Сердце должно звучать

Полицейский смотрит на него в упор и так пристально, что Баттерс едва сдерживает желание коснуться щеки, чтобы удостовериться, что на коже нет ожога. Полицейский высокий — во всяком случае выше, чем он сам, значит выше среднего, — и потому взгляд получается ещё более угрожающим. Наверняка удобно быть таким высоким — достаточно просто посмотреть, и тебе немедленно всё выложат. Конечно если ты смотришь не на привыкшего к психологическому давлению подростка, верно? Баттерс чувствует, что что-то в теле дрожит, но не может понять, что именно — кажется, что во всем виновато бешено колотящееся сердце. Впрочем, возможно, оно, наоборот, бьётся критически медленно — с недавнего времени Баттерс потерял всякое желание анализировать что угодно, происходящее с ним. Хуже всё равно не будет. Он хочет посмотреть вверх, на потолок, чтобы проверить, не сдуло ли крышу, но боится, что полицейский примет это за попытку что-то скрыть. Хуже не будет. Наверное. Интересно, как часто его будут избивать в детской колонии, попади он туда. Наверняка чаще, чем хотелось бы.       Он думает об отце, чтобы отвлечься, и только восстановив в памяти всё произошедшее понимает, насколько хреновой была идея. Думать о том, кого ты чуть не прикончил, чтобы справиться со стрессом — затея так себе, пожалуй. Пожалуй, да. Полицейский открывает рот и произносит что-то, но Баттерс его почти не слышит, а всё, что долетает до ушей, едва воспринимает — мысли его заняты привычной кашей из тревоги и (до сих пор не исчезнувшей) ненависти. Он всё ещё думает о том, что мог бы покромсать тупое кресло на мелкие кусочки. Всё равно ему никак не скрыть своё дерьмо. Его дерьмо обязательно выплывет наружу — пусть, возможно, не сразу, но обязательно выплывет. Помашет ручкой из канализации, предложит конфетку. Искромсанный труп с размалёванной рожей, вот потеха будет. Баттерс хочет расхохотаться, но сдерживает себя — это было бы неприлично по отношению к отцу. Впрочем, вряд ли в ближайшие несколько лет его вообще будет что-то волновать. У ступенек острые углы.       — Стотч!       Строгий и явно повышенный голос полицейского заставляет вернуться в реальность. Ощущение неприятное — будто его схватили за плечи и резко дёрнули на себя, даже не спрашивая, хочет ли он туда возвращаться. В конце концов, реальность — далеко не самое приятное местечко, особенно для того, кто только что скинул с лестницы своего родителя. Породителя. Прародителя. Баттерс едва не улыбается и поднимает голову, чтобы смотреть полицейскому прямо в глаза. От него несёт кофе, табаком и почему-то хлоркой — запах не самый приятный, но приходится терпеть. Ещё у полицейского странные усы — неухоженные и кривые, как седая пакля. Отвратительно.       — Извините, сэр. Мне сейчас достаточно сложно дается этот разговор. На днях умерла моя тетя, и вот сейчас… я вообще плохо понимаю, где нахожусь.       Полицейский (кажется) смущается и (кажется) произносит что-то смущённо-извиняющееся. Баттерс не слушает его, уверенный, что полицейскому совершенно всё равно на его потери, что ему просто нужно опросить свидетелей и утвердить несчастный случай. Или не несчастный. А какой? Баттерс рыхло улыбается, и улыбка его больше походит на отчаянный оскал, так что подозрений не вызывает. Полицейский продолжает распинаться — голос у него неприятный: чересчур высокий для мужчины его возраста и не внушает никакого страха. Неудивительно. Полицейский должен запугивать, а не приносить соболезнования. Должен размахивать пушкой… конечно, несчастный. Самый несчастный случай из всех, и это подтвердит кто угодно. Здесь нет ни Шерлока Холмса, ни Эркюля Пуаро, ни старухи Марпл. Её ведь так звали? Марпл? Марбл? Марбл, как стеклянные шарики — игра его детства. Баттерс вновь улыбается и вновь выглядит жалко. Это на руку. Если выглядишь жалко — быстрее оставят в покое. Манипулируешь человеком, не знающим, что это манипуляция — шикарный ход. До него как сквозь матрас доносятся слова полицейского:       — …знать подробности. Как именно он упал, как именно вы пытались ему помочь, сколько конкретно таблеток вы дали своей матери… дежурные вопросы, понимаете? Следствию важно всё.       