Сердце должно звучать

Кайл удивляется и немного злится, когда будит его не привычный уже разочарованный крик Айка «мать твою, опять всё просрали» из гостиной, а поставленная на рингтон ещё в далекий период детского помешательства песня Гаги. Хотя бы потому, что Айк ещё даже не встал, не говоря уже о том, чтобы ухватиться за приставку.       — Покер, блин, фейс, — говорит он мобильнику, быстро моргая, чтобы согнать остатки сна, и хватается за трубку, едва не забывая снять вызов. — Доброго раннего утречка.       — Блядь, Кайл, — орёт на него Стэн из трубки. — Ты говно бессовестное!       — Допустим, — Кайл зевает и отодвигает телефон подальше. — А это к чему?       А потом он просыпается окончательно и вспоминает сначала вчерашний разговор, а потом и собственное сообщение тоже. Желание ударить ладонью по лбу прошибает, как разряд тока, так что приходится застыть на месте, чтобы сдержаться. Ещё синяка на лице ему не хватало для пущего счастья, а учитывая, что день с самого утра складывается не самым приятным образом, Кайл приходит к выводу, что причинять себе физическую боль, компенсируя моральное унижение — идея так себе. В духе Стэна. А всё, что в духе Стэна, автоматически так себе, и это как минимум.       — Понял, — вздыхает он, предупреждая очередные крики, и очень устало сползает на в отчаянии скрипнувший стул. — Ну прости.       — Отличной идеей было сначала разбить мне сердце, потом признаться, блядь, в любви и вырубить все соцсети, да, Кайл? — яд из Стэна сочится густой болотной жижей, и Кайлу кажется, что при желании он может через экран достать себе липкую нитку. — Обязательно воспользуюсь этой сранью в следующий раз, мать твою!       — Слушай, чувак, что тебе опять не нравится? — Кайл в борьбе с усталостью трёт межбровье подушечкой указательного пальца, прилагая к этому все усилия и грозясь протереть кожу совсем. — Всё же нормально. Мы поговорили. Потом я передумал и написал… то, что написал, окей? Справедливости ради, ты мне за последний месяц вытрепал все нервы, так что имей совесть. Я тоже имею право на некоторую неопределённость.       — Я всё же придерживаюсь мнения, что тебе следовало сказать об этом лично, — голос на другом конце провода больше не звучал так, будто Стэн вот-вот решится на убийство, но раздражение никуда не пропало. Кайл поднял глаза в потолок — там прочно обосновались две жирные залетевшие с улицы мухи. — Я приду?       — Я только встал, — тот факт, что он благополучно проспал бы ещё пару часов, не реши Стэн в кои-то веки взять дело в свои руки, Кайл решил опустить. Что-то ему подсказывало, что это станет наилучшим решением. — У меня изо рта воняет и голова грязная.       — Переживу, — от того, насколько строгим звучал голос друга, Кайла внезапно пробрало на смех, и он фыркнул в ладонь, отодвинув телефон подальше от уха. — У тебя десять минут на гигиену, успеешь зубы почистить, я думаю. Ну. Я надеюсь. Ладно. Пожалуйста, хотя бы дверь входную не запирай, чувак, я всю ночь не спал из-за тебя.       — Так позвонить мог же, — Кайл пожал плечами (отчасти ещё и потому, что Стэн его не видит) и вновь устремил взгляд на мух. Те, усевшись на люстре, неспешно прогуливались по абажуру. — Прекрати драму устраивать, Стэнли.       — Я звонил двадцать три раза! — от крика на мгновение заложило уши, и Кайл зажмурился, от неожиданности едва не уронив телефон на пол. — Но ты не удосужился ответить ни на один.       — Я уже извинился, — Кайл почувствовал, как краснеет, отчасти от стыда за то, что заставил Стэна волноваться, отчасти потому, что такое внимание было ему приятно. Возможно, приятнее, чем должно было быть, и за это было стыдно тоже. Он решил перевести тему только потому, что так сгорать со стыда было менее неприятно. — Ты идти собираешься?       — Я кеды завязываю, — на смену злости в голос Стэна пришло что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Жди.       — Я в душ, — сказал Кайл и сбросил.       Живот скрутило так, что пришлось согнуться прямо на стуле: то ли из-за плохого предчувствия, то ли от голода — в конце концов, он даже не обедал нормально, а об ужине и говорить не стоило. Кайл, по природе и характеру скорее нейтральный реалист, после очень недолгих размышлений решил воспользоваться обезболивающим — вернее и менее травмоопасно для и так уже отчаянно хромавшей интуиции.       В душе он пробыл недолго, но, вернувшись (и внутренне порадовавшись тому, что додумался натянуть шорты и футболку ещё в ванной), обнаружил Стэна сидящим на компьютерном стуле — его компьютерном стуле — и рассматривающим мух — его мух.       — Привет, — мокрая футболка неприятно и холодно облегала лопатки. — Как дела?       — Нормально, — Стэн отлепил глаза от потолка и повернулся к нему вместе с по-стариковски застонавшим стулом. — А ты как?       Неловкость в воздухе, Кайл был в этом совершенно уверен, можно было прощупать, и он едва справился с желанием протянуть руку, чтобы убедиться в этом окончательно. Пробежался по Стэну быстрым взглядом: тот выглядел так, будто не спал не только эту ночь, но и как минимум десять предыдущих. И не ел до этого примерно месяц. Короче выглядел Стэн отвратительно, и Кайл с некоторым страхом нашёл в себе порыв немедленно ухватить его за руку и довести до кухни, чтобы Шейла там напичкала его всем тем, что как минимум на пятьдесят процентов состоит из жира. Он не знал, помогает ли жир в ситуации, когда синяки под глазами напоминают скорее остатки актерского грима, нежели чьё-то реальное лицо, но набрать килограмма три Стэну бы точно не помешало.       — Я тоже нормально, — выговорил он, с трудом выгоняя маму и её кулинарные шедевры из головы, и приблизился к стулу, нависая над Стэном, как рыжий пахнущий лавандой Иисус. — Я даже помыться успел. И зубы почистить.       — Понятно.       Обычно лаконичные «я-Стэнли-Марш-и-мне-насрать» ответы Кайлу не нравились, но сейчас он поймал себя на том, что откровенно рад неудавшейся беседе. Говорить не хотелось.       Стэн замолчал тоже, видимо, размышляя о том, каковы будут последствия всех его дальнейших действий (выражение его лица при этом никак не поменялось, только зрачки жутковато замерли прямо по центру, отчего весь облик приобрел вид странной и густо намазанной дезодорантом восковой фигуры). Решившись, он рывком наклонился вперёд, чтобы крепко ухватить Кайла за влажную ещё футболку и потянуть на себя. Тот, от неожиданности едва не свалившийся прямо в чужие объятья, поспешно шагнул вперёд, чтобы вернуть утерянный баланс, и оказался куда ближе, чем ему хотелось ещё минуту назад.       В комнате резко запахло чем-то горелым: то ли выедающей внутренности необратимостью, то ли маминой утренней стряпнёй. Ни то, ни другое Кайлу особенно не улыбалось. Аккуратно отведя руки от чужих плеч (на них пришлось опереться, чтобы остаться на ногах), Кайл поднял одну бровь. Этому его научил Джимми ещё в младшей школе — одно из немногих действительно полезных во взрослой жизни умений. Как минимум потому, что выглядело непередаваемо эпично.       — Я бы присел, — сказал он макушке Стэна (сам Стэн был безнадёжно погребён под ничтожно маленьким расстоянием, которое разделяло их лица, и разницей в росте между сидящим и стоящим). — Предпочитаю обсуждать взаимоотношения лицом к лицу. Вести беседу с человеком, который дышит в пупок — полный отстой.       — Я не хочу вести беседу, — дыхание Марша, во всё ещё сидящем положении успевшего обнять его за талию, грело мокрое пятно на футболке. — Мне надоели сраные беседы. Я хочу, чтобы все было норм.       — А я хочу, чтобы ты перестал вести себя по-детски, — добавить голосу строгости у Кайла не вышло, хотя бы потому, что в глубине души он был в восторге от положения, в котором оба они оказались, и чужие ладони ощущались на пояснице почти родными. — А ещё я хочу знать, что ты чувствуешь — на этот раз; на кой хрен ты припёрся ко мне домой с утра и должен ли я ждать очередного скандала.       