Сердце должно звучать

Стэн говорил по телефону. Лицо у него было серьёзное и грустное — Кайлу нравилось смотреть со стороны, зная, что не он тому причина. Стэн морщил нос, и получалось это так очаровательно, что в животе что-то такое сжималось и разжималось снова и снова, будто кто-то лез туда рукой, но беззлобно. Изучающе. Кайл думал о том, что теоретически это могла бы быть какая-то призрачная сущность Стэна.       — Я еще раз повторяю… — обычно уверенный голос Стэна сейчас напоминал кошачий плач. — Мы расстались не из-за того, что у тебя маленькие сиськи… малыш… Венди… бля-ядь…       Кайл прыснул в ладонь. Удивительно, как разговоры Стэна с кем угодно умудрялись так неблаготворно на него влиять. Ещё немного, и от хвалёного чувства юмора ничего не останется. Стэн кинул на него полный безнадёжной тоски взгляд — Кайл только пожал плечами. Не в его компетенции. Кожа под майкой внезапно напомнила о себе идиотским зудом — чесались веснушки. Кайл в приметы не верил, и потому не был уверен даже, что такая примета существует в принципе, предпочитая придерживаться принципа «чем тупее — тем храбрее». Тем не менее зудеть не переставало, и пришлось задрать майку, чтобы добраться до позвонков. Залипнувший Стэн замолчал до смущающего быстро.       Впрочем долго молчать Венди ему не позволила, явно силком заставляя влиться в на удивление одностороннюю беседу, где Стэн выполнял скорее роль виноватого слушателя, чем собеседника. Такое они практиковали довольно часто. Кайл садистски задрал майку ещё выше (необходимости в этом не было совершенно никакой), только чтобы вернуть себе статус доминирующего. К Венди он не ревновал — почти, — потому что не был ревнивым в принципе. Но, если бы Стэн действительно додумался с ней переспать, вряд ли стерпел бы, разумеется. Кайл уставился куда-то в одеяло, не переставая агрессивно впиваться ногтями в кожу — зуд не проходил. Пододеяльник был цвета «давно-пора-менять», но сам этим он не собирался заниматься из принципа. Айк и Шейла — две женщины в доме. Пусть делают своё дело.       Стэн продолжал что-то неловко доказывать Венди по телефону, не сводя с него голодного взгляда. Кайл бессовестно выгнулся, плохо понимая собственную мотивацию. Обычно он предпочитал твёрдо пассивную позицию.       — У тебя клёвая грудь, — в голосе Стэна можно было разобрать искренние слёзы. — Да! Венди, я не перестану на тебя… боже…       Хорошо, возможно он всё же ревновал. Немного. В меру. Кайл сам не заметил, как лицо из откровенно соблазняющего превратилось в пародийно-клоунское. Но это вообще-то бред. Веснушки зачесались с такой силой, что он едва не выл от раздражения: кожу хотелось снять к чёртовой матери. Кайл подумал о том, что, возможно, конкретно сейчас не отказался бы от возможности превратиться в ящерицу. Маленькую ящерицу, оранжевую и весёлую. Чтобы заползти к Стэну в ухо и долго, мучительно действовать ему на нервы. Потому что какого долбанного хрена? Сиськи у Венди правда ничего — он не отрицал, — но не обязательно было говорить ей об этом, сидя у него в комнате и глазами продавливая в нём дыру.       — Стэ-энли, — он провыл шёпотом, хорошо зная, что в трубке этого слышно не будет, только чтобы напомнить о своем присутствии. — Ты козлина-а.       Стэн перевёл на него глаза, полные вселенского осуждения, и поднял кверху обе брови — лицо его мигом приобрело довольно однозначное выражение, смачно сдобренное ещё не сошедшей усталостью, и Кайл мигом почувствовал себя виноватым.       — Венди, я перезвоню. Да, кофе сбежал… да… нет! Венди, нет, я ни с кем не спал, нет… да, ты можешь у нее спросить, я прошу, оставь меня в покое… да… да я перезвоню! Да, тебе тоже, да…       — Подкаблучник, — Кайл дернул уголком губ, как только Стэн с явным облегчением опустил погасший мобильник на кровать. — Зачем ты так перед ней расстилаешься?       — Потому что это я поступил как мудак, — Стэнли закатил глаза, задумчиво падая лицом в подушки чуть позади сидящего со скрещённым ногами Кайла. — Нужно просто сделать так, чтобы мы оба не держали друг на друга зла. Общие друзья, общий город, общий класс — всё общее, в конце концов, глупо будет остаться врагами.       — Ты не сказал ей, почему вы расстались?       Кайл сам знал ответ на свой вопрос, и тем не менее ему хотелось услышать это от Стэна. Не потому, что его раздражали тайные отношения и всё такое прочее, просто… просто хотелось. Он уставился в не очень чистую стену — на пятно перманентного маркера, оставленное когда-то давным-давно братом. Разговор его раздражал, несмотря на то, что спровоцирован был им же.       — Нет, — подушки приглушали голос, и потому тон получился наверняка ещё более страдальческим, чем хотелось бы. — И вряд ли смогу. И ей, и кому угодно другому. Я… хрен знает, Кайл. Такое дерьмо не для меня, понимаешь? Я знаю, что, по большому счёту, всем насрать, кто кого в какие дырки, не в этом дело. Я не люблю, когда меня обсуждают, не хочу, чтобы меня обсуждали — в любом ключе, — и собираюсь избежать этого. Не обязательно заявлять всему свету о том, что я в тебя влюблен, к тому же, не думаю, что кому-то от этого будет лучше.       — Предлагаешь устроить конспиративную кампанию? — Кайл с плавающей улыбкой пялился на маленькую черную точку, выводя подушечкой пальца на коленке какие-то даже ему непонятные узоры. — Пойми, Стэнли, мне совершенно всё равно, собираешься ты скрывать нас или нет. Больше того, мне тоже кажется идиотизмом заявлять всему свету о том, что ты, оказывается, любишь не только за сиськи. Мне по-человечески жалко Венди, вот и всё.       — А то будь ты девушкой, сильно хотел бы знать, что парень бросил тебя ради лучшего друга? — Стэн перекатился на спину и теперь смотрел Кайлу в спину. — Не знаю, как по мне, немного ударяет по самооценке.       — Может ты и прав, — Кайл дёрнул плечами и развернулся к нему лицом — матрас скрипнул самым несчастным образом, не вынеся такого напора. — Не думаю, что хотел бы.       — Папочка Стэнли снова оказался прав, — Стэн состроил поучительно-победную морду, приглашающе разводя руки в стороны. — Глупый Кайл не собирается составить ему компанию в победном лежании?       — Глупый Кайл собирается врезать ему по самодовольной роже, — вопреки собственным словам, Кайл всё же послушно рухнул на Стэна сверху, не без удовольствия заметив, как у того на мгновение сбилось дыхание. Впрочем, скорее от свалившейся на лёгкие тяжести.       — Ты чем-то приятным пахнешь, но не могу понять, чем именно, — Стэнли, одну руку заложивший за голову, второй, свободной, мягко гладил его по спине. — Чем-то сладким.       — Я пользуюсь маминым гелем для душа, — Кайл прыснул ему в плечо, одновременно радуясь, что мигом заалевшее лицо надежно спрятано в чужой футболке. — У неё он сейчас вроде с кокосом. После него кожа мягче, клянусь! Шампунь, кстати, тоже у неё беру — он кудри не травмирует.       Стэн хохотал так, что тряслись стены, и — Кайл мог поклясться — едва не плакал от удовольствия. В конце концов дошло до того, что Кайл засмеялся и сам — бороться со всепоглощающей харизмой Стэнли Марша было невозможно.       — Ты потрясающе гейский, Кайл, — отсмеявшись, Стэн ласково дунул ему в макушку, не переставая, впрочем, улыбаться. — Удивлён, что по тебе не сохнет вся мужская раздевалка.       — Упаси Господи, — Кайл горячо фыркнул ему в шею. — Страшный сон.       