устраивает его это или не совсем. — Так что я напился. И немного потерял счет времени.       — Картман сказал, что ты поехал головой, — Кайл не выдержал, продолжая разговор и злясь на Стэна за то, что тот не мог просто помолчать. — Так что я припёрся тебя спасать. Как идиот. А спасать, как оказалось, нужно было меня. От тебя.       — Картман склонен преувеличивать, — холодно отозвался Стэн. Под подошвами конверсов высохшая под летним солнцем листва хрустела, напоминая ломающийся позвоночник. — А ещё он тебе сказал, наверное, что я в тебя влюблён.       — Очень неожиданно, — с каждой фразой Кайл одновременно и злился, и успокаивался, пока не понимая, к чему больше лежит душа. Пока душа лежала к раздражению. — Если ты заявишь, что это не так, я тебе врежу, понял? Повзрослей, Стэнли Марш, и прекрати доставлять всем вокруг проблемы, ладно?       Стэн пнул кедом шишку. Она покатилась по склону вниз, всё ускоряясь, и в конце концов с глухим шлепком врезалась в дерево.       — Я много думал, когда не пил, — признался он наконец, не поднимая на Кайла взгляд. — И решил, что не заслуживаю того, чтобы произнести это вслух. Так что давай мы типа… забудем это, ладно? Будем дружить, всё как раньше. Пить вместе пиво, пиздить жвачку…       — Я сказал повзрослеть, Стэнли! — внезапная злость ударила по голове обухом с такой силой, что Кайлу пришлось резко затормозить. Рёв его спугнул с деревьев парочку особенно шустрых птиц. — А не делать кучу всякой херни, чтобы потом хлопнуть глазками и сказать «давай как раньше». Так не бывает, ясно? Нельзя просто что-то сделать так, чтобы не было последствий, мать твою. Ты меня, блять, ударил. Причём с такой ненавистью, будто я вырезал твою грёбаную семью!       Глаз на него Стэн так и не поднял. Пожал плечами и прошептал сухим листьям своё «прости» с такой горечью, что на секунду Кайлу стало его жаль. Правда, только на секунду.       — Я устал тебя спасать, Стэн, — успокоившись, Кайл продолжил путь через чащу, изредка раздвигая руками нависшие чересчур низко над тропинкой ветки. Для Стэна он их не придерживал, и тот перехватывал, старательно избегая случайных касаний. — Потому что я не долбанный Супермен. Я последний раз прибегаю тебе на помощь, хорошо? Я тебя очень люблю, иначе не могу — мы всю жизнь вместе, — но мозги у меня тоже есть. И я умею ими пользоваться.       — Не говори, пожалуйста, что любишь, — впервые за всю недолгую дорогу в голосе Стэна звучит просьба. Что там, он почти умоляет. — Это ранит.       — То есть тебе можно, а мне — нет? — бровь Кайла сама собой взлетает вверх, грозясь пробить кромку волос у лба. — И меня совсем ничего не ранит, да? Я же, блядь, железный.       — Мы любим друг друга в разных смыслах, — вопреки ожиданиям, обычно либо злой, либо ровный голос Марша на этот раз рвётся примерно на середине. — Да, я это признаю. Признаю, что вел себя по-скотски, Кайл, мне очень жаль. Но… довольно непросто вдруг оказаться тем, кого ты большую часть жизни терпеть не мог, понимаешь? Мне потребовалось два дня дешёвой водки, вони и чужой блевотины, чтобы это понять. Лучше всякой йоги, знаешь.       — Ты вернёшься к Венди? — Кайл скатывается с темы, как склизкий мячик, потому что не хочет говорить об этом. — Вы хорошая пара. Будет жаль, если так глупо расстанетесь.       — Ты издеваешься? — веселья в голосе Стэна нет никакого. — Хуёвая шутка, Брофловски.       — Знаю.       Кайлу тоже не особенно весело. Он хочет извиниться, но в последний момент меняет решение. Лес шуршит и успокаивает. Пару раз, может быть, три, Кайл замечает, как по толстому стволу вверх взлетает белка. Один раз они натыкаются на ежа — он смешно сидит у обочины, похожий на металлическую губку для посуды. Понемногу Кайлу становится стыдно за свои слова, но виду он не показывает. Идёт, спрятав руки в карманы, и ждёт, что Стэн заговорит первым.       — У тебя очень красивый профиль, — он не ошибается — Стэн действительно заговаривает. Не совсем так, как планировалось, так что Кайл внепланово покрывается румянцем. Такое Стэн говорит ему впервые. — Благородный. И уникальный. Я бы посоветовал тебе идти в модели, если бы не знал, что ты меня пошлёшь.       — Мне неловко это слушать, — Кайл не врёт, но утаивает одну занятную вещь: помимо неловкости в нём поселяется что-то, похожее на удовлетворение.       — Я просто говорю, — Кайл не смотрит в его сторону, но уверен: Стэн пожимает плечами. — Не потому, что хочу тебя завоевать или типа того. Ты прав, Кайл: я для тебя слишком… отвратительный. Не могу подобрать синонима, честно говоря, башка пустая, но и так смысл ясен. Прости, что действовал на нервы.       — Я не имел в виду, что ты отвратительный, Стэнли, — Кайл взмахивает рукой. Румянец сходит с щёк и вновь уступает место нудно зудящему раздражению. — И я не думаю, что ты отвратительный. К тому же всё, что сказал, я говорил на эмоциях, так что забудь об этом, окей? Я правда очень сильно к тебе привязан. Сильнее, чем стоило бы. По большей части поэтому я и злюсь. Потому что не могу просто… послать тебя, блин. Это бесит.       — Ты привязан ко мне больше, чем к Маккормику? — Кайл догадывался, что Стэн спросит, но почему-то не готовился к этому вопросу, и потому внутри него всё сжимается.       Отвечать не хочется, так что Кайл молчит, огибая по кругу очередную опушку. Стэн терпеливо ждёт, шагая с ним в ногу. Неприятный запах начинает растворяться в свежем сумеречном ветре, и Кайлу больше не приходится блокировать воздух, подступающий к ноздрям. Проходит пять или шесть минут — часов ни у кого из них нет. На вопрос Кайл так и не отвечает. Стэн, кажется, удовлетворяется его молчанием, потому что выражение лица теперь не такое покинутое.       — Что ты почувствовал, когда я тебя поцеловал?       Об этом вопросе Кайл даже не задумывался, так что щёки немедленно вспыхивают. На Стэна он не смотрит, упрямо сжимает губы и ускоряет шаг. В голове фрагментами всплывают кадры и ощущения, словно в 5D фильме. Он думает, есть ли смысл лгать, и решает, что нет. Они в любом случае всё уже обсудили.       — Я был рад, — он начинает медленно, боясь ляпнуть лишнего. Говорит отрывками, опять же, чтобы добавить речи сухости. Проявлять перед Маршем эмоции не хочется. — На секунду я подумал, что у нас всё будет хорошо. Подумал, что влюблён в тебя. Я хорошо запомнил то, что твои губы были сухими. Запомнил, как пахнут твои сигареты.       Стэн молчит, и прямо перед ними резво пробегает ещё одна, третья по счету белка. Кайл провожает её сухими, ничего не выражающими глазами. Говорят, когда выговариваешься, становится легче. Ему стало только тяжелее, и мысль эта висит на сердце липким грузом.       — Кайл, — Стэн обращается к нему по имени и немного замедляется, явно пытаясь привлечь внимание. Кайл с неохотой оборачивается, впрочем, немедленно об этом жалея. — Ты был бы рад, если бы я поцеловал тебя ещё раз?       Ответа ожидаемо не следует. Они продолжают путь в молчании, и Кайл всё старается успокоить себя и дрожь, то ли холодную, то ли вызванную словами Стэна. Был бы он рад? Разумеется, нет. В лицо ему едва не прилетает огромная ветка. Стэн хватает её рукой, и та останавливается в сантиметре от лица.       — Спасибо, — говорит Кайл.       Остаток пути они преодолевают в молчании, и всю дорогу Кайл думает о том, что врёт сам себе. Ложь самому себе — самая бессмысленная вещь на свете, тем не менее Стэн умудрялся упиваться ею шестнадцать лет. Дом Маршев встречает их осуждающей тишиной. Они останавливаются в тридцати метрах от калитки. Точнее, тормозит Стэн, а Кайл просто не видит смысла идти без него. Они стоят молча, обдуваемые ветром и взаимной неловкостью. А потом Кайл криво наклоняется и глухо шепчет Стэну на ухо, стараясь игнорировать двухдневный смрад.       — Нет.       А потом просит его разблокировать соцсети. Стэн кивает и отворачивается, плетётся к дому с очень уставшим лицом, на ходу вытягивая мобильник. Кайл разворачивается и идёт в другую сторону, тоже открывая Фейсбук. Заходит в диалог. Раздражающая красная надпись исчезла. Он несёт в потной от страха ладони телефон, не задумываясь, что тот легко может соскользнуть. В голове у него другое. Мама запекает мясо — Кайл чувствует резкий запах, когда заходит в дом. Айк смазано здоровается с ним, не отрывая взгляда от приставки, а рук — от джойстика. Кайл его игнорирует.       Он садится за компьютер и долго смотрит на аватарку Стэнли Марша. Он не онлайн, но Кайл знает про включённые уведомления. Полезная штука. Помедлив ещё немного, он щёлкает на диалог и застывает с поднятыми над клавиатурой руками. Вскоре пальцы опускаются вниз, начиная бегать по клавишам с профессиональной скоростью. Он отправляет сообщение, вырубает ноутбук и идёт спать. Кенни звонит ему три раза, но Кайл не слышит. Ему снится посланное сообщение.       «возможно, я соврал»       Буквы кружатся вокруг него, а потом появляется Стэн. Он плачет и предлагает Кайлу пистолет. А потом каркает ворон. Каркает всю оставшуюся часть сна, так что, не вытерпев, Кайл берёт у Стэна пушку и застреливается, почему-то не подумав о том, что мог бы просто прикончить ворона. Умирая, он видит, что Стэн поступает так же. Кайл просыпается в мокрой футболке и с пересохшим горлом. В полусне он добирается до кухни, залпом осушает два стакана воды подряд и оставшуюся часть ночи коротает без сновидений.

***

Сидя перед тускло сияющим монитором Баттерс пожалел, что на курсах первой помощи слушал, включив только половину внимательности. Сейчас толстая медсестра с пятном растаявшего шоколада на кармане халата оказалась бы очень полезной. Он вздохнул и откинулся на спинку стула, позволяя голове повиснуть в воздухе. Она тотчас закружилась — пришлось выпрямиться, но несколько секунд в расслабленном состоянии помогли отвлечься. Ненамного.       Щёлкая мышкой по сайтам, предварительно создавший «Инкогнито» окно в браузере Баттерс пришёл к выводу, что сеть — удивительная вещь. Удивительно опасная. Листая сайты, переходя с ссылки на ссылку, он узнал кучу интересных вещей. К примеру, о том, что лучший способ самоубийства — Набор Смертника, и что смертельное отравление гелием — нихрена не просто шутки. Его (какую-то его часть) позабавили судороги, которые настигают человека после смерти, и ту же самую часть заставили улыбнуться взрывающиеся трупы. Баттерс чувствовал себя разведчиком, тайно проникшим на запрещённую территорию (территорию Смерти, и Смерти с большой буквы), и умирал от страха, возбуждения и любопытства.       Ночами он почти не спал. Если и спал, то плохо, то и дело просыпаясь, чтобы сменить мокрую от пота футболку. Ему снились зло улыбающиеся полицейские, размахивающие почему-то не пистолетами, а огромными винтовками. Винтовки утыкались Баттерсу в грудь или задницу, а он орал от страха Смерти. Однажды ему приснилась тюрьма.       В детстве он случайно увидел фильм про огромного негра, несправедливо осуждённого за насилие и убийство. В том фильме главным героем был надсмотрщик. Он ходил по тюрьме, по длинным смердящим коридорам, борясь со зловонием и редкими выкриками. Один коридор — коридор Смертников — был Зелёной Милей. Зелёная Миля приснилась Баттерсу. Он шёл по ней, осуждённый за убийство, и огромный негр хохотал над ним. Смех разлетался по всей Зелёной Миле, а вместо надсмотрщика рядом с Баттерсом плыла по липкому каменному полу полностью слепленная из живых шевелящихся крыс фигура. Спустя вечность Баттерс добрался до места своей собственной казни, но вместо электрического стула на трибуне стояло кресло. То самое кресло. Крысы внезапно запищали и завертелись, превращая неясный силуэт в фигуру Стивена Стотча. Он стоял, глядя на Баттерса сверху вниз, и держал в руке ремень.       — Дай мне дёрнуть твоего удавчика, — его голос всё ещё напоминал крысиный писк, так же, как и лицо — животную морду. — Сынок, дай мне дёрнуть твоего удавчика.       Баттерс проснулся от собственного крика, первое время не понимая, что кричал он. Ему пришлось встать с мокрой кровати и дойти до ванной. Он долго держал лицо под струёй холодной воды, прежде чем перестал слышать в ушах собственное заходящееся в истерике сердце.       Ни о чём, кроме отца, думать он не мог. Иногда, закрывая глаза, он видел перед собой пулю, в которой отражалось лицо Стивена Стотча. Она рассекала воздух с тихим свистом, в котором чётко слышались слова осуждения. Всё остальное время в голове его роились мысли о том, как незаметно сделать то, что было необходимо.       Тогда же, когда Кайл отправляет Стэну сообщение на Фейсбуке, Баттерс сидит перед ноутбуком и читает статью о том, что будет с организмом, если ввести алкоголь внутривенно. От тяжёлой степени опьянения вплоть до летального исхода. Что же, его вполне устроит первый вариант. Баттерс понимает, что боязнь Смерти осталась в прошлом, когда аккуратно прощупывает собственную руку, пытаясь понять, как проще всего обнаружить вену. Примерно тогда же он понимает, что Голос исчез.       — Эй, — произносит он вполголоса, не отрывая пальцев от собственной кожи. — Ты оставил меня одного охренеть как вовремя.       Голос не отзывается. Баттерс вытягивает шею, словно стараясь разглядеть его силуэт, но, ожидаемо, терпит неудачу. Потерянность опускается на него тяжелым обухом, и минуту Баттерс просто пялится в стену, пытаясь понять, какого чёрта. И как много времени прошло с тех пор, как Голос его покинул. Ему приходится отпустить руку, чтобы освободить ладони для подсчёта дней, и он начинает не спеша загибать пальцы, шевеля губами в такт мыслям. Голос был с ним, когда мать испугалась шума — это точно. Голос был с ним, когда Баттерс чуть не проглотил оба блистера таблеток. Голос был с ним, когда… брови сами собой сдвигаются у переносицы, образуя неровную складку. В какой момент Голос исчез? Или нет…       Баттерс встаёт с компьютерного кресла и, полукругом огибая заднюю часть кровати, подходит к зеркалу. С жадностью вглядывается в отражение, будто пытаясь отыскать там, в глубине, ответы на все вопросы — зря. Из зеркала на него смотрит осунувшееся, явно больное лицо. Щёки впали, глаза розовые, с лопнувшими повсюду сосудами. Под глазами синяки, как у большой худой панды. Баттерс проводит пальцем по скуле, открывает рот и запихивает щёку между двумя челюстями. Прикусывает тонкую кожу изнутри, но боли не чувствует. Зрачки блестят.       — Ты никуда не уходил, — говорит Баттерс зеркалу, отпуская щёку. Губы его трогает обречённая улыбка, только усиливающая сходство с сумасшедшим. — Это я… это я ушёл.       Из сухих глаз выкатывается крошечная одинокая слезинка. Без всякого сожаления Баттерс смахивает её пальцем, не отводя взгляда от собственного отражения. Разумеется, он знает, что это не может быть правдой, но видит, чувствует, что отражение издевательски ему улыбается. Баттерс поднимает руку, чтобы разбить зеркало, и уже замахивается для удара, но в последний момент сдаётся. Кулак разжимается и безвольно падает вниз. Баттерс чувствует себя сломанной куклой. Той, что играет в кукольном театре под контролем того, кто дёргает за ниточки. Марионетка и кукловод. Баттерс знает, что он — марионетка, но понятия не имеет, кто кукловод.       