Разговаривая, Кайл отчаянно боролся с желанием запустить ладонь в чужие взлохмаченные волосы.       — А у нас тут типа викторина? — Стэн улыбнулся половиной лица, наконец отстранившись от его тела ровно настолько, чтобы поднять голову вверх. Теперь Кайл смотрел ему в лицо — да, — но всё ещё сверху вниз. — А призы будут?       — Возможно, — вдаваться в подробности Кайл не собирался — много чести. — Так ты участвуешь? Ответы принимаются в любом порядке.       — Что насчёт звонка другу? — вторая половина рта приняла эстафету, и теперь измученно-ссохшееся лицо Стэна излучало какую-то почти героиновую радость. — Я сам не справлюсь.       — Справишься. Иначе никаких призов.       Кайл понял, что проигрывает самому себе, когда, не удержавшись, опустил-таки сухую ладонь на чужую макушку, пальцами перебирая не первой свежести пряди. Просто потому, что так, наверное, было правильно. Так же правильно, как и то, что он ответил на поцелуй. Как его долбанный марафон в пучину всех смертных грехов разом. И как то тупое сообщение.       — Хорошо.       Стэн подставлялся его ладони, как огромный довольный кот, не хватало только счастливого утробного урчания. Голос его, обычно резкий, теперь напоминал равномерное успокаивающее жужжание, и Кайлу приходилось порой брать себя в руки, чтобы впитывать в себя все его слова, а не фокусироваться только на самом голосе.       — Я припёрся к тебе домой, потому что хотел понять, что ты имел в виду, потому что для меня это важно, потому что я очень сильно боюсь опять с тобой поссориться, потому что ты офигенный, потому что я хотел тебя увидеть. И тебе не стоит ждать скандала, думаю, расслабь булки и прости за ту прошлую хрень, чувак, честно, не знаю, что на меня нашло тогда.       Кайл откровенно наслаждался его словами. Они были как журчание воды, как треск костра, как сраный концерт кемов на выкрученной вниз громкости. Видеть Стэна таким было странно и приятно одновременно. С одной стороны казалось, что ему просто сменили батарейки. С другой стороны Кайл догадывался, что батарейками для Стэна был не то что даже он сам, а просто возможность выплеснуть всё, что долгие годы хранилось внутри за всеми возможными замками. Должно быть, это приятно — хотя бы перед кем-то впервые за столько лет быть самим собой. Стэн говорил, не останавливаясь, и Кайл слушал.       — Я не знаю, что чувствую, — щека Стэна прижалась к его животу, прошлась туда-сюда двухдневной щетиной, чуть задевающей кожу даже через ткань. — Но знаю, что это что-то странное. Блядь, я же не просто так бегал от тебя. Я злился… на себя, но думал, что на тебя, хотя это было полной тупостью. Не знаю. Я даже на Венди злился, хотя она вообще самый крайний в этой истории. Виновата в том, что её бывший — полный осел. Отстойная роль в какой угодно истории, не думаешь? Короче, без понятия, что я чувствую, но знаю одно: я очень хочу тебя любить. Думаю, что уже люблю, но хочу сказать это самому себе. И тебе тоже. Так, чтобы не было сомнений. А это охренеть как сложно, Кайл, веришь?       Кайл верил и кивнул утвердительно, зная, что Стэн кивка не увидит. Тот ответа и не ждал — замолчал и уткнулся в него лицом, так и сидя на стуле. Кайл подключил к перебиранию его волос вторую руку. Было спокойно. Зашуршал первый этаж: видимо потихоньку начиналось утро, всегда приносившее с собой мимолетные ссоры родителей друг с другом или с Айком, крики тоже Айка, то ли на родителей, то ли на приставку, то ли на что-угодно-ещё, и нескончаемый топот по лестнице. Вверх-вниз. Туда-сюда.       — Ты не обидишься, если я тебя поцелую? — голос Стэна вытащил его из умиротворенных мыслей. — Просто если…       — Я встречаюсь с Кенни, — перебил его Кайл, понимая, что говорить этого не хотелось совершенно. Оно выскользнуло само, подтолкнутое его сраными моральными принципами. В конце концов он должен был сказать. Он всё делает правильно, да? Сначала он порвёт с Кенни, потом он поговорит со Стэном. Так будет правильно. — Встречался. Мы… э… мы расстались.       Божья срань. Отличная работа, Кайл. Ещё один гвоздь в могилу твоей и так гниющей в канаве совести. Продолжай в том же духе: ещё немного, и сможешь продавать таблетки для похудения и курсы «найди себя».       — И нахера мне это знать? — брови Стэна поползли вверх, и Кайл животом почувствовал, как резко схлопывается романтика момента. Идиот, какой же идиот.       — Просто вырвалось, — он пожал плечами, изо всех сил стараясь не краснеть, и провёл по коже на голове Стэна ногтями. — Прости. Я тоже волнуюсь, Стэнли. Точно так же, как и ты.       — Не собираюсь больше с тобой разговаривать.       Ни понять, что Стэн имел в виду, ни, тем более, среагировать, Кайл не успел. Успел почувствовать только, что его снова тянут за футболку, и через мгновение — что падает вперёд, на этот раз не имея никакой возможности воспрепятствовать падению. Падать на Стэна было приятно. Кайл на мгновение почувствовал себя там, в прошлом, пусть и недавнем, но совершенно счастливым, лишённом всяких проблем-человеческого-характера.       Вдвойне приятно было знать, что Стэн поймает. Он и поймал — отклонился назад, улыбаясь, казалось, ещё шире, чем до этого (хотя куда больше), и обхватил Кайла поперёк туловища, так, что их лица оказались совсем рядом. Дыхание Стэна, табачно-мятное, смешанное с фруктовыми леденцами, приятно грело щёку, и Кайл задержал своё (скорее по инерции, нежели из сознательного побуждения), чувствуя себя героем плохо снятого сериала. Сериала, где сценарий писали кое-как и картонные герои жили своей картонной жизнью, не осознавая даже всей её прелести. Все они — одно большое клише.       Стэн дышал на него своими сигаретами и зубной пастой, и Кайл боялся шевельнуться, боялся спугнуть момент. Жизнь зачастую и есть одно огромное клише. Жизнь — скучный белый лист, где всё чёрно-белое, всё одинаковое, а герои в большинстве своём — полные сволочи. Пальцы Стэна крепче сжались на его талии, а зрачки расширились, будто Марш только что выкурил косяк своего усатого папаши. Кайл молчал, едва дыша, и не отводил от Стэна внимательного взгляда. Не отводил, и потому поцелуй не был неожиданным. Он был логичным. Стэн дал Кайлу время подумать — время отказаться, — но Кайл выбрал то, что выбрал, и теперь пожинал плоды.       Целоваться со Стэном вот так, в сложенном пополам состоянии, с мокрыми волосами и влажной, прилипшей к спине футболкой, было приятно. Приятно, потому что поцелуй со Стэном не мог быть неприятным по умолчанию. Всё, что идёт до, всё, что после — могло, разумеется, но сам поцелуй — никогда. Кайл не знал, влюблён ли он в Стэна так, как нужно быть влюблённым, но любовь — полная хрень, и это тоже всем известный факт.       Может ли кто-то сказать, как и кого нужно любить, чтобы быть счастливым? — вряд ли. Кайл и не задумывался об этом — ему нравился поцелуй, нравилось то, как дрожало внутри после каждого прикосновения, нравился сам Стэн, нравилась собственная готовность быть с ним. Это было приятно. Ни к кому ещё Кайл такого не испытывал. Не зная, что есть влюблённость, он был влюблён в Стэна и остался влюблён до сих пор — парадоксальность дружбы и необходимость её разрушения. Их отношения в статусе-кво с перспективой развития.       — Из-за тебя я голубой и тебе должно быть стыдно, Кайл, — Стэн разорвал поцелуй и вновь слабо улыбнулся, вглядываясь в лицо Кайла так пристально, словно там был спрятан пиратский клад. — Странно, что я пришёл к этому, тусуясь с бомжами и хиппи, которым отец когда-то загонял травку, но жизнь сама по себе охренительно странная, да? Прости, что вёл себя как мудак.       — Я подумаю, — Кайл улыбался, потому что не мог ничего с собой поделать. — Но ничего не обещаю.