Стэн задумчиво скользил подушечками пальцев по позвоночнику, то и дело спускаясь к пояснице, движениями вызывая в Кайле какое-то неясное полувозбуждение. Ощущение неопределенности: он был бы не против, зайди Стэн дальше, но не полез бы первым — не хотелось разрушать момент. В комнате в частности и в доме в целом было непривычно тихо — Шейла забрала Айка в магазин, милостиво и откровенно опрометчиво оставив дом Кайлу в полное и ничем не ограниченное владение. И теперь они со Стэном могли врубить на колонках Нирвану и устроить рокерскую тусовку. А могли переспать. Пальцы Стэна воспитанно скользили туда-сюда, деланно не замечая напряжения ситуации. Кайлу захотелось целоваться.       Вообще-то он должен был поговорить с Кенни, но всё никак не выходило. То есть как бы у Кенни выходило, мало того, он настаивал на том, чтобы они с Кайлом вместе смотались к Баттерсу — плохо ему. Кайл сказался больным и, сгорая одновременно от стыда и осознания собственной дерьмовости, принял у Кенни через дверь пакет с апельсинами, усиленно кашляя через тоненькую щёлку. Апельсины были приятными, почти сладкими. Кайл съел один и убрал их в самую даль холодильника — видеть апельсины не хотелось так же, как Кенни. Идиотизм. Из холодильника издевательски пахнуло тухлым мясом, и Кайл едва не треснул о дверцу кулаком. Тогда хотелось плакать.       Сейчас, со Стэном в обнимку, плакать не хотелось. Стэн пах приятно: табаком (снова, как всегда) и чем-то пряным — отголоски специй, царивших на кухне каждый раз, когда Шейла принималась за готовку. Кайл подумал, как странно быть сейчас со Стэном в таких отношениях. Со Стэном. Тем Стэном, который всю сознательную жизнь бегал за Венди и дрочил на лесбийскую порнуху, потому что концентрация вагин там вдвое выше. Стэн, кстати, и Кайла пытался приобщить — Кайл отказался. Странно было осознавать, что человек, вечно зацикленный на тёлках, может возбуждаться от близости другого мужчины. Хотя, конечно, может быть это Кайл такой особенный. Самый голубой.       Кайл улыбнулся собственным мыслям, удобнее устраивая подбородок на чужой груди. Пальцы Стэна скользили вниз и вверх, и вниз, и вверх, монотонно и оттого приятно. Возбуждающе. В меру. Кайлу пришло в голову, что, возможно, если Стэн всё же решится, у них будет что-то вроде секса. То есть не полноценный секс — хотя бы потому, что Кайл не готов, и вся прочая хрень, — но они могли бы удовлетворить друг друга. Кайлу хотелось бы кончить от рук Стэна, помимо всего прочего, потому, что Стэн — его лучший друг. Спать с лучшим другом — особый, годами проверенный способ травмировать себя и разрушить многолетнюю дружбу. Стоит ли оно того? — Кайл улыбнулся.       — Мне не нравится твоя футболка, — голос Стэна обладал чудесной гибкостью, с легкостью опускаясь на тембр или два, пожелай того хозяин. От хриплого полушёпота у Кайла закружилась голова. — Она сбивает с мысли.       — А то ты часто много думаешь? — Кайлу не хотелось язвить, но со Стэном по-другому не выходило. В целом стыдно ему не было: как минимум, Стэн заслужил немного садизма.       — Хотелось бы попытаться, — голос всё такой же. Стэнли скользнул прохладными ладонями под ткань футболки, огладил большими пальцами бока, и Кайла немного выгнуло. — У тебя оценки высокие, а у меня проблемы с испанским. Предлагаю объединить усилия.       — У тебя глаза явно не об испанском мечтают, — Кайл опёрся на руки и перебросил одну ногу через чужое туловище — поза мгновенно приобрела угрожающе интимный характер. — Пошляк.       — Это я-то пошляк? — Стэн обиженно сдвинул брови, построив складочку по центру лба, и опустил уголки губ в смешную дугу. — Совсем нет.       Руки его, успевшие окончательно согреться о теплую кожу Кайла, неторопливо ползали везде, куда могли достать — согревали ещё сильнее. Кайл наклонился, зарываясь в его шею носом, с удовольствием вдохнул запах чужого пота. Странно, но обычно неприятные ароматы могли стать для него чем-то вроде стартовой линии. Типа кнопки на приставке или — хрен знает, — чем-то ещё. Кайлу не хотелось проводить параллели, пока Стэн с удивительным напором изучал его тело. Чувствовать его было странно. Кайл со стыдом вспомнил о Кенни, о том, как похожи были его движения на то, что делал Стэн. Как будто заимствованный откуда-то сценарий. Спиши, но не точь-в-точь. Он чувствовал, что лицо краснеет — не столько из-за возбуждения, сколько от нахлынувших резко, сшибающих с ног — аллегорично — ассоциаций.       