Он — профессор Мориарти. Он — убийца, чья цель оправдывала средства. Он — Джокер этого равнодушного пустого города. Он повергнет всё во мрак и сумасшествие. Голова болит, и Баттерс стискивает её обеими руками, даже не пытаясь сдержать больной стон. По вискам колотят кувалдой одновременно изнутри и снаружи, и это отвратительно. Отвратительно. Отвратительно. Никакого больше грязного члена в его заднице, никаких больше блядских игр с папочкой. Он лично размозжит папочке голову, посмей тот открыть свои мерзкие глазки. Поросячьи. Голова не просто болит — она кружится, и Баттерс садится (падает) на пол, чтобы не потерять сознание. В горле сухо, и в мозгу ползают, извиваясь, длинные лакричные черви. Поедают его. Мерзкие жирные личинки копошатся ближе к затылку. Они вырастут. Они тоже вырастут. Почему папочка шатается, когда встает с кресла?       Мир вокруг то появляется, то проваливается, то появляется, то проваливается, туда-сюда, будто бы Баттерс в Диснейленде. Люди вспыхивают и потухают, и Баттерс что-то говорит им, сам не понимая, какие использует слова и что пытается передать. Мозги изъедены червяками. Его мозги дырявые. Он слышит, как в ушах кто-то смеётся; это не Голос, потому что Голос давно уже стал им самим, — это кто-то третий, кто-то, посмевший встать у штурвала, пока Баттерс потерял управление. Он что-то говорит (или кричит, или плачет, может быть смеётся), ему что-то отвечают (или кричат), но он не понимает. Мысли его заняты другим. Они заняты воспоминанием.       Папочка тюфяком скатывается вниз, кувыркается, будто мешок гнилой картошки. Это смешно, это весело-весело-весело. Было бы веселее, сумей Баттерс пару раз ударить его битой прямо в лицо, так, чтобы выбить все сраные зубы, чтобы сломать нос, чтобы увидеть кровь. Ступенька. Ступенька. Ступенька. Сейчас, когда он видит, как отец приближается к полу, лестница кажется Баттерсу отвратительно крошечной. Кажется, спусти он Стивена Стотча с Эвереста — ничего бы не изменилось. Было бы мало. Почему папочка шатается, когда встает с кресла. Почему, блять, папочка шатается? Какого долбанного хрена?       Кто-то лупит его по щекам, подносит ко рту воду, пытается влить её насильно — ему плевать. Ему это не нужно. Ему не нужны пощечины, не нужна вода, не нужна реальность. Он просто хочет убивать папочку снова и снова. Он скатывается по лестнице, ломает себе кость за костью, получает сотрясение за сотрясением — у лестницы острые углы, — и это лучшее, что случалось за всю его насквозь прогнившую жизнь. Мерзкую жизнь. Ты любил свою сестру, верно? — так не задерживайся в мире живых, ведь нет ничего важнее семьи. Ничего важнее семьи. Баттерс хохочет, понимая, что вот-вот отбросит коньки. Он словно издалека ощущает собственное сердце и находит, что сейчас оно напоминает скорее сломанный насос. Взбесившийся насос. Насос, наполненный ненавистью. Грудная клетка болит от того, с какой силой сердце ударяет по ней — раз за разом. Оно сломает рёбра и вырвется наружу. Так и будет.       Нестерпимо болит всё тело, но Баттерс этого почти не чувствует. Он думает о пожирающих мозг червячках. Скользь-скользь, туда и обратно. Вкусные, вкусные мозги. Вкусный Баттерс.       — Уберите их! — он кричит, в толпе окруживших его людей пытаясь найти знакомого усатого полицейского — он доверяет только ему. Всегда нужно доверять только своим. — Уберите! Уберите их! Они едят мой мозг! Едят! Вскройте мне черепушку и вытащите их! Мерзость!       Потом он снова ничего не понимает. Возможно вновь срывается на крик, возможно истерика сходит на нет. Возможно ему вкололи успокоительное — где-то в теле отдалённо чувствуется резкая боль, словно от укола. Баттерсу всё равно — его голову вновь заняли воспоминания. Он помнит, как убивал президента. Как держал пушку, пока гремела сцена. Один выстрел, и президент убит. Как же его звали? Кеннеди? Нет, Кеннеди был раньше… или позже? Не тогда, в другое время. То был Линкольн. Сцена. Театр. Пушка. Пиф-паф! Он умеет стрелять. Умеет стрелять.       Он, кажется, спрашивает у кого-то, знает ли, как пользоваться пушкой, и, не дожидаясь ответа, жалуется, что не умеет готовить. Даже яичницу! Это я убил президента! Это я взорвал их всех, весь город — моих рук дело. Я уничтожу… всё. Я уничтожу всё, но позже. Позже. Когда голова перестанет разрываться от боли, когда сердце перестанет пытаться пробить мне рёбра, когда руки перестанут дрожать. Я не могу подняться, но я могу думать. Думать.       А потом становится темно и тихо.