***

То, что «тётя скончалась» Баттерс узнал, когда мать позвала его на кухню непривычно ровным голосом. Она вошла в комнату, когда он почти вплотную стоял перед зеркалом, рассматривая свои зрачки в стекле, и едва успел отскочить. Впрочем, она не заметила, глаза у неё были красные и опухшие, такие, будто кто-то капнул туда лимонный сок или уксус. Она попросила его спуститься вниз. Отказать ей Баттерс не мог — в этом доме от него никогда ничего не зависело.       Тётю Эмму он почти не знал. Слышал, что она была родной сестрой Стивена, что жила в Канзасе, что по глупости вышла замуж, по глупости развелась и иногда приезжала к ним на новогодние праздники. Образ её в голове был смутным, расплывчатым (впрочем, в последнее время в голове у него мало что оставалось чётким), и потому никаких эмоций по поводу её безвременной и совершенно неожиданной кончины он не испытывал. Сделал вид, что ему жаль — «да, жертва аварии — ужасно», — но ничего больше не предпринял. Гнева отца он не боялся. Ему было всё равно.       Впрочем, судя по выражению лица отца, он тоже не сильно тосковал по сестре. Сидел в своем сраном кресле и пялился в одну точку, как наркоман. Смотреть на него Баттерс боялся.       На похороны в Канзас они отправились все втроём два дня спустя. Машина трясла Баттерса и его скудный обед так, что два раза отцу пришлось останавливаться у заправки, чтобы дать сыну прийти в себя в туалете, воняющем недельным ссаньём и дерьмом, въевшимся в облезлые стены. Странно, но он не не злился, когда Баттерс просил его затормозить. Просто молчал и слушался — ни криков, ни ругательств, ни дерьма, что выливалось изо рта Стивена Стотча с завидной регулярностью. Стоя в очередной раз у грязного писсуара с отбитыми краями, Баттерс совершенно искренне поблагодарил тётю Эмму за безвременную кончину.       Похороны были отвратительными. В церкви воняло свечами и затхлым деревом, гроб и тётя Эмма, накрытая какой-то шёлковой тряпкой, стали главной достопримечательностью вечера. На кладбище ему понравилось больше. Там (в отличие от церкви и заунывной прощальной молитвы) было тихо и прохладно, несмотря на разгар лета. Впервые за долгое время Баттерс почувствовал себя в пусть и не совсем полном, но спокойствии. Здесь он был с теми, кто никогда уже никому не причинит вреда.       «Возможно я даже когда-нибудь навещу отца на его могиле» — пронеслось у него в голове.       Впрочем, мысль эту он отбросил почти сразу: добровольно согласиться на встречу со Стивеном Стотчем может только идиот. А Баттерс не идиот — вовсе нет — он сумасшедший, но ведь это не одно и то же.       Когда тётя Эмма оказалась счастливо и безвозвратно погребённой под толстым слоем сухой летней земли, из глаз Стивена Стотча не пролилось ни слезинки. С каменным лицом он стоял во время заунывной речи очередного священнослужителя, и с каменным же лицом спустя полчаса щёлкнул ручкой автомобиля. Складывалось ощущение, что мышцы на его лице парализовало. Баттерса, впрочем, это более чем устраивало: если с отцом творится что-то странное, скорее всего, орать он не станет — простая основанная на опыте дедукция.       Сидя на заднем сидении, он скосил глаза, чтобы посмотреть на Линду — та, в отличие от мужа, плакала. Плакала молча, без ненужной истерики, без крика и сорванного дыхания — так, как принято было плакать у них в семье, чтобы не раздражать отца. Отца злили слезы. Баттерс откинулся на обтянутую искусственной кожей спинку сиденья, задумавшись о том, что отдал бы всё на свете только ради того, чтобы заставить Стивена Стотча плакать. Не плакать, нет — Баттерс улыбнулся уголком губ, следя, впрочем, чтобы в их охваченной горем машине никто не заметил его неуместного веселья, — рыдать от боли. Он бы заставил отца задыхаться от собственных слёз. На коленях молить о прощении.       Возвращались дольше — вечерние пробки давали о себе знать. Банкет они пропустили, и Баттерс мог этому только радоваться — есть не хотелось, и это не удивляло. Он устал думать о том, что творится на физической стороне организма, зная, что внутри сыпется, как хреново сделанный куличик из песка. Ему не нужно было чувствовать непрекращающуюся тошноту и усталость, чтобы понимать, что все хуёво, но тело почему-то не переставало напоминать о себе. Порой (почти всегда) ему хотелось стать роботом: обзавестись металлическим каркасом и дырой вместо мозгов. От мозгов все его проблемы — все его сумасшествие, — так почему бы не вырезать их, как доброкачественную опухоль, как сраный аппендикс?       Баттерс не думал о тёте Эмме, когда они вошли в дом. Дом встретил их тусклым запахом картофельной запеканки, темнотой и тишиной — самыми приятными для Баттерса вещами.       — Ты голоден? — он стягивал с ноги второй кроссовок, когда мать выросла перед ним, будто огромный грустный дождевик.       Баттерс покосился на дверной проём, отделявший кухню от коридора. Отец сидел за столом и молчал. Телевизор не играл. Газеты тоже не было. Баттерс качнул головой из стороны в сторону — голоден он не был. Проходя мимо кухни, чтобы добраться до лестницы, он краем глаза выхватил из смазанного кадра стоящий на столе стакан. Отец пил — пил впервые за десять лет. Возможно, он даже любил тётю Эмму. Баттерс думал об этом, преодолевая ступеньку за ступенькой и пытаясь игнорировать боль слева в грудной клетке. Способен ли отец на любовь? — возможно. Возможно, тёте Эмме просто повезло больше, чем Линде и Баттерсу. В конце концов, такое случается.       Он открыл шкаф, взглядом немедленно застревая в бесконечно глубокой дыре. Шкаф можно было сравнить с заколдованной сумкой Гермионы Грейнджер — он хранил в себе все тайны Баттерса, все его воспоминания, всё самое дорогое. А ещё всякий хлам. Впрочем, сейчас хлам Баттерсу нужен не был — сейчас ему нужны были воспоминания.       Он прозанимался бейсболом два месяца. Занимался, пока не сломал запястье, и мать забрала его из секции, наорав на тренера. Баттерс не был сильно против — бейсбол ему не нравился, впрочем, как и любой спорт, — но было стыдно перед тренером. Тот вряд ли был виноват в том, что двенадцатилетний лоб умудрился сломать себе руку, неудачно замахнувшись. Что же, бывает всякое, и бейсбол был. Был и прошёл. Зато осталась кожаная перчатка и бита. Баттерсу потребовалось несколько минут, чтобы выкопать биту из нечеловеческих завалов. Он подержал её в руках. Потом ухватил за ручку и замахнулся. Бита со свистом рассекла воздух.       Заболела голова. Заболела так сильно, что Баттерс скривился от боли и, уронив биту на ковёр, ухватился ладонями за виски, отчаянно борясь с ощущением того, что кто-то уронил ему на голову стокилограммовый кусок железа. Затылок раскалывался.       — Всё хорошо, — простонал он шёпотом, едва шевеля внезапно закоченевшими губами. — Всё в порядке.       Хотелось разбить о голову о стену, так, чтобы мозги потекли по обоям. Возможно, это поможет ему. Возможно, так люди справляются с мигренью. Нет. Люди пьют таблетки. Простое обезболивающее или рецептурное — зависит от тяжести мигрени. Мигрень Баттерса нельзя было назвать иначе, как пыткой, так что помог бы ему, пожалуй, только кокаин. Баттерс подумал о кокаине, и голову скрутило с новой силой. Думать ему, очевидно, больше не стоило.       