От него больше ничего не зависит. Так же, как судьба отца. Всё уже давно решено, в плане нет изъяна. Ни одной осечки. Всё будет хорошо. Баттерс поднимает голову и неожиданно вспоминает Кенни. На мгновение ему становится стыдно, но чувство проходит, оставляя за собой только размытое, немного маслянистое пятно. Оно напоминает след, что остаётся на бумажном пакете от пирожного или пончика.       Отдаться раздумьям полностью Баттерс не успевает — раздаётся стук в дверь, и он едва успевает отпрыгнуть от злосчастного зеркала, упуская, сошла ли улыбка с лица его отражения тогда же, когда перестал улыбаться сам Баттерс.       В дверном проёме стоит отец.       Безжизненным взглядом Баттерс пялится в стену, сидя на кровати, пока Стивен Стотч пристраивается слишком рядом — от близости его тела Баттерса трясёт. Сегодня, он знает, не будет ни гнева, ни крика, ни избиений. Отец поворачивается и, склонив голову к плечу, пристально всматривается в сына. Баттерсу стоит титанических усилий не отвести взгляд.       — Мама сказала, ты ничего не ешь, — голос его звучал бы заботливо, не знай Баттерс, что кроется за напускной нежностью. — Это заметно. Выглядишь больным.       Баттерс поджимает губы, чтобы не спросить, какое ему дело. На глаза наворачиваются слёзы отвращения, когда отец трогает за подбородок, заставляя развернуться к себе. Ненависть ворочается внутри, как огромная кобра.       — В последнее время мне нездоровится, — шевелить губами, когда пальцы Стивена Стотча покоятся на нижней челюсти, сложно, но Баттерс заставляет себя. — Сэр.       — Это меня беспокоит, сынок, — он наконец убирает руку, позволяя сыну вздохнуть полной грудью, и поворачивает голову. — Тебе нужно показаться врачу, хорошо?       — Хорошо, сэр.       — Я ведь люблю тебя, Баттерс, ты знаешь это, милый?       Рука его находит бедро сына и по-хозяйски сжимает — Баттерс чувствует, как из желудка наверх поднимается блевотина. Не думать об этом. Не думать. Собраться и пережить. Скоро всё закончится. Тело раздирает мелкая дрожь, приходиться напрячься, чтобы не выдать волнение и не выпустить наружу слёзы. Глаза горят так же, как и кожа там, где его коснулся отец. Пожалуйста, пусть это побыстрее закончится.       — Знаю.       Он хрипит, с трудом выдавливая из себя слова, и пытается на блевануть. Проиграет борьбу с собственным телом — отец изобьёт его до полусмерти. Как уже бывало раньше. Тогда он две недели не ходил в школу, и Стивен Стотч говорил всем, что сынишка свалился с лестницы. Как иронично. Сраная лестница. Баттерс думает об этом, чтобы отвлечься, пока ладонь отца поднимается выше и выше.       — Пожалуйста, — Баттерс не говорит вслух, только шевелит губами, но отец всё равно замечает.       — Что ты говоришь? — он всматривается в лицо сына с внезапно обнаружившейся злостью. — Ты сказал что-то Баттерс?       — Нет, сэр, — первая слезинка, дёрнувшись, падает вниз — Баттерс проиграл войну с самим собой. — Я молчал.       Отец удовлетворённо кивает и возвращается к его телу. Баттерсу кажется, что его либо стошнит, либо настигнет истерика, но вместо этого всё существо захватывает злость. Она растекается в голове липкой лужей, и в этой луже Баттерс отражается с улыбкой на лице.       «Незачем ждать так долго, — думает он, изо всех сил стараясь игнорировать руку Стивена Стотча на поясе домашних штанов. — Я сделаю это как можно скорее.»       Мысленно он смеётся, и смех его полон ненависти и боли. Голос смеётся вместе с ним, и теперь они не разделены. Теперь они — одно целое. У них одна жизнь, одна цель и одна голова на двоих. Всё будет хорошо. Всё будет так, как должно быть.