***

Стэн считает веснушки, едва прикасаясь сухими губами к его плечам — голым, потому что веснушки повсюду, — а Кайл думает о Кенни. И это хреново — думать о ком-то другом, пока лучший друг проходится по твоей коже языком — веснушчатая полоска. Это делает Кайла какой-то скотиной и, не вдаваясь в подробности собственного неумения определяться, он бы так себя и описал.       — Ты хочешь мороженое? — Стэн отрывается от него и накрывает своим телом, перегибается через плечо, и лицо его так близко, что дыхание обжигает кожу. — Сходим купить?       — И проходить через маму? — Кайл дёргает бровью, выражая сомнение. — Она ведь и тряпкой дать может спросонья.       — Я потерплю.       Стэн утыкается носом ему в шею, и то, что это Стэн, заставляет кишечник сделать обратное сальто. Кайл запрокидывает голову назад и смотрит в потолок — на нём, прямо около лампы, красуется неприятное коричневое пятно. Он не может перестать думать о том, может ли это (в теории) быть дерьмом Айка, ещё из того периода, когда тот объявлял протест обществу и заказывал сатанистско-неформальную атрибутику на ASOS. Он думает об этом, когда Стэн (Стэн, блядь, Марш) целует его в шею, но теряет мысль, когда поцелуй приобретает явно углублённый в изучение оттенок.       — Стэн, я тебя ударю.       — Почему? — тот (скотина) улыбается так живо, что на впалых щеках появляется подобие ямочек.       — Потому что засос, — злиться у Кайла нет ни сил, ни желания, но вздох выходит устало обречённым. — Как я сейчас с ним? Дебил.       — Я тебе замажу.       Лицо у Стэна счастливое. Кайлу кажется, что впервые за несколько лет — он ошибается, разумеется, но никто не сможет запретить ему думать, — Стэн улыбается искренне настолько, насколько хочет. И ямочки. Кайл смотрит на ямочки, слабо понимая, как такой красивый человек может вести себя настолько по-идиотски. Потому что Стэн ужасно красивый. Он ловит себя на желании спровоцировать поцелуй, но сдерживается. В башке лицо Кенни смотрит с таким больным осуждением, что хочется выключить мозг.       — У тебя глаза красивые.       Стэн умудряется напоминать о себе каждый раз с таким успехом, что остальные мысли из головы просто испаряются. Эффект веника — так Кайл про себя называет то, что слова Стэна делают с его черепушкой. Подметают. Стэн смотрит на него с таким вниманием, что становится не по себе, и плечи дёргаются отдельно от всего тела. Кайл чувствует, что краснеет — самая лучшая привилегия светлой кожи. Порой хочется окунуться в цемент, только чтобы лицо не считало себя вправе выдавать его с головой. Это нечестно. Ему нужен реванш. Кайл запускает ладонь во всё ещё влажные волосы и смотрит на часы. Увиденное ему не нравится, и красивые глаза немедленно становятся вторым по важности фактором.       — Скоро мама зайдёт проверить, не умер ли я во сне, — он кивает на стену, и там часовая стрелка приближается к двум. — Вот она обрадуется.       — А что? — Стэн аккуратно кусает его за всё ещё обнажённое плечо. — Шейла меня любит. У вас это типа семейное.       — Врежу, — не улыбаться не получается, и потому серьёзность разговора вновь испаряется.       — Неправда, — Стэн обнимает его сзади худыми руками, пристраивает голову на плечо — Кайл знает, что кудри лезут ему в глаза, и знание, что тот вытерпит, льстит. — Ты меня любишь. А если не любишь, я трахну твою мамку, не против?       Шутка идиотская, но Кайл улыбается. Скорее моменту, чем идиотизму Стэнли Марша.       — Может быть я присоединюсь к вам позже.       Сухие ладони Стэна греют живот. У него не встанет, пока Стэн недвижим, но никто никогда не знает, как долго продлится их стабильное утреннее свидание. Невинное, как первые агнцы. Ладонь не начнёт двигаться, пока Стэн держит себя в руках — зная Стэна, осталось совсем немного.       — У тебя подбородок острый, — Кайл произносит это, чтобы заполнить тишину, но получается излишне грубо. — Я имел в виду…       Стэн молча целует его в висок и двигает голову, устраняя боль.       — Ты должен был послать меня нахуй или типа того, — Кайл улыбается, потому что поцелуй в висок — это приятно. — Кто похитил мой любимый кусок дерьма? Что за сюси-пуси?       — Я могу вернуться к эмоциональным качелям. Или трахнуть Венди? Что тебе больше нравится? — Стэн улыбается ему в ухо.       — Венди тебе не даст, придурок, — Кайл едва справляется с тем, что вытворяет его желудок, когда дыхание Стэна обжигает ушную раковину. — Ты слишком много раз был мудаком.       — Я слишком хорошо трахаюсь, чтобы просто так послать меня, Кайл, — шёпот переходит в какую-то совсем жестокую тональность, спускается вниз шёлковой вибрацией — Кайл сжимает зубы. — Веришь?       — В другой жизни будешь доказывать, извращенец, — желание отсосать исчезает, как только Стэн замолкает, и Кайл с облегчением возвращается в обычное состояние. — И вообще секс с мужиками по-другому устроен, так что не обольщайся.       На это Стэн не отвечает.       Кайл начинает находить тишину уютной, когда в их очаровательный лишённый проблем мирок врывается стук в дверь. Стэн матерится и отпрыгивает от него с такой скоростью, будто Кайл — проводник электричества. Тогда, когда Шейла Брофловски заслоняет собой проникающий из коридора в комнату свет, Кайл забывает вспомнить про засос.       — Добрый день, Кайл, Стэн, — она деловито оглядывает комнату, откровенно не замечая ничего необычного. — Выползайте, давно пора. Кайл, ты не видел пульт от телевизора? Я сделала вам макароны.       — Мама, какие макароны? — вздыхает Кайл так страдальчески, что жалость к себе пробивает черепушку. — Ты надо мной издеваешься, да? Долбанные макароны? Мне семнадцать лет, и ты пришла ко мне в комнату, чтобы сказать, что приготовила макароны?       — Ты всегда любил макароны, я не вижу проблемы.       Кайл молча наблюдает, как Шейла Брофловски с грацией танка двигается к центру комнаты, едва не сшибая по пути платяной шкаф, и думает о том, где именно он провинился перед Господом. Потому что то, что он колотил Айка, считаться не должно в силу возраста. Он был маленьким и глупым, это вообще не его вина.       — У тебя синяк, Кайл! — мамин возглас чем-то напоминает кудахтанье. У тебя си-кудах-тах-няк. Кайл закатывает глаза и вспоминает про засос. А потом, мгновение спустя, и про способность кожи к мгновенному закипанию. — Ты дрался? Уже взрослый мальчик, а ведёшь себя как ребёнок… и оденься немедленно! У тебя гость, это в конце концов невежливо. Боже мой, я не узнаю своего сына… Стэнли, ты будешь макароны с сыром?       Кайл борется одновременно с двумя желаниями: сгореть от стыда и заржать. Стэн же сохраняет серьёзную мину с таким профессионализмом, что становится страшно.       — Извините за синяк, мэм. Это я случайно обжёг его маминой плойкой — мы вчера пытались выпрямить Кайлу кудри. Ничего не получилось, кстати говоря, сразу видно — гены. А макароны буду. У вас случайно кетчупа нет?       Кайла прорывает, как только мать, узнав предварительно у Стэна, не против ли миссис Марш, что мальчики пользуются её плойкой, и не питается ли Стэн одним кетчупом (он же ужасно вредный, я видела в передаче, там больше сахара, чем в шоколаде!), закрывает за собой дверь. Смеётся он беззвучно, зажав рот вспотевшей ладонью, и лицо (не видно, но Кайл догадывается) такое красное, что на нем можно жарить оладьи.       — Плойка? — он спрашивает, отсмеявшись, но ладонь ото рта убирает неохотно. — Стэнли, плойка? Я разочарован. Ты шестнадцать лет врёшь всем вокруг, но это — позор в твоей карьере. Долбанная плойка? Выпрямить, мать твою, кудри? Мне?       — Пошел ты нахер, — Стэн подползает к нему, чтобы вновь налечь на спину и обхватить руками голый торс — тяжёлый и тёплый рассадник проблем. — Сам в следующий раз будешь выкручиваться, ладно?       — Следующего раза не будет, пока ты не поймёшь, что ставить засос лучшему другу — идиотизм, окей? Не будь животным, Стэн, включай иногда интеллектуала.       — Я не хочу, чтобы моему лучшему другу ставил засосы кто-то кроме меня, — Стэн ползает сухими ладонями по рёбрам. — Твоя тощая рыжая задница — моя собственность.       — Моя тощая рыжая задница даст тебе по яйцам, если не выключишь самца, — Кайл (с трудом) шлёпает его по руке, чувствуя, как однозначно организм реагирует на чужие ласки. — Так что прекращай, Стэн. Серьёзно.       Стэн дышит ему в шею, касаясь носом ещё не остывшей после мамочкиного визита кожи, а Кайл думает о Кенни. Ему бы покаяться, но некому, к тому же Господь наверняка не жалует геев. Еще и таких, как он. Жара, к обеду разросшаяся, давит на виски почти так же, как осознание собственной никчёмности как партнера. Он даже трахаться не может с одним человеком.       И как сказать об этом Кенни? «Извини, чувак, мы расстаёмся, потому что я козёл, и Стэнли Марш признался мне в неземной любви, а я не могу ему отказать. А, а ещё мы зависали вдвоём в моей постели, пока ты пытался дозвониться на мобильник с выключенным звуком. Не чувствуешь себя немного надутым?» Твою мать, какой позор. Кайл думает об этом, наклоняя голову, чтобы дать Стэну больше места на шее. Кожа натягивается, и в голове всплывает, что теперь веснушки выглядят овальными. Потусили и хватит, да? Пора трахнуться с лучшим другом, чтобы помочь ему справиться с психическими проблемами. Отличный из тебя выйдет психолог, Кайл Брофловски, так держать. Хоть одно теперь знаешь точно: в какой колледж подавать документы.       — О чём задумался? — Стэн кусает его за ключицу. — Школа ещё нескоро, расслабь булки.       — Да при чём тут… — Кайл не оборачивается, но позволяет ладоням Стэна елозить по животу просто потому, что возбуждение схлынуло, уступив место самоуничижению. — Я не о том. Просто… столько всего навалилось. Сначала у тебя вид был такой, будто только что сбежал из реабилитационной клиники. Потом еще Баттерс… мне Кенни рассказывал. У него вроде бы тоже там не всё в шоколаде. И Айк что-то чудит.       — А что Айк?       — Да-а… — Кайл неопределённо взмахивает ладонью, хотя бы потому, что понятия не имеет, что такого начудил (или, на крайний случай, мог бы в теории начудить) младший братец. — Макароны не хочешь?       — Хочу, — Стэн улыбается (в который раз за короткое утро), а Кайл чувствует себя такой скотиной, что думать мерзко.       Он ведь даже не одному человеку врёт. Стэну тоже. А Стэну вообще врать нельзя — мало ли, что может произойти. Характер сложный, возраст ещё переходный — прыщи не все сошли, — и папаша травку продаёт. Чем не комбо какого-нибудь свихнувшегося маньяка? Думать о том, может ли человек кокнуть тебя в подворотне из ревности — идея нехорошая, но Кайл никак не может выгнать из головы раздражающе навязчивые мысли. Они к нему присосались. Как пиявки. Висят на ушах и шевелят мерзкими чёрными хвостиками.       Кайл влезает обратно в футболку, и они по очереди спускаются на кухню — лестница скрипит, напоминая, как важно порой вовремя сделать профилактический ремонт. Айк уже сидит за обеденным столом, уставившись в тарелку с такой надутой миной, что становится страшно.       — Доброе утро, мир.       Кайл говорит громко, чтобы вырвать младшего брата из «младших мыслей», но получает только злобный взгляд и попытку зарядить ему хлебом в лицо. Войну на кухне останавливает Шейла — хватает Айка за тощий прыщавый локоть.       — Что произошло? — Стэн (падла) улыбается и подсаживается к Айку. — Почему ты хочешь убить брата батоном?       — Этот говнюк мне стёр последнее сохранение, — Айк говорит в тарелку, но Кайл даже стоя сзади хорошо понимает, с кем именно ведётся разговор. — Пидор несчастный.       — Айк! — Шейла роняет мокрое полотенце на пол с неприятным влажным плюхом. — Следи за языком! Мальчики, доброе утро! Макароны в сковороде — откройте крышку и положите себе сами.       