Стэн, явно вошедший во вкус, не оставлял его в покое, зная, очевидно, куда давить. Прошёлся по рёбрам и выше, задевая грудь, соски. Кайл выдохнул ему в шею, не зная, куда деваться. Постель внезапно показалась смущающе узкой. Внизу стало теплее и чуть напряжённее: он чувствовал, как твердеет член — не столько даже от самих прикосновений, сколько от самого факта близости к нему Стэна как партнёра.       — Я сниму футболку?       Вопрос был откровенно риторическим: не дождавшись ответа даже приличия ради, Стэнли мягко потянул податливую ткань наверх, заставляя Кайла поднять поочередно обе руки, чтобы позволить оголить себя. Веснушки больше не чесались, но Кайл не мог о них забыть. В прошлый раз — тогда, когда он был с Кенни, — мыслей о теле не было. Тогда никаких мыслей не было — им владели ощущения. Он жил ощущениями. Со Стэном было по-другому. Со Стэном он никак не мог отогнать мысли о собственном несовершенстве; ни тогда, когда Стэн осторожно поднял голову, чтобы поцеловать его, ни тогда, когда оба они перевернулись, меняя позу. Ни тогда, когда Стэн, зажмурившись, прижимался губами к его животу, ладонями скользя по — пока — завернутым ещё в джинсы бедрам.       Кайл считал себя привлекательным. Знал, что его тело привлекательно. Но, даже понимая это, отвечать чужим прикосновениям было неловко. Стэн кучу раз видел его полуголым, Стэн любил его, зная, как выглядит он и его кожа, зная, насколько худощавым Кайл был и, вероятно, останется. Всё это никак не мешало Кайлу одновременно стесняться и наслаждаться. Всем сразу.       Стэн стянул с себя футболку сам, себя явно нисколько не стыдясь — там и нечего было, впрочем. Тело его, всегда крепкое, несмотря даже на излишнюю в последнее время худобу, любой охарактеризовал бы положительно. Стэнли был красивым. И горячим — Кайл чувствовал его тепло, когда они касались друг друга телами, кожа к коже, так плотно, что возбуждение одолевало только сильнее.       — Нам стоит приналечь на стряпню твоей мамы, — Стэн, добивая, перешёл на полушёпот. — Полагаю, оба мы страдаем недостачей доброй половины жизненно важных витаминов.       — Ты как обычно катастрофически мудр в идеальное для этого время, — Кайл даже не обиделся — некогда было, он и дышать едва успевал, то и дело проваливаясь в физические ощущения. — Я бы рад провести воспитательную беседу, но исключительно со спущенными штанами.       — Это принципы? — Стэн, явно улыбаясь, послушно спустился чуть ниже, трогая ширинку.       — Это физиологическое влечение, — Кайл фыркнул, тут же рвано выдыхая — с ширинкой и всем, что под ней, Стэнли Марш справлялся на ура. Даже несмотря на своё тотально гетеросексуальное прошлое. Может быть, взгляд соскальзывал порой на гейское порно — наверняка Кайл утверждать не мог. И не очень хотелось.       — Предполагаю, с чужим членом нужно действовать так же, как с собственным, — в ответе высказывание, очевидно, не нуждалось.       — Предполагай почаще, милый, — говорить у Кайла получалось на удивление бодро, несмотря даже на творящийся снизу бардак. — Мне нравится твоя обучаемость. И стремление к познанию нового.       Стэн фыркнул и скользнул колечком пальцев вниз, к основанию. Сухо, но приятно — Кайл послушно выгнулся в спине, прижимая задницу к подло скрипнувшему матрасу. Стонать не хотелось, но дышать чуть громче положенного — возможно. Возможно даже не только через нос. Процесс ему нравился. Нравился и вид полуобнажённого, нависшего над ним Стэна. Нравились их смазанные возбуждённые поцелуи — Стэн то и дело наклонялся к нему, стараясь ухватить побольше. Подольше. Кайл бедром чувствовал чужой стояк, запертый в джинсах, эгоистично его игнорируя. Ему нравилась отдача.       