Пришлось спуститься на кухню, едва соображая из-за давящей на мозги боли, и налить в стакан холодного апельсинового сока. Сок издал булькающий звук, и звук этот разросся у него в голове до того, с которым извергается сраный вулкан. Причём в непосредственной близости от Баттерса. Подняв стакан, показавшийся ему непосильной ношей, Баттерс скосил взгляд на отца — тот сидел спиной к нему (и к холодильнику), но бутылку с виски было хорошо видно даже с такого ракурса. Баттерс опрокинул сок в горло, осушая стакан почти залпом, и подумал о том, что такой шанс вряд ли представится снова — сестёр у отца больше не было. Голова затрещала с новой силой, и ему пришлось опереться на столешницу, чтобы не упасть.       В комнате он провёл почти всё время до ночи, сидя на кровати и пялясь в стену. Впрочем, Баттерсу стена стеной не казалась. Он был уверен, что спит, и картинки, прыгающие по стене — миллионы смешных чёрных силуэтов, хохочущих над ним и его нерешительностью, — были для него очередным кошмарным сном. Со стороны он напоминал человека, впадшего в глубокий транс: под полузакрытыми веками бегали зрачки, но лицо оставалось каменным и мертвенно бледным. Смотри на него кто с достаточного расстояния, подумал бы, что Баттерс либо наркоман, либо зомби, проходящий этап превращения.       В три часа ночи (утра, если на то пошло, но время — последнее, на что Баттерсу было хоть немного не наплевать) из живой комы его вырвал тихий, но отлично возвращающий к жизни звук будильника. Баттерс вздрогнул от испуга и затрясся, сам не понимая, отчего появилась дрожь. Он вырубил телефон спустя две секунды, но живот сжимало от страха, что отец тоже услышал. Услышал, проснулся и теперь направляется к сыну, чтобы проверить, какого чёрта ему понадобилось в такое время. Баттерс замер, едва дыша, почти в истерике ожидая, что прямо сейчас откроется дверь, рисуя на освещённом треугольном пятачке высокий и злой силуэт. В ожидании прошло минуты три.       Спазмы в животе потихоньку сходили на нет, и Баттерс решил уже, что всё это — очередной подарок его состояния, но тут в коридоре отчётливо раздался скрип — такой, какой обычно издает ступенька на лестнице. Паника вернулась, только теперь куда более сильная. Баттерс почувствовал, как закружилась всё ещё ноющая голова, и до боли вцепился ногтями в колени, замирая в мучительном ожидании. Время превратилось в густой жирный крем. Не двигаясь, Баттерс прождал минут пять. Скрип больше не повторялся.       Он расслабил пальцы, чувствуя, как к следам-полумесяцам от ногтей приливает боль, и бесшумно поднялся с кровати, обводя комнату не совсем чистым взглядом. Голова всё ещё болела, и потому каждое движение ею отдавалась тупым гундежом где-то в районе то ли шеи, то ли затылка. Обращать на это внимание у него не было ни сил, ни времени, и потому, доковыляв до тумбочки, он извлёк оттуда баночку с обезболивающим и дрожащей рукой вытряс оттуда три таблетки. Подумав, добавил ещё одну — затылок раскалывался.       Закончив с лекарством, он поднял взгляд на часы. Циферблат в темноте был почти неразличим, и потому пришлось напрячь глаза, чтобы разглядеть хоть что-то. Длинная минутная стрелка замерла концом вниз, и Баттерс решил, что с момента его пробуждения прошло примерно полчаса. Что ж, в ожидании он провёл больше времени, чем показалось сначала. Впрочем, это было неважно — когда собираешься спустить отца с лестницы, полчаса ничего не решают.       Баттерс подошёл к шкафу и открыл дверцу. Пахнуло нафталином и протухшей шерстью. Он постоял немного, всматриваясь в прохладную темноту своего хранилища, словно решая для себя что-то окончательно. На раздумья ушло гораздо меньше времени, чем на необоснованную панику. В конце концов Баттерс закрыл шкаф. Довёл дверцу рукой до самого конца, до смерти боясь, что при закрытии та издаст звук громче положенного, но всё обошлось. Он отступил на шаг и наклонился, сощурившись, в темноте слепо шаря руками по ковру в поисках упавшей туда биты. Та нашлась дальше от шкафа, чем ему казалось, и её холодная круглая рукоять скользнула в ладонь так неожиданно, что Баттерс едва не вскрикнул. Поборов секундный страх, он сжал биту крепче и поднял, сам тоже вставая с ковра. Тяжесть биты должна была испугать его, но, напротив, успокоила. Вооружённым Баттерс чувствовал себя немного увереннее.       Тишина и темнота плясали вокруг, как злые хохочущие чертята. Превращаясь в крошечных мерзких гусениц они лезли к нему в мозги через ноздри и ушные отверстия, просачивались через кожные поры и глазницы. Они были даже во рту — Баттерс нёбом чувствовал их привкус: сладковато-мерзкий, как сгнившее яблоко или ослиный навоз. Ему хотелось задержать дыхание, чтобы у них было меньше шансов проникнуть внутрь него и завладеть его мозгом, но он не мог не дышать слишком долго. От идеи пришлось отказаться. Продолжая молчаливо сопротивляться визжащему страху, Баттерс приблизился к двери. Ручка издевательски пялилась на него из темноты. Нажатие на неё означало решимость. Баттерс не был решительным. Страх извивался в нём, заменяя собой извилины, закупоривая череп.       Внезапно он понял, что не хочет выходить в темноту. В голове эхом пронесся строгий голос Стивена Стотча. Что это ты задумал, маленький паршивец?       — Размозжить твою тупую башку, вот что я задумал, — прошептал Баттерс двери, сдвигая к переносице светлые брови.       В черепе с гулким стуком перекатывались мысли. Бум. Отец наверняка захочет отлить. Он выйдет в коридор и увидит сына с битой. Наверняка у него будет куча вопросов. Бум. Что, если полиция не поверит ему? Его ведь посадят. Они найдут улики и посадят его. Баттерс сдохнет в тюрьме, как крыса. Бум. Что это ты задумал, мелкий паршивец? Бум. Бум. БУМ.       Чувствуя, как дрожит ладонь, Баттерс медленно надавил на ручку. Та поддалась без малейшего скрипа, так мягко, словно её только что смазали. Он сжал биту ещё крепче. Маленький Паршивец сегодня испортит всю твою жалкую жизнь, Большой Урод.       Уже переступая порог, Баттерс вспомнил, что не дал матери снотворное. Сердце забилось сильнее, и он почувствовал тугой ком где-то между животом и грудью. Он не сможет сделать все настолько тихо, верно? На глаза навернулись слёзы: все катилось к черту. Баттерсу захотелось отвесить себе пощёчину.       И вдруг к нему пришла Мысль. Он улыбнулся ей так широко, что почувствовал, как немеют щёки.       Он тихо вернулся в комнату и потянул за собой дверь. Та закрылась так же бесшумно, как и открывалась. Свет включать Баттерс не стал и на этот раз — в комнате, где прожил всю жизнь, он ориентировался достаточно хорошо, чтобы обходиться только ощущениями. Он аккуратно опустил биту на ковёр и вслепую сделал три шага к тумбочке. Ящики скрипели, он знал об этом, и потому, нашарив нужный рукой, открывал его настолько медленно, насколько это было возможно. Ящик выезжал нехотя и чересчур шумно, но паника полностью прошла. Прошла, потому что Баттерс был занят мольбами о том, чтобы всё было именно так, как ему казалось. А все должно было быть так.       Линда Стотч никогда не была особенно спокойной. Баттерс помнил, что она просидела всю ночь в слезах, когда умер его первый хомяк. Он до сих пор не был уверен, сам ли хомяк выбрался из клетки и наелся стирального порошка, или ему помог отец, но факт оставался фактом: хомяк умер, и это повергло мать в глубокую депрессию. Теперь же она похоронила сестру мужа, и представить, что после смогла спокойно уснуть, даже учитывая, что в ночь после смерти бодрствовала тоже, Баттерс не мог. Похороны могут быть травмирующими. Особенно для таких людей, как Линда.       Разумеется, он мог и ошибаться. Разумеется, похороны — это уже завершающая ступень, этап, приносящий облегчение. Но Баттерс знал свою мать. А ещё иногда ему везло.       