Кайл кивает. Шейла, занятая мытьем посуды, его кивка не замечает. Стэн откуда-то достаёт им какие-то странные детские тарелки с Тачками (откуда я знаю, где у вас посуда?), и Кайл может поклясться, что впервые видит тарелки с Тачками в своем доме. Айк старательно их игнорирует и возит вилкой по макаронам с такой ненавистью, будто Кайл не стёр ему сохранение (случайно!), а как минимум подорвал весь дом вместе со злосчастной приставкой. Макароны, судя по вкусу, состоят из сыра на семьдесят процентов, но Кайлу вкусно, и потому он игнорирует такое явное нарушение всех рецептурных норм. Стэн же уплетает макароны с таким восторгом, будто не ел до этого неделю. Хотя, судя по его виду, вполне возможно, что так оно и есть — думать об этом Кайлу не хочется.       Как и о Кенни, разумеется, но он приходит на ум сам собой. Вообще было бы неплохо встретиться и всё обсудить. Рациональность — твоё второе имя, Кайл Брофловски, верно? Кенни ведь не пошлёт его из-за такой мелочи? Он хороший друг. Кайл вспоминает размер его члена, старательно пытаясь выкинуть из головы мысль, что, вообще-то, не только друг. Стэн просит его передать кетчуп — Кайл путает кетчуп с горчицей, за что получает вилкой по лбу. Это не больно, но теперь на его лице красуется жирное макаронное пятно. И это полный отстой. Расстаться с ним добровольно или просто забить болт, встречаться с обоими, страдать, когда всё вскроется, остаться без друзей и без отношений разом. Чем не план? Очень даже план. Кайл смотрит вверх, на люстру, но потолок белый и чистый. Лампы неприятно светят в глаза, и потому приходится вернуться к еде.       Он поворачивает голову к Стэну. Стэн смотрит на него и улыбается. Это приятно, но одновременно с этим странно, и Кайл не знает, сколько ещё продлится мнимая идиллия. С характером Стэна можно ожидать чего угодно, и вряд ли обычное «пошёл нахуй» — большее из зол. Кайл знает, что Стэн ещё не раз его пошлет, и знает, насколько осторожными им придется быть в школе. Кайл знает, что Стэн будет готов очень на многое, только чтобы остаться нормальным в глазах всего остального мира. И это раздражает. Ему придётся прикладывать очень много усилий, чтобы любить Стэна, и не факт, что он будет получать столько же в ответ. Стэн — сплошной красный флаг, пример того, каким не должен быть человек, с которым хочется построить отношения. А Кайлу хочется построить с ним отношения, и это идиотизм, но вот так рушить всё только потому, что он думает, что знает, как Стэн поведет себя — тоже идиотизм. Кайл втыкает вилку в макароны. Сыр тянется.       — Кайл, тебе налить томатный сок? — Стэн пихает его острым локтём в бок. — Или кофе?       Кайл даже не уверен, влюблён ли он в Стэна на самом деле. Потому что до всего этого дерьма он даже не задумывался о том, что, теоретически, мог бы сохнуть по нему. Может быть потому, что тот встречался с Венди?       — Сок.

***

Первое, что Баттерс видит — Кенни. Он стоит над кроватью и смотрит на него в упор. Баттерс двигает головой, готовый к тому, чтобы почувствовать нестерпимую боль — боли нет. Это приятно. Он двигает челюстью, чтобы проверить способность к говорению, и выясняет, что челюсть двигается.       — Последние новости? — Кенни поднимает обе брови, но весьма выразительно, и скрещивает руки на груди. Баттерс замечает, что рядом с ним стоит стул, но Кенни его игнорирует. Это странно.       Он пытается выговорить слово «да», но ничего не выходит — сигнал от мозга доходит до мышц, но вместо внятных слогов получается какая-то каша. Он мычит ещё секунд десять, а потом, бросив всякие попытки, двигает головой. Движение должно означать кивок, потому что Баттерса, черт возьми, волнуют последние новости. Достаточно сильно.       Кенни понимает его, и это радует. Он дёргает уголком губ, так и не опустив брови — это выглядит комично. А потом начинает говорить. Голос приятный — во всяком случае, приятнее, чем у усатого полицейского. Гораздо приятнее.       — Итак. Твой отец в пьяном виде свалился с лестницы. Ты пытался ему помочь, но не успел. В итоге он получил несколько обширных переломов, сотрясений и тому подобное. Мои соболезнования, Баттерс. Мне очень жаль.       Голос у Кенни искренний, и Баттерс вновь мычит, пытаясь сказать, что всё в порядке — разумеется, и в этот раз ничего не выходит. Кенни кивает головой и выдерживает вежливую паузу, направленную, видимо, на то, чтобы Баттерс смог смириться с потерей. За эту паузу Баттерс успевает только подумать о том, где он вообще находится и какого хрена здесь делает Кенни. А потом односторонняя беседа возобновляется.       — После этого твой, как выяснилось, ужасно истощённый организм не выдержал, и у тебя случился истерический приступ. Типа нервного приступа, но, как я понял, страшнее и серьёзнее. Ясное дело, ничего из того, что ты тогда сказал, к следствию применимо не будет.       Баттерс протестующе замычал: то, что именно он умудрился сказать, когда совсем полетел с катушек, было важным. Хотя бы потому, что, даже если к следствию его слова применимы быть не могут, они могут заставить полицию копнуть глубже. А последнее, чего хотелось Баттерсу — это чтобы полиция копнула глубже. Впрочем, Кенни его потуг не заметил (или не обратил внимания), продолжая говорить:       — Тогда тебе насильно вкололи успокоительное и временно отправили в обычную больницу — всё покроет страховка, если тебя это волнует (Баттерса не волновало). А потом встал вопрос о том, кого вызвать как близкое лицо. Вроде как для консультации. Собственно, из родственников осталась только твоя мама, но она сама буквально десять минут назад проснулась. Ждать её никто не мог, так что они просто вскрыли твой мобильник и принялись обзванивать всех, кто был в телефонной книге. По алфавиту.       «И дошли до «М».       — И дошли до «М», — подтвердил его мысли Кенни. — Но у тебя контактов немного, и в подробности они не вдавались, так что не переживай. Прости, пацаны собирались, но почти у всех планы были, так внезапно не вышло. Подорвался только я. Не могу, когда у человека проблемы, понимаешь?       Баттерс не понимал.