Он кончил, готовый к оргазму — неожиданным тот не был. Сперма испачкала чужие руки и — немного — простынь, такую же белую, теперь клеймённую обязательной стиркой. Кайл довольно выдохнул, восстанавливая совсем сбившееся под конец дыхание. Стэн, ещё более напряжённый, чем раньше, явно намекающе укусил его в шею.       — Мы убили простынь, — Кайл, борясь с нежеланием двигаться, сполз вниз, к его ширинке, обдавая бугорок теплым дыханием — Стэн дернулся.       — Постираешь.       На беседу никто из них настроен не был. Кайл, помогая себе руками, расстегнул молнию и спустил его джинсы вниз, оказываясь почти ровно перед чужим возбуждением. Отсасывать он не умел, никогда не пытался даже научиться — не особенно интересовался. А сейчас хотелось. Он не знал даже, почему. Его привлекала возможность доставить Стэну удовольствие, доказать свою важность. Убедить, что он не хуже Венди. Стэн одобрительно зарылся в его волосы влажной пятернёй.       Кайл осторожно коснулся тёплой, немного солёной головки языком — где-то сверху, над ним, Стэн выдохнул громче положенного, явно рассчитывающий на продолжение. Не зная, куда податься, Кайл обхватил его губами и, почти инстинктивно убирая — пытаясь убрать — зубы, заскользил вниз.       — Брофловски, ты самородок, — довольно высказался Стэн, перебирая неспешно рыжие кудри. — Дай мне несколько минут. И возьми глубже.       Кайл хотел было послать его к черту, но, вопреки собственным мыслям, только прислушался, послушно вбирая больше. На секунду затошнило, но приступ прошёл почти так же быстро, как и появился. Не сказать, что процесс ему действительно нравился — скорее нет, чем да, — но нравилось замечать реакцию Стэна. Тот сбито дышал, то и дело крепче сжимая руку, запутавшуюся в его волосах, будто стараясь направить Кайла. Тот не сказать, что слушался, но ластился послушно, языком продолжая скользить туда-сюда. Лица Стэна, неудивительно, видно не было, но Кайл был отчего-то уверен, что тот покраснел. Точнее сказать, порозовел — из всей компании лишь Кайл обладал подставляющей способностью менять цвет лица в течение нескольких секунд.       — Никогда бы не подумал, что позволю мужику коснуться своего пениса, — Стэн, судя по голосу, ухмылялся как сытый кот. — Даже учитывая, сколько по тебе сох, о сексе как-то не особенно думалось, честно говоря.       Кайл мотнул головой, выражая откровенное нежелание слушать чужую болтовню, но у Стэна впервые за последние несколько недель будто прорвало словесную плотину:       — Ты представь: поменять вагину на член. Охренеть какие странные ощущения. Я, честно, думал, что у меня не встанет. Ну… я пытался передёрнуть на такое порно, что-то вроде того, но не выходило. Прикольно, знаешь, до сегодняшнего дня у меня в жизни на мужика вставал один раз — когда мы с тобой и пацанами гоняли в джакузи Токена. И встал не на Токена, как ты мог догадаться… хотя кубики у него клёвые. У меня бы тоже такие были, наверное, если бы отец вместо наркоты купил домой долбанную штангу.       Кайл протестующе замычал. Судя по тому, как сжалась в волосах рука, ничего, кроме удовольствия, его возмущение Стэну не принесло. Впрочем, тот замолчал, удовлетворившись, видимо, сказанным, и Кайл поспешил удвоить усилия прежде, чем возобновится разговор по душам. Челюсть онемела, слюна стекала по подбородку и тяжелыми каплями падала на несчастную простыню. Дыхания критически не хватало, и потому приходилось то и дело прерываться, чтобы вздохнуть спёртый потный воздух, сгустившийся вокруг них плотным кольцом. Запах секса.       