Он облегчённо выдохнул через ноздри, нашарив наконец в ящике нужный гремящий пузырек — крошечная прозрачная баночка, такая же, как все те, в которых выдаются рецептурные лекарства. Баттерс вынул таблетки со всей осторожностью, следя, чтобы те сильно не шумели. Потом вытряс оттуда два маленьких белых кружочка. Подумав, добавил третий. Свое снотворное и дозы, необходимые для разных целей, он знал хорошо. Во всяком случае, оно было достаточно сильным, чтобы Линда спокойно проспала до утра. Мёртвым сном.       Он скажет полиции, что дал матери снотворное, чтобы успокоить её. Он действительно даст ей таблетку — только одну, а остальные растворит в воде. Нальёт мало, чтобы она выпила всё, когда будет запивать снотворное. А если заметит горечь, то подумает, что виновата таблетка. Баттерс больше не чувствовал себя сумасшедшим. Голова его была кристально чистой, а мысли, казалось, ускорились в сотни раз. Руки больше не дрожали.       Спускаясь по лестнице, он молился на то, что Линда Стотч будет на кухне. Ступенька за ступенькой он шагал, прокручивая в голове варианты того, что будет делать, если её там не окажется. Ничего. Он не станет делать ничего. Вернётся в комнату и ляжет спать. Возможно, выпьет те три таблетки, что сжимал сейчас в потной ладони. Или сейчас, или никогда.       Мать была на кухне — он увидел её примерно на пятой ступеньке. Она сидела за обеденным столом, пила кофе и плакала. Приблизившись, Баттерс разглядел дорожки слёз на щеках. Рядом с ней стояла закрытая ополовиненная бутылка виски, но рюмки не было. Баттерс решил, что бутылку на столе оставил отец.       — Всё в порядке?       Он заговорил шёпотом, во-первых, чтобы не разбудить Стивена Стотча, а ещё потому, что так голос не дрожал слишком сильно.       — Ты не спишь?       Линда подняла на него влажные глаза. Баттерс пожал плечами, демонстрируя живой ответ на её вопрос.       — Тебе нужно поспать. Станет легче.       Он удивился тому, как спокойно звучал его голос. Сердце стучало так сильно, что заболела грудная клетка. В низу живота ворочался огромный ком страха и возбуждения. Баттерс опустил глаза на чашку кофе, явно не первую, стоящую перед матерью, и молча порадовался, что взял три таблетки.       — Я не могу поверить, что это произошло, — она говорила, не глядя на него, но он чувствовал, что мать плачет. — Мы были знакомы с тех пор, как я начала встречаться с твоим отцом. Мы созванивались каждую среду и пятницу, я рассказывала ей всё…       Мать всхлипнула, и Баттерс почувствовал слабую жалость. Ему было неприятно стоять и выслушивать всё, что она говорила, но уйти он не мог — наверху ждала скользкая ручка бейсбольной биты. Решив, что нужно что-то сделать, он неловко погладил её по встрепанным волосам.       — Не представляю даже, как сейчас тяжело твоему отцу, — она с шумом втянула воздух через нос, и Баттерс вздрогнул, опасаясь, что своим вдохом она разбудила Стивена. — Они ведь так хорошо ладили…       Отчасти Баттерс сомневался в словах матери, но лишь потому, что не был уверен, что Стивен Стотч вообще способен испытывать к кому-то нежные чувства. С другой стороны, он явно был подавлен, отсюда и виски. Тот, кто бросил пить, не срывается просто так спустя почти десять лет трезвой жизни. Наверное. Он вновь перевёл взгляд на полупустую бутылку. Что ж, бояться нечего — после такого количества алкоголя отец наверняка спит богатырским сном. Ему же лучше. Одной проблемой меньше.       — Я услышал, что ты плачешь, и принес таблетку. Выпей и постарайся заснуть, пожалуйста, — он даже не удивлялся тому, как натурально звучала ложь. — Иначе завтра будет только хуже.       Баттерс раскрыл ладонь и протянул матери маленькую белую бляшку. Она взяла, недоверчиво покрутила таблетку в тонких пальцах и скривилась.       — Я принесу воды, — внутренне сжавшись от возбуждения, говорил Баттерс почти отстраненно.       Мать промолчала, гипнотизируя таблетку глазами. Он подождал из вежливости три или четыре секунды и, не дождавшись ответа, повернулся к раковине. Включил воду тонкой струйкой, чтобы она не шумела, но капли всё равно бились о стекло так, казалось ему, громко, что отец наверняка уже проснулся, злой с похмелья, и его высокий силуэт наверняка вот-вот покажется на лестнице. Баттерс даже повернул голову, чтобы убедиться в своих словах окончательно, но обнаружил только чернеющий одиноко и злобно лестничный пролёт. Место, которое совсем скоро окрасится в тёмно-бордовый. Баттерс дёрнул плечами и обернулся на мать — та сидела к нему спиной. Две таблетки упали в воду с тихим «бульк», но она не шелохнулась. Баттерс неслышно выдохнул с облегчением.       Закончив с неприятной рутиной — проследив за тем, как одна легальная таблетка и две «зайцем» исчезают в глотке сонной плачущей женщины, — он вернулся в комнату и вновь принялся гипнотизировать часы. Было почти четыре, и такой дозе снотворного требовалось около пятнадцати минут на то, чтобы свалить кого угодно, но Баттерс решил, что ждать придётся минимум полтора часа. Руки тряслись, хотя он положил их на сведённые колени, и дрожь эта раздражала. Раздражало и молчаливое ожидание. Изредка взгляд его падал на блестящую в темноте круглую ручку биты. Всё в порядке, думал он, прокручивал эту мысль в голове раз за разом, как молитву Господу. Всё в порядке.       Два раза за полтора часа мерзкого ожидания его тошнило так резко и сильно, что приходилось идти в туалет (он всегда вел себя так тихо, что не слышно было даже шагов, но всё равно казалось, что его дыхание станет для отца будильником). Впрочем, обе вылазки оказались напрасны — Баттерса не рвало, и он просто стоял над унитазом, тупо пялясь в кнопку на бачке. Наверное, к лучшему — блевать тихо он бы не смог в любом случае.       Когда стрелка неохотно доползла до половины шестого, Баттерс встал с кровати. Всё тело болело так сильно, словно он днями напролёт торчал в зале, и голова не была исключением. Обезболивающее, очевидно, не подействовало. Может быть и подействовало, конечно, и может быть боль была не более, чем его фантазией, но даже фантазия могла быть порой чертовски надоедливой. Он наклонился — спина заболела — и во второй раз за ночь схватился за покатую ручку бейсбольной биты. Вот и всё, скользнуло в голове, обратной дороги нет. Страх больше не мешался ему, не скапливался комом в животе. Теперь Баттерс был со страхом единым целым. Всё его существо было напряжено до предела, когда он нажал на ручку двери. Та не скрипнула, но он всё равно сжался в ожидании подставы. Ничего не произошло — медлить было бессмысленно.       Он не чувствовал себя сумасшедшим и когда крался по пустому сонному коридору. Его сознание было похоже на гранёный алмаз — оно сияло, переливалось на свету и способно было выдержать многое. Дверь в комнату родителей была закрыта, но неплотно, видимо, мать, скованная снотворным, не позаботилась о должной защите их с мужем личной жизни. Ему на руку.       Баттерс толкнул дверь рукой и вошёл, не зная, дышит или нет. Дыхание казалось ему совершенно неважным. Ничего в сущности не казалось ему особенно важным, когда он стоял в полной темноте над человеком, давшим ему жизнь и обрубившим волю к ней на самом корню. Баттерс чувствовал себя восставшим рабом. Или принцем, бунтующим против короля. Его грудь равномерно вздымалась и опускалась, а в голове гудело. Боль была такой, что Баттерсу казалось, что болит уже не что-то обыкновенное, а сами мозги. Будто кто-то поджаривает их, как маршмеллоу. Он поднял биту, рассеянно отмечая, что руки больше не трясутся. Теперь весь он трясся, как лист, готовый под давлением ветра сорваться с ветки окончательно. Трепыхался, как пойманный сачком карась. Он сожалел и боялся. «Прости, пап» — подумал Баттерс и, размахнувшись, опустил биту.