***

Крэйг сорок минут играет с Твиком в парный Тетрис по сети. Телефон Твику отдали пару дней назад. Беверли спит, усталая и злая после терапии, так что они полностью наедине. Когда Твик выигрывает шестой раз подряд, Крэйг ругается себе под нос. Не со злости, разумеется, больше разочарованный тем, что с каждым поражением интерес к игре из него выветривается, как запах травки с балкона.       — Ты что, продал душу Богу Тетриса? — интересуется Крэйг, поднося микрофон наушников ближе ко рту. — У меня нет ни единого шанса.       — В санатории порой бывает скучно.       Твик пожимает плечами, а Крэйг чувствует едва заметный укол совести. Твик в одиночестве играл в долбанный Тетрис, хотя он мог позвонить. Впрочем, чего прошлое ворочить. Было и было, не плюс и не минус. Главное, что сейчас Крэйг собирается наверстать всё упущенное.       — Какого числа день посещений? — развивать тему дальше нет никакого смысла, так что Крэйг охотно пользуется тропой проигравшего. — Я приеду.       — Не уверен, но вроде бы… вроде бы первого июля? — Твик отзывается не сразу и как-то дёргано. Крэйга это не удивляет. — Я не… не знаю, хочу ли тебя видеть, но хочу, чтобы ты приехал! Кстати, хочу сказать, что сюда… сюда ужасно проблематично попасть без машины. Прости!       — Я в любом случае приеду, — бескомпромиссно заявляет Крэйг. — На автобусе велосипед привезу и своим ходом. Или, если повезет, напрошусь к твоим родителям в машину. Они ведь тоже будут.       — Конечно! — волнение в голосе Твика немного утихает, но эмоциональность никуда не девается. — Правда они тебя не очень любят… после… э…       — Я понял, — вежливо перебивает его Крэйг, не испытывая ни малейшего желания возвращаться к неприятным событиям прошлого. — Не продолжай. Думаю, с их антипатией я справляюсь. Всегда умел ладить с людьми.       Крэйг лжёт. Ладить с людьми, не прилагая к этому никаких усилий, ему не удавалось никогда. Его даже воспитательницы в детском садике ненавидели.       — Мне кажется, ты нравишься Беверли, — шёпот Твика резко выбивает его из воспоминаний. — Она… э… часами залипает в твой профиль на Фейсбуке, а ещё поставила на обои твою фотку, а ещё… твою мать! Это мерзко! Извини, вырвалось…       — Чё? — остолбенело переспрашивает Крэйг, успешно пропуская вторую часть речи мимо ушей. — Я нравлюсь Беверли? Ты ничего не путаешь? Типа там… Меня и Леонардо Ди блять Каприо? Или там… как его… кого-то, похожего на Леонардо Ди Каприо?       — Я серьёзно, — несмотря на всю проницательность, на этот раз прочитать эмоции Твика Крэйгу не удаётся. — Ты ей нравишься, Крэйг, и это точно не повод издеваться надо мной!       — Я над тобой не издеваюсь, извини, — помолчав секунд пять, чтобы успокоиться и переварить сообщение, Крэйг устало выдыхает в трубку. — Просто это жесть как неожиданно. И не очень вовремя. Блядь. Твик, ты можешь сделать так, чтобы она ни в коем случае мне этого не сказала? Бев крутая девчонка, ладно? Но мне вообще не до неё. Ей нужен кто-то более накаченный и менее я.       — Разумеется, я не могу сделать так, чтобы она тебе этого не сказала, Крэйг, — голос Твика звучит ядовито, так, будто кто-то объясняет человеку очевидное. — Я же не… не гипнотизё-ёр.       — Пиздец, — Крэйг кладёт телефон на стол и устало опускает веки, касаясь пальцами висков. — Ну почему я, боже мой? Вопрос риторический, Твик, я не верю в Бога.       Твик, судя по обиженной паузе уже открывший рот, замолкает. Крэйг усмехается, потому что его реакция милая, но быстро возвращается к проблеме. К маленькой, но борзой проблеме по имени Беверли Марш. Правда долго размышлять ему не удаётся — Твик кидает запрос на перевод звонка на видеосвязь, а потом шуршит чем-то в микрофон. Крэйг принимает запрос и смотрит на дрожащие Твико-пиксели, в ожидании изогнув бровь.       — Почему ты не хочешь… — Твик тормозит и смотрит на Крэйга круглыми влажными глазами, явно ожидая помощи. Крэйг на помощь не приходит из принципа, и тот набирает в лёгкие больше воздуха, чтобы закончить. Продолжение фразы льётся из него скороговоркой. — Почемутынехочешьвстречатьсясбеверли?       — Чувак, — от неожиданности Крэйг цепенеет и (едва ли не впервые в жизни) чувствует, как способность ясно выражать мысли покидает его бренное тело. Лишённый возможности выбора, Такер цепляется за первое, что приходит на ум. — Ты чё?       Собственная реплика не радует, но забрать слова обратно он не может, так что просто пялится на Твика такими же круглыми глазами. Тишина длится около минуты. Они просто смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Странно, но это успокаивает, так что Крэйг берёт себя в руки и, не дожидаясь ответа от явно менее собранного Твика, продолжает выражать удивление.       — Странно, что тебе приходится это объяснять, но она мне типа не нравится. Это аргумент?       Твик мотает головой, и Крэйг в отчаянии закатывает глаза, не понимая, какие эмоции испытывает от происходящего. Приходится продолжать, и он продолжает, пряча начинающее формироваться раздражение:       — Во-первых, я слишком мало её знаю. Во-вторых, она меня тоже, так что, я уверен, это очередной девчачий прикол. Называется гиперфиксация. Больше недели длиться не будет. Теперь достаточно убедительно?       Твик выжидающе молчит, отражая его поднятую бровь. На нём такая выразительность мимики выглядит странно, но неплохо. Оригинально, сказал бы Крэйг, дай ему кто право отойти от допроса. Подождав ещё немного и уверившись окончательно, что Твик решил вывернуть его наизнанку, Крэйг обречённо вздыхает:       — И ещё потому, что мне нравится кое-кто другой. Достаточно?       Выражение лица Твика в мгновение ока меняется с равнодушно-холодного на крайнюю степень волнующей все нутро заинтересованности:       — Кто? Ты обязан мне сказать! Я… твой… я твой лучший друг!       Крэйг (в который раз) закатывает глаза, смиряясь с неизбежным. В голове его стадии принятия сменяют друг друга со сверхкосмической скоростью:       — Давай я лучше перечислю всех, кто спал с Картманом, не помня, как это произошло? — бешеная карусель останавливается на торге.       — А нахуй пойти?       Именно так Крэйг узнаёт, что иногда Твик умеет быть очень ёмким.       — Ладно, — решив пропустить депрессию, мозг немедленно переходит к принятию. — Ты… э… имеешь право знать, наверное. Но я бы не хотел говорить об этом мобильному. К тому же, если проснётся Беверли, будет не очень приятно. Потому что она… э… она всё ещё в меня влюблена. Хотя я надеюсь, что нет. Так. Я скажу тебе… скажу, когда приеду, ладно? Выложу, как на духе. Духу. Твою мать.       Слова вновь отказываются цепляться друг за друга, образовывая связные предложения, и в голове будто бы кто-то поставил церковный колокол, прямо сейчас созывающий на обедню. Крэйг чувствует, как лёгкие и почки меняются местами. Сердце издевательски падает в пятки. Он взрослый умный человек, почти выпускник, он давным-давно прошёл времена случайных стояков и прыщей на подбородке. Так какого же хрена с ним творится?       Твик вновь сверлит его нечитаемым взглядом. Волосы, явно совсем недавно вымытые и абсолютно непричёсанные, блестят, отражая бледный свет экрана. Крэйг решает, что шестнадцать лет — прекрасный возраст для того, чтобы удариться в религию. Католицизм? Иудаизм? Буддизм? Сатанизм?       — Ладно, — раздаётся наконец в ответ. Сердце взлетает на свое законное место так резко, что Крэйг едва не давится воздухом. — Но это уже скоро. Готовься. А мне пора. Пока.       — Ага, — говорит Крэйг.       Твик прерывает звонок, оставляя его наедине с собственной тупостью.       — Пиздец, — говорит Крэйг собственному кофе. Кружка молчит, никак не сопротивляясь беседе, так что, подумав, он продолжает. — Пиздец. Пиздец. Пиздец. Мать твою. А потом делает слишком большой глоток, и кофе обжигает горло.