***

Крэйг не любил прямые вопросы. Ему не нравилось отсутствие свободы выбора, если можно так выразиться. Не то чтобы он был ссыклом — вовсе нет, разумеется, — но когда человек, в которого ты влюблён, припирает к стенке с неудобным вопросом — начинаешь чувствовать себя немного неловко. Ввиду некоторых причин. Вот и Крэйг почувствовал себя немного неудобно. Почему-то зачесались одновременно левое плечо и правая пятка — Крэйг предпочёл их проигнорировать.       Отвечать не хотелось совершенно. Лгать он не собирался; одно дело — ложь во благо, и совсем другое — пиздеть лучшему другу в лицо. Как минимум лучшему другу. С другой стороны, говорить правду желания не было совершенно. Вполне могло статься, что своими неуместными чувствами он только испугает Твика, и то в лучшем случае. В худшем — оттолкнёт от себя. Это было бы неприятно. Крэйг скользнул взглядом по стене за спиной Твика, старательно избегая чужого внимательного взгляда.       — Ты прям настроен продолжать этот разговор? — осторожно уточнил он, всё ещё пялясь на крашеную белым стену. — Просто я не думаю…       — Обещал — говори.       С Твика и выражения его лица можно было бы писать средневековую картину — столько отчаяния и решимости одновременно Крэйг видел только на полотнах какого-нибудь Микеланджело. Он с сомнением поднял бровь, внутренне набираясь смелости:       — Ну ты, — получилось не так эпично, как представлялось, но в целом удобоваримо. — Доволен?       — И всё? — Твик дёрнул плечом, с трудом сдерживая улыбку. — А не будет… типа… фанфар и салюта?       Крэйг, говоря справедливо, ожидал совершенно другой реакции. Вроде там истерического смеха, возможно панической атаки. Или просто ступора. Но Твик стоял перед ним совершенно спокойный (немного дёрганый — возможно, но даже это никак не нарушало атмосферность момента) и скромно улыбался. Как-то по-заячьи что ли. Или по-кошачьи? Крэйг поднял глаза наверх, к тусклому пыльному потолку, отмечая про себя необходимость освежить в памяти некоторые аспекты животной деятельности. Глупость какая.       — Фанфар не будет, — он позволил себе неловко улыбнуться половиной рта. — Салюта тоже. Белый Дом запретил салюты до следующего вторника. Мешают самолетам пикировать.       — Самолеты не пикируют, — Твик аккуратно, совсем не по-Твиковски, поднял брови.       — Знаю.       Ситуация складывалась совершенно идиотская: стоя напротив человека, с которым общался больше десяти лет, Крэйг понятия не имел, что говорить. Будто бы все его риторические навыки испарились вместе с заиканием Твика; так и стояли — два потерявших себя идиота. Ему, конечно, хотелось бы знать, что по этому поводу думает Твик. И смогут ли они сохранить дружбу. Не то чтобы у Твика был охренеть какой широкий выбор — это тоже следовало учитывать, — но имелось достаточно гордости, чтобы послать Крэйга к чёрту. Вообще, вдаваясь в контекст момента, Крэйг и сам давным-давно послал бы себя к чёрту.       — А ты? — ему потребовалось десять (а то и больше) секунд, чтобы найти в себе материалы для построения дальнейшей беседы. — Что ты думаешь насчёт меня? И этой странной штуки. Типа. Симпатии? Как это назвать, чтобы звучало по-человечески?       И Твик покраснел. Залился краской моментально, будто бы каждая алая капля, таившаяся в нём ещё с момента (идиотского) признания, вырвалась наружу, растеклась по лицу кляксой. Если бы Крэйг имел на это право, он пригласил бы Твика стать лицом какой-нибудь фирмы томатного сока. Помидорный Твик.       — Ты, я… и эта странная штука, — Твик дёрнул плечами, неожиданно быстро возвращаясь к привычно-стеснительно-нервной манере речи. — Твою мать!       — Нет, твою, — изрёк глубокомысленно Крэйг, тут же, впрочем, жалея об идиотском чувстве юмора. Надо же было так испортить момент. Он вновь задрал голову, будто пытаясь так скрыть стыд от собственной реплики. — Прости. Я от Картмана заразился.       — Ты весь розовый, — Твик (кто-бы-говорил) чуть улыбнулся, скользя по нему нечитаемым взглядом. — Скоро Беверли вернется. Я…       — Так нечестно, — вклинившись в одну из привычных уже пауз, Крэйг не смог бы даже сказать, что перебил его. Просто взял управление разговором на себя. — Твик, это важно, в конце-то концов. Колись. Я ведь в тебя теперь вроде как официально влюблён. Или типа того. Вроде того. Сути не меняет.       — Послушай! — тот вновь дёрнулся, заалев ещё сильнее, хотя, казалось, дальше было некуда. — Я бы поцеловал тебя, но часть мозга, отвечающая за параноидальные психозы, считает, что ты надо мной издеваешься.       — То есть я тебе тоже нравлюсь? — уточнил Крэйг, чувствуя себя девчонкой на школьной дискотеке. Не склонный обычно к бурным проявлениям чувств, сейчас он чувствовал, как гулко ухает в груди сердце. — Обходя паранойю?       — Болван.       Твик улыбнулся. Возможно, чуть более нервно, чем следовало бы, но оставаясь при этом на удивление спокойным. Не то чтобы даже спокойным… просто достаточно адекватным. То ли виноваты были больничные нейролептики, то ли так благотворно на него вдруг начало влиять общество Крэйга — как лечебное животное, или как их там называют.       — И как нам теперь поступить? — внезапная бравада отступила, и Крэйг остался один на один с нехорошим ощущением мыслительной паузы. — Будем как Сид и Нэнси?       — Планирую прожить чуть дольше, если ты об этом, — нейролептики определённо творили с Твиком чудеса. — Наркотики, секс, бас-гитара… я похож на Токена?       Искать ответ Крэйгу не пришлось — их неловкую, совершенно лишённую смысла беседу прервала лихо скрипнувшая дверь. Беверли ворвалась как маленький бойкий ураган. К появлению её Крэйг был, разумеется, готов. Но не готов. Впрочем, та тоже явно не ждала гостей, и потому, смущённая, замерла в совершенно неудобной позе:       — Мальчики? — интонация была лишена привычной наглой бессовестности, и звучало это настолько невероятно, что, не знай Крэйг, как Беверли выглядит, решил бы, что это вовсе не она. — Утречка, я полагаю? Милости прошу к шалашу.       — Шалаш уже разобрали, — Крэйг криво улыбнулся, одновременно стараясь понять, рад он появлению Беверли или нет. Что же, в конце концов, до поцелуев они с Твиком (слава Богу) ещё не добрались, так что её — с натяжкой, разумеется, — но можно было простить. — Чаю? Кофе? Нежный утренний секс?       Ему немедленно нужно заклеить рот. Пластырем. Изолентой. Цементом. Чем угодно, только бы, блять, не давать речи свободный доступ в атмосферу. Нет, дружеская шутка — это и в Африке дружеская шутка, к тому же особенно талантливым юмористом Крэйг никогда и не был — завышенные ожидания мимо, — но чёрт возьми. Судя по совершенно нейтральному лицу Твика, он шутку понял — и на том спасибо. Беверли порозовела.       — Воздержусь, — она прокашлялась, чтобы вернуть лицу привычный кожаный оттенок, и прошла дальше в комнату, ещё на ходу протягивая ему длинную женскую ладонь. — Я на первом свидании не трахаюсь. Будем знакомы.       — Бу-удем, — Крэйг, не отдавая себе в этом отчета, смущённо потянул гласную, аккуратно пожимая чужую руку.       — Как неловко получилось, — Беверли качнула головой в его сторону, одновременно подтягивая начинающие спадать пижамные штаны. — Я знала, что ты придёшь, но не подумала почему-то, что так скоро. Так бы хоть накрасилась что ли. Причесалась. Всё-таки впервые за столько дней вижу мужчину.       Твик демонстративно закашлялся. Беверли весело сверкнула на него глазами:       — Не считаешься. Ты мне почти как подружка, извини.       — Извиняю, — как-то не очень извинительно буркнул Твик. — Но было обидно.       — Ничего, — Крэйг неловко-успокаивающе приобнял его за худые плечи, одновременно стараясь найти в себе коммуникационную жилку. — На правду не обижаются, милый.       Беверли, дергающая спутанные пряди какой-то крошечной надутой расческой, прыснула.       — Я тебя когда-нибудь ударю, — Твик ощутимо пихнул его локтём в рёбра, возвращая ощущение печальной реальности. — Дерьмо.       — Сам такой, — по привычке отозвался Крэйг, в глубине души, конечно, так не считая.       В глубине души у него, пока он стоял, накрыв Твика рукой, вообще происходило что-то странное. Соображалось туго — примерно в два с половиной раза сложнее, чем обычно, — а руку кололо. Твик был в меру тёплый и не в меру костлявый — сказывалось, очевидно, премиальное больничное питание. Отпускать его не хотелось.       — Ну и что, Крэйг, какими судьбами? — проворковала (-каркала) Беверли, невежливо выдёргивая его из влюблённых мыслей. — И как добрался?       — Ну так, — Крэйг сдержанно кивнул на кукующий у угла скейтборд. — На крыльях любви долетел.       От волос Твика пахло шампунем, хлоркой и лекарствами. Всё вместе, смешавшись, давало неожиданно приятный аромат, и Крэйг едва справлялся с желанием зарыться в светлые лохмы носом. С Беверли контактировать не хотелось: пообщались и ладно. В жизни она оказалась чуть симпатичнее, чем на фотографиях, но не то чтобы его сильно волновала внешность девушки, умудряющейся ломать все его романтические планы на корню. Если потащит его в туалет признаваться, начнется цирк. Вот что он ей ответит? «Извини, мимо, я голубой» — как-то откровенно. Сказать, что она ему не нравится — обидит. Можно отмахнуться тем, что он уже влюблён? В кого? В одноклассницу. Шикарно. Одной любовной трагедией меньше. Сердца разбивать Крэйг не любил: маловато опыта — раз; многовато шума — два. И в целом девичьи слёзы причиняли ему дискомфорт.       