***

Водитель автобуса удостоил его усталым равнодушным взглядом. Крэйг мельком взглянул на него и шмыгнул мимо, едва не задев поручень краем доски. Скейт мешался, но всё лучше, чем тащить с собой громоздкий полуразвалившийся велосипед. Благо, кататься Крэйг умел, а большего для скейта и не требовалось.       Разумеется, родители Твика и слушать не стали. Точнее, гнать Крэйга взашей потребовала миссис Твик, а Ричард только устало пожал плечами, мол, ссориться не стоит. Крэйг убрался — быть навязчивым ему не нравилось, и вдвойне не нравилось, если люди заявляли об этом открыто. Пришлось думать, как добраться до Твика пешком. Сначала он, эксперимента ради, позвонил отцу на работу и попросил машину. Отец послал его к чёрту немедленно и к теме потребовал не возвращаться. Спросил, обедал ли Крэйг — впервые за полгода. Крэйг не обедал. Пришлось соврать.       Потом он принялся перебирать все возможные варианты. Пешком — возможно, но долго. Велосипед — сложно. Роликов у него не было, самокаты он не любил, и потому скейт напросился сам собой. Когда-то доска у Крэйга уже была — поддержанная, но хорошая, фирменная. Долго, впрочем, скейт у него не задержался — кто-то украл его с площадки, пока Крэйг бегал за сигаретами. Новый он так и не купил: во-первых, сезон уже заканчивался, а во-вторых, денег не было. Зато он знал, что доска была у Клайда, причём шикарная. Тот вертел ею, как хотел, и умел съезжать по перилам, не переломав в конце все кости. За пару баксов и очень крепкое обещание вернуть всё в целости Крэйг оказался счастливым арендатором потрёпанного, но вполне живого Юниона.       Он продрался в конец автобуса и уселся у окна, запихнув доску между разведённых бёдер колёсами от себя. Какая-то бабка покосилась на него с явным осуждением, но Крэйгу было на удивление фиолетово: в неожиданно живых наушниках орал Курт Кобейн, солнце в глаза больше не светило, нестерпимая жара сменилась приятным автобусным кондиционером, меньше, чем через час, он сможет увидеть Твика. Не прелесть ли? Он повернул голову и взглянул в окно: мимо проносились странно непохожие друг на друга дома. При взгляде то на ровненькие зелёные лужайки, украшенные маленькими фонтанчиками с пузатыми ангелочками и ровными яркими заборчиками, то на обшарпанные стены, полуотвалившиеся подоконники и заросшие сорняками грядки, поразительно все до единого напоминавшие дом Маккормиков, складывалось ощущение, что кто-то решил пошутить и смешал вместе два района с разных концов Америки. Другого объяснения такому разномастному пейзажу у Крэйга не находилось.       Он подумал о том, что придётся сказать Твику, если тот всё же продолжит неудобную беседу. Верилось в это слабо: Твик был из тех, кого внезапные порывы отпускали так же быстро, как и настигали, и потому Крэйг был почти уверен, что тот сто раз пожалел о затеянном разговоре. Если нет — врать Крэйг не собирался. Скажет как на духу, и всё тут. Подумаешь, втюрился — пройдёт. И Твик поймёт. Он взглянул в окно — как назло, проезжали длинное пустое кладбище. А если не поймёт? Обидится еще, с него станется. Крэйг наблюдал, как ряды серых надгробий сливались в одну линию, и думал. Психолог из него всегда был не ахти.       Смартфон в руках прожужжал уведомлением. Он опустил глаза вниз, втайне надеясь увидеть сообщение от Твика, но получил по лбу ложкой — писала Беверли. Спрашивала, скоро ли он. Крэйг решил не отвечать — незачем ей встречать его у входа с букетом в руках и алым румянцем на щеках. Беверли в таком обличье представлялась плохо, и, попытавшись нарисовать в голове похожий образ, Крэйг получил что-то среднее между амазонкой, торгующей не первой свежести пионами, и разозлённым Патриком из Спанч Боба. За окном пронеслись большие кованые ворота, означавшие, видимо, вход в парк. Сам парк следовал за автобусом добрые миль пять, дружелюбно расстилаясь по-летнему густой растительностью и наверняка приятным еловым запахом (не проникавшим сквозь плотные стекла). Автобус тряхнуло, и скейт едва не вылетел у Крэйга из рук — он с трудом успел удержать доску и избежать пререканий с недовольной старушкой.       В любом случае, вряд ли Твик станет орать и называть пидорасом — сам не без греха. Крэйг вспомнил, как пару лет назад попытался загуглить с чужого телефона книгу рекордов Гиннеса (поспорили на что-то, на что — уже не помнилось, а его старый Самсунг как раз тогда совсем накрылся), и получил гейское порно на незакрытой вкладке в браузере. Виду он тогда, конечно, не подал и вкладку закрыл сам — с каждым бывает, — но воспоминание осталось. Внезапно пришло на ум, что, возможно, он Твику тоже нравится. А почему нет? Серьёзный высокий брюнет — чем не голубая мечта? Беверли же он понравился, значит, и Твику может тоже. Крэйг закашлялся, чтобы не улыбнуться, и этим вновь привлек к себе внимание старушенции. Та сверлила его злобным взглядом, крючковатым носом и пигментными пятнами напоминавшая злобную ведьму. Не хватало только метлы и вороны на плече. С трудом отогнав от себя сказочные мысли, Крэйг взглянул на табло.       Приближалась его остановка, так и названная в честь центра, хотя топать до него нужно было прилично. Видимо, чтобы не путаться. Крэйг бы и так не запутался, естественно, а вот недовольная бабка могла… да ещё как. При мысли об этом Крэйг всё же улыбнулся — настроение было отличным, и он едва подавил желание начать дёргать бедром в такт не самым оптимистичным словам о том, как медленно сходят с ума. Подумав, Крэйг переключил на AC/DC, отметив про себя, что самое главное — не проехать остановку. Бабка вновь странно покосилась на него, но Крэйг её проигнорировал.       Автобусная остановка «Счастье в мелочах» встретила его хвойным запахом такой силы, что иначе как вонью назвать его было невозможно. Крэйг остановился и, зажмурившись, вдохнул елки полной грудью. Запах наполнил лёгкие, грозя разорвать их совсем, и медленно перетек в грудь, а потом и вовсе под рёбра. Здесь, в лесной зоне, жара не была такой смертельно-удушающей, и потому пот ручьём больше не лился (даже потерю кондиционера Крэйг пережил менее болезненно, чем планировалось).       Закончив с изучением пейзажа, он заозирался в поисках обещанной и, по горячим словам Твика, даже хорошо заасфальтированной дороги к Центру. Та нашлась, окружённая крепкой стеной огромных лохматых ёлок, восставших, будто сотня готовых к бою солдат. Чувствуя себя узником елового коридора, Крэйг опустил доску на не самую ровную поверхность и толкнулся ногой на пробу. Скейт нехотя двинулся.       «Счастье в мелочах», квадратное приземистое здание, терявшееся на фоне гигантских деревьев, отыскалось, тем не менее, с легкостью, хотя бы потому, что за двадцать минут ускоренного скейтбордом углубления в чащу Крэйг не встретил ничего, хотя бы смутно похожего на дом, а на лечебницу — тем более. Выглядело здание скучно, серо, и надежды, а уж тем более счастья, явно не внушало. Понадеявшись, что внутри дела обстоят лучше, Крэйг толкнул стеклянную дверь и вошёл, ожидая переместиться из дурящего голову елового аромата в лекарственную вонь.       Ожидания не оправдались. В Центре не пахло ни лекарствами, ни хлоркой, ни медицинским спиртом, ни жидкостью для мытья полов. Там не пахло… ничем. Словно Крэйг оказался в каком-то странном вакууме, куда не проникал ни один знакомый человеку аромат. Решив, что долго принюхиваться попросту невежливо, он остановился у турникета и на пробу толкнул вращающуюся ручку. Та ожидаемо не поддалась.       — Вы к кому, молодо-ой человек? — нараспев спросила с поста охраны женщина с огромными бедрами и поразительно тонкой для таких объёмов талией. — У нас только по за-аписи.       Она кокетливо накрутила на толстый палец прядь плохо осветленных волос и подмигнула жирно подведённым глазом. На вид ей было никак не меньше сорока.       — Так посещения же, — промямлил Крэйг, немедленно теряясь перед неуклюжим обаянием внушительной женщины-охранника. — Я к это… другу.       — А к другу у нас тоже по записи, молодой человек. Заявочку оформляли у нас на сайте?       Крэйг справился с резко подкатившей к горлу тошнотой и помотал головой, понимая, что ещё пять минут беседы с очаровательной охранницей сведут его то ли с ума, то ли в могилу, и прохрипел, опираясь на турникет:       — А тут нельзя оформить?       Охранница закатила крашеные глаза, театрально воздев к небу полные руки, едва не разрывающие форменную белую рубашку:       — Что же вы, молодой человек, так напортачили? И мне, и вам работы больше. Идите сюда, оформляйте заявочку.       — Прямо к вам? — хрип перешёл в плохо слышное сипение.       — Да-да, за стоечку.       И она приветливо похлопала пухлой ладонью по столу, радушно сдвинув бедра чуть в сторону. Места на скамье, впрочем, это не прибавило, и Крэйг предпочел оформить заявление стоя, стараясь по возможности не вдыхать удушающе-кислые духи, кружившие вокруг неё ореолом. Складывалось ощущение, что женщина вылила на себя то ли половину флакона, то ли половину лимона разом.       Доставшаяся потом и кровью заявка помогла ему преодолеть турникет, оставить позади комично огромную охранницу и продраться наконец, минуя скользящие по нему взгляды медсестер, в самое лоно больницы — к палатам. Двери их были не привычными больнично-белыми, а какого-то грязновато бежевого оттенка, приятного и неприятного глазу одновременно. При взгляде на них складывалось ощущение, что главной задачей дизайнера было сделать обстановку как можно менее запоминающейся, и потому, проходя мимо дверей, Крэйг мог бы поклясться, что через пять минут напрочь забудет, как они выглядят.       Запихнув мысли о дверях подальше, он взглянул на смятую бумажку — там, стараниями кокетливо-угрожающей охранницы, красовался номер палаты Твика. И Беверли. При мысли о ней лицо Крэйга скривилось: ни видеть Беверли, ни говорить с ней не хотелось — все это казалось излишней, но необходимой морокой. Он шел вдоль дверей, находя коридор чересчур (бесконечно) длинным, и думал о том, как вежливо указать Беверли на дверь. Хотелось остаться с Твиком вдвоем хотя бы на полчаса — поговорить, извиниться. Кое-где расставить точки.       Взгляд лениво скользил по новым и новым дверям, совершенно идентичным друг другу. Скейт раздражал ненужной тяжестью. Крэйг чувствовал, что теряет недавний настрой, что хорошее настроение сменяется привычным на все раздражением, и это раздражало ещё больше — замкнутый круг. Он подумал о том, что заявляться в таком состоянии — свинство, и лишь сильнее разозлился на себя. Двери уже слились в одну бесконечную грязно-бежевую стену, и отделять их друг от друга позволяли только налепленные по центру бронзовые цифры-номера. Начав с единицы, Крэйг уже добрался до тридцать второй палаты. Твик жил в сорок первой, и потому он ускорил шаг — на место раздражения пришло нетерпение.       Сорок первая палата встретила его абсолютно такой же странного цвета дверью, как и все остальные. Из привычного пейзажа не выбивались и медные проржавевшие цифры, такие же страшные, как на предыдущих сорока дверях. Крэйг замер перед дверью, гипнотизируя её уставшими глазами, будто пытаясь открыть без помощи рук или хотя бы увидеть, что происходит там, за ободранным деревом, посмотреть сквозь мерзкую, кое-где облезлую краску. Морально, блядь, подготовиться.       С мысли его сбила молоденькая, чем-то похожая на лошадь медсестра с грязными, собранными в нелепый хвост волосами. Бэйджик у нее на груди наклонился так сильно, что имени, если не приглядываться, было не разобрать. В любом случае, её имя — последнее, чем мог бы интересоваться Крэйг Такер, даже не стой он перед дверью человека, который (по его вине) поднял на уши весь долбанный центр. Даже тогда бы он не стал вглядываться в бэйджик. Сейчас же, помедлив несколько секунд, Крэйг просто толкнул дверь и ввалился в палату, не особенно заботясь о том, как его встретят — визг лошадиной медсестры слушать не хотелось совершенно.       В палате воняло лапшой быстрого приготовления и медицинским спиртом — мерзость, такая сильная, что поначалу Крэйг заблудился в запахе, ощущая себя человеком, потерявшим связь с миром. Нестерпимо заболела голова — пришлось сжать виски обеими руками, только чтобы прекратить тупое жжение. Извилины плавились.       — Крэйг?       Голос, тихий, но знакомый, выкинул его обратно в реальность так внезапно, что (может быть, от смены температуры, может потому, что слетела кукуха) боль прошла совсем. Крэйг поднял голову и криво улыбнулся, плохо понимая, что трясутся руки и скрутило живот. Где-то в мозгах пронеслось, что любовь — полная хрень. А потом Твик рванул ему навстречу с удивительной для только что очухавшегося человека скоростью, и всё из головы вылетело вон. Остались только чужие руки: тонкие, в веснушках и родинках, почему-то холодные там-где-ладони, и холод этот чувствовался даже через одежду. Впрочем, сказать, что Крэйгу было насрать — сильно преуменьшить. Ему было бы катастрофически насрать, даже будь Твик весь выкован изо льда, потому что ладони (холодные ли, теплые — неважно) были самыми важными на свете. Самыми горячими. Самыми любимыми.       