Стэн с глухим выдохом спустил ему в рот, без предупреждения рукой прижимая к себе, не давая отстраниться. Сперма тёплым кисловато-сладким ручейком брызнула в горло, так глубоко, что Кайл едва не подавился: отчасти от неожиданности, отчасти — от раздражения. Ему пришлось откашливаться секунд тридцать: глаза щипало, горло саднило, челюсть устало ныла, с трудом пережившая первый подобный опыт. Он поднял слезящиеся глаза на довольного Стэна:       — Предупреждать надо, придурок! Нельзя просто кончить человеку в рот, зараза. А если у меня…       Он попытался вспомнить одно из слов, употреблённых учителем биологии на практической-лабораторной совсем перед летними каникулами, но воспроизвести получалось только неприятный кисло-приторный запах вещества, предлагаемого для рассмотрения в микроскопах. Что-то, связанное с боязнью микробов. Но на ум приходила только вторая часть слова — фобия, а ключевая приставка застряла где-то в памяти, упрямо не желая переходить из пассивного словарного запаса в активный.       — Неважно. В любом случае, ты совсем свихнулся. Без понятия, что вы там с Венди устраивали, но я к такому ещё не готов. Как минимум не готов. Твою мать. Стэнли, это мерзко.       — Ну извини, — Стэнли, улыбаясь совсем не виновато, развел руки в приглашающем жесте, явно намекая на дружеские объятия. — Я забыл, что у тебя не очень богатый опыт. Прости, Кайл, серьёзно. Но всё бывает в первый раз.       — Давай в следующий раз ты хотя бы предупредишь прежде, чем заляпаешь мне всё горло своей гадостью, — Кайл с неудовольствием подобрался ближе, всё ещё ощущая высохшую сперму на собственных бёдрах и в районе паха. — Потому что это, блядь, невежливо.       — Хочешь, я куплю тебе цветы в качестве извинения? — Стэн рассмеялся, тёплой ладонью прижимая его к себе за худые голые плечи. — Розы там, или ромашки. Тюльпаны, не? Или подсолнух.       — Да иди ты к чёрту, — раздражение испарилось, стоило Кайлу оказаться в медвежьих объятьях, но разговаривать со Стэном по-человечески он так и не научился. — Себе свои розы купи, ладно? И маме на восьмое марта. А я ими даже задницу подтирать не собираюсь.       Вместо ответа Стэн только губами мягко коснулся его влажной макушки. А на Кайла накатила новая волна ушедшего во время их неловкого развлечения стыда. Всё, что ему следовало сделать — бросить Маккормика и зажить спокойно. Проблема была не в этом. Проблемой было то, что Кайлу не очень хотелось его бросать.       Пока они лежали оба, усталые и расслабленные, Кайлу вновь пришло на ум идиотское стихотворение Эдгара Аллана По. Не все — только один короткий отрывок. Тот, что ещё входил в число абзацев заданных и выученных (неизвестно зачем). Он вспоминал стихотворение, чтобы отогнать хотя бы ненадолго навязчивые мысли о разговоре с Кенни. О необратимо приближающемся разговоре.       Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter, In there stepped a stately raven of the saintly days of yore; Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he; But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door— Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door— Perched, and sat, and nothing more.       Больше Кайл ничего вспомнить не успел.       — Я включу проигрыватель, — Стэн перебил его мысли неторопливым шёпотом. — Нам ещё нужно спасти твою кровать от неумолимой жажды Шейлы к чистоте. Нирвану или Битлз?       — Дэвид Боуи, — Кайл ляпнул первое, что пришло на ум, только чтобы отделаться от перспективы остаться со Стэном и Кобейном, пока простыни с пижамой отправляются в стирку. — Почему не колонка? Надо тебе с проигрывателем копаться?       Стэн пожал плечами и, преодолев обнажённым половину комнаты (видит Бог, Кайл не собирался смотреть вниз), потянулся к пластинкам:       — Просто я знаю, что тебе больше нравится.       Кайл не покраснел, но промолчал.