Пока Беверли розовым вихрем носилась по комнате, превращая лицо в рекламную кампанию косметики средней ценовой категории, Крэйг увлек Твика на кровать и уселся, закинув ногу на ногу. Получилось стильно и без нареканий.       — Можем прогуляться в туалет. Размять ноги, — шёпот Твика теплом обвил ушную раковину. — Я тебе проведу экскурсию по больнице.       — И не только по больнице, я надеюсь, — шёпот получился громче ожидаемого, возможно, так на него действовала относительно плотная близость Твика к шее и всем подобным местам.       Беверли обернулась, посветив одним накрашенным глазом:       — О чем шепчется привилегированное большинство?       — О том, что нам надо бы посетить уборную, — отозвался Крэйг. — В ознакомительно-потрогательных целях.       — Идите писайте, — она пожала плечами и отвернулась обратно к крошечному зеркалу, сосредоточенно водя по глазам какой-то кистью. — Только дверь за собой прикройте.       Крэйг, обрадованный свободой, вылетел из палаты почти пулей (настолько, насколько позволяла вежливость, разумеется). Коридор встретил их больничной пустотой и смущающей тишиной — на мгновение почудилось, что оба они оказались в какой-то сюрреалистичной звукоизоляции. А потом Твик как-то неловко поймал его ладонь ледяными пальцами. В груди потеплело.       — Веди к туалету, — шептать смысла больше не было, но Крэйг находил в этом какую-то приятную атмосферность. Возможно, романтичность.       — Тут рядом, — Твик ответил тоже шёпотом, явно поддерживая его мысли насчёт уникальности момента.       Туалет был действительно рядом — хватило нескольких минут (по ощущениям, впрочем, растянувшихся в часы), чтобы добраться до на удивление голубой — вот ирония, — а не серо-белой двери. В туалете туалетом не пахло. Там, как и во всём «Счастье в мелочах», не пахло совершенно ничем — Крэйг еще раз удивился такой способности к купированию любого рода запахов. Еще в туалете было пусто. Очень на руку.       — Ты мне нравишься. — Твик с невероятной для себя решительностью пригвоздил его туловищем к подоконнику. — Доволен?       — Доволен, — Крэйг стоял, прижатый спиной к окну, обнявший Твика где-то в районе талии, именно в эту секунду полностью осознавая себя как личность, легко подчиняющуюся обстоятельствам. — В таком случае есть предложение.       — Какое? — Твик на таблетках разительно отличался от Твика-без-таблеток хотя бы уровнем решительности.       — Кабинка, — Крэйг специально сполз голосом ему на ухо. — И начало новой ступени в нашей далеко не самой интересной жизни.       — Больница, девчонка, влюблённая в тебя, через три палаты и туалет, — Твик мученически подобрался, явно не справляясь с такими манипуляциями. — Рома-антика.       — Да как-то насрать.       Крэйг легко вывернулся из довольно неудобного положения и первый шагнул за шаткую дверцу, за талию потянув Твика на себя. Тот качнулся, но с места двинулся, послушно ведомый крепкими ладонями бывшего лучшего друга. Крэйг перегнулся через него, дёргая задвижку, и животом почувствовал чужое тепло. Руки Твика неловко лежали на его спине, явно совершенно незнакомые с правилами поведения в подобных ситуациях.       Стабилизировав их положение, Крэйг замер, вглядываясь в чужое (снова розовое) лицо. Дышать боялся. Боялся двинуться, только чтобы не разрушить момент. Твик своими голубыми-голубыми глазами не то что гипнотизировал — хуже. Крэйг будто со стороны слышал своё тихое сбивчивое дыхание.       Он поцеловал первым. Разумеется. Но Твик ответил немедленно, поначалу плохо понимая, как работают чужие губы, но приноровился быстро. Так быстро, что у Крэйга где-то внизу дух захватывало от того, насколько приятно может быть целоваться. Он-то, конечно, целовался — и не раз. Но тут было другое: тут был Твик, по которому он сох чёрт знает сколько, и эта его смущающе-возбуждающая неопытность, и запах, запах, запах. Крэйг вцепился в него, очень плохо понимая, где находится, и так же точно совершенно забывая о том, как важен иногда бывает воздух.       Твик отстранился первым, тяжело и сбивчиво дыша, но улыбаясь при этом как идиот. Крэйг поймал себя на мысли, что наверняка выглядит точно так же.       — Отличная экскурсия, — он поймал Твика за плечи и притянул к себе, наслаждаясь наконец возможностью беспрепятственно касаться везде, где хочется. Говорить в полный голос не хотелось — шёпот только прибавлял наслаждения. — А мы будем рассматривать второй этаж?       — Беверли нас потеряет, — Твик говорил едва слышно, уткнувшись лбом ему в плечо. — Она и так уже считает, что мы — полные козлы.       — Мы и есть полные козлы, — Крэйг осторожно коснулся губами его макушки. В целом, потраченного на поездку времени было не жаль.