Твик дышал ему то в шею, то в ухо, пах спиртом и давно не стиранным бельем, излучая что-то такое домашнее-родное, что становилось жутко. Крэйг пристроил подбородок ему куда-то в шею, притянул ближе к себе, чувствуя, как прыгает чужое сердце, догадываясь, что его собственное пляшет тоже. Дышалось с трудом, но, так же, как тепло ладоней, не волновало. Крэйг подумал, что обниматься с лучшим другом так долго — отсутствие воспитания. Развивать эту мысль было лень. Давно ещё заметив, что думать рядом с Твиком получается плохо, Крэйг разработал свою уникальную манеру поведения: забивать на всё, что касается приличий, огромный болт. Твик всегда мог сам за себя постоять.       — Привет.       Заговорить пришлось через «не хочу» — тишина раздражала, несмотря даже на то, что молчать с Твиком он уже привык. Хотелось говорить и слушать, и только сейчас, едва справляясь с этим первобытно-неожиданным желанием, Крэйг понял, как сильно он скучал. Спину холодили чужие — родные — ладони.       — Очень оригинально, — Твик отстранился, и Крэйг почувствовал себя одиноким. — Всё, что смог из себя выдавить?       — Да ты охренел, — Крэйг улыбнулся, ощущая, как возвращается хорошее настроение. — Я просто вежливый.       — Да просто в тебе говна больше, чем в Картмане холестерина, — Твик улыбаться и не переставал, только уголки губ расползлись ещё шире. — Садиться будешь?       — В Картмане говна больше, чем холестерина.       Твик только закатил глаза. Голубые. Крэйгу захотелось сфотографировать его на уже потрёпанный, но пока живой Кэнон, и повесить над кроватью. Только чтобы не забывать, какими голубыми могут быть человеческие глаза.       — Как ты? — Твик рухнул на неудивительно неубранную постель, недовольно скрипнувшую на такую неслыханную грубость. — Как… остальные? Отец как?       — Да нормально отец, — Крэйг пожал плечами, аккуратно пристраиваясь с ним рядом — матрас немедленно прогнулся. — Работает. Дома вообще не бывает. Да всё, блин, как обычно. И остальные так же. Картман даже чуть похудел: говорит, из-за стресса, но он обычно из-за стресса жрёт как лошадь. Так что может и того. Торчит. Стэна, блин, в пример взял.       — А что со Стэном? — Твик вздернул белёсые брови вверх, и те утонули в лохматой чёлке.       — То ли на солях, то ли просто кукухой съехал, я так до конца и не понял, честно говоря, — Крэйг развёл руками, нечаянно задевая Твика со спины, а потом сам ловя собственную невежливость. — Извини.       — Да ничего, — Твик фыркнул и опустил глаза вниз, стараясь, видимо, скрыть обиду за шуткой. — Я-то не торчу.       — Справедливо.       И оба замолчали. Крэйг скосил глаза в угол, туда, где одиноко красовалась едва не упавшая из рук доска. Идея пришла немедленно, глупая, разумеется, но когда и кого это останавливало? — точно не его и не сейчас.       — Ты покататься не хочешь? Ну… типа по палате, — он ухмыльнулся, ощущая себя идиотом. — На скейтборде.       — А ты… — Твик запнулся и порозовел, справляясь с ненужным вопросом. Руки его сжались и разжались, символизируя, очевидно, непривычную для Твика решимость. — Хочу. Ничего себе.       На доску Твик встал с третьего раза, сжимая его руку так отчаянно, что Крэйг опасался уже не то что за синяки, а за сломанные пальцы, и двигаться, несмотря на начальную смелость, отказывался наотрез. Неудивительно. Крэйг улыбался, позволяя ему висеть на своих плечах, ощущал, как постепенно теплеют чужие ладони. Бабочек не было — Крэйг не любил бабочек, — но было что-то такое тёплое, что описать было нельзя. Скомканное дыхание, например, такое испуганное, будто Твик балансировал на веревке, натянутой над обрывом, а не на старой доске Клайда. Крэйг держал его за талию и позволял себе смеяться, но так, чтобы Твик не слышал — обидится.       С места они так и не сдвинулись — Твик вцепился в него насмерть и шептал так испуганно, что отправлять его в путешествие насильно Крэйг не рискнул. К тому же, ему и нельзя было наверное. Это они так… нелегально. При мысли об этом губы задела улыбка — в который раз за короткую встречу. Хорошее настроение вернулось окончательно.       — А почему Беверли не с тобой?       Крэйг спросил, только чтобы заполнить неприятное молчание, но Твик хмыкнул неудовлетворенно:       — Только заметил? Она у психиатра.       Отвечать не было смысла, и Крэйг только пожал плечами в знак того, что услышал. Беверли его не волновала - вопрос разбудила только вежливость и скука. Подумав, он продолжил:       — Почему вы вообще вдвоем? Типа мальчик и девочка, вся хрень. Это странно.       — Да я сам сначала удивился, — Твик пожал плечами. — Но сказали, что это типа… полезно. И толерантно. Нет сексизму, всё такое.       — Да бред это полный, — Крэйг насмешливо закатил глаза. — Ничего тупее в жизни не слышал. Бабы должны быть с бабами. Вот как она при тебе переодевается?       — А то тебя… а то сильно волнует? — Твик огрызнулся, причём на удивление агрессивно, и Крэйг, наученный опытом, поспешил закрыть рот как можно скорее. Ссоры не хотелось.       На кровать они сели одновременно, и та, явно не обрадованная, разразилась скрипучим шипением. Пользуясь очередной паузой, Крэйг обвёл взглядом скромное жилище: больнично-белые стены, где-то грязные, где-то просто пыльные. Две тумбочки, стол, почему-то только один, на столе — остатки готовой лапши. Твик такое не ест — это вспомнилось случайно. Молчание раздражало. Крэйг повернул голову, вгляделся в чужой осунувшийся профиль — Твик еще похудел, и это пробуждало какую-то злость на больницу-санаторий. Концлагерь, блин, а не санаторий.       — Ты сам как? — он начал осторожно, не отворачиваясь. Твик повернулся тоже, и теперь глаза (голубые-голубые) смотрели, казалось, прямо в душу. — Как тебе тут?       — Плохо мне тут, — радости в голосе не чувствовалось, и Крэйг ощутил острое сочувствие. И прежнюю злость. — Жрать нечего почти — всё говно. Делать нечего — всё отобрали, даже долбанный телефон. И скучаю я… по ребятам по всем. По тебе… скучал, пока не приехал. Повезло ещё, что родители с утра приезжали, а тут больше трёх часов нельзя — турнут. Они злятся на тебя. Да и я злюсь, честно говоря. Только не могу… прогнать не могу. А то совсем загнусь. Без тебя.       К концу речи Твик поник совсем — даже челка повисла так, что глаз видно не было. Крэйгу было стыдно — не покидало ощущение, что Твик был заперт здесь из-за него. Неправдой это, в общем-то, не было. Твика хотелось обнять. Прижать к себе, только чтобы услышать снова, как бьётся чужое сердце. Это успокаивало.       — Крэйг, — Твик поднял на него взгляд, и тело прошибло сильнее тока. — Кто тебе нравится? Кого ты любишь?