***

В больнице кормят хреново. Баттерс пытается держать ложку так, чтобы рука не дрожала — пытается донести до рта вязкую жижу, явно незаслуженно именуемую кашей, — но ничего не выходит. Полулёжа есть неудобно, но у Баттерса нет другого выбора. Он издает нетерпеливый полустон-полухрип, когда ложка в очередной раз безвольно плюхается обратно в тарелку. Шлёп. Мерзко.       Вставать ему не разрешают, хотя он, вообще-то, мог бы. Отпускают только в туалет, и то в сопровождении угрюмого санитара, на лице которого ясно читается откровенное презрение к каждому, кого жестокая судьба регулярно отправляет к нему в качестве инвалидов, нуждающихся в постоянной профессиональной помощи. Баттерс — не инвалид, и, тем более, в состоянии дойти до уборной в одиночестве, но кто бы его слушал.       Ещё он говорит с полицией. Довольно часто. Усатого полицейского с того раза видеть ему не приходилось, зато с завидной регулярностью наведываются двое других: полная женщина с некрасивой скошенной к левому виску челкой и высокий жилистый мужчина. Разговаривает с ним обычно женщина. Голос у нее мягкий, но неприятный — Баттерс не может описать его таким, какой он есть, но каждый раз, вспоминая её длинные, издевательски бессмысленные предложения, морщится от отвращения. Ещё у женщины короткие толстые пальцы, и обручальное кольцо сдавливает один из них так сильно, что Баттерс понятия не имеет, снимает ли женщина-детектив кольцо по вечерам. Прежде, чем лечь спать. Интересно, как выглядит её муж. И есть ли дети? Наверняка есть. Она выглядит, как соседка, надоедливо часто забегающая «на огонёк» или «за солью», хотя на самом деле цель её прихода лишь одна — заболтать тебя до смерти. Полицейская форма смотрится на ней так же нелепо, как смотрелась бы на медведе, выдели ему кто-нибудь тёмно-синюю рубашку и идиотскую кепку.       Напарник женщины нравится Баттерсу больше — возможно потому, что тот почти всё время молчит и только что-то пишет, беспрерывным шуршанием создавая почти гипнотизирующий шум. Видит Бог, Баттерс отдал бы что угодно за возможность изолировать вечно нудящую женщину и остаться наедине с молчаливым мужчиной и его карандашом. Из них получилась бы отличная парочка, и при мысли об этом рот трогает жалкое подобие улыбки. Баттерс пытается возвратиться к каше. Занятие унылое и бессмысленное, но выбора у него нет — желудок от голода делает сальто за сальто, и к горлу подкатывает привычная тошнота. Раздражает.       Глядя на висящие над дверью, разделяющей коридор и палату, часы, Баттерс примерно предполагает, сколько времени осталось до визита надоедливых детективов. Он понятия не имеет, как вопросы, что они бесконечно задают, могут быть связаны с лежащим в долбанной коме отцом, но послушно отвечает на каждый. Зачем полиции тратить столько времени на человека, который даже не умер? Баттерс ни в чём не виноват, и им следовало бы понять это ещё пару дней назад. Наверняка они и поняли, вот только продолжают зачем-то четвёртый день подряд наведываться к нему со сраными блокнотами и душащими руку кольцами. Он подносит ложку ко рту и (наконец-то) губами снимает с неё содержимое. Ему приходится сморщиться, чтобы проглотить — каша мерзкая на вкус, — но это лучше, чем загибаться от голода в ожидании очередного бесполезного визита полиции на налоги, которые, кстати, так исправно всю жизнь платил его грёбанный отец.       — Ты закончил с трапезой? — ему нравится, что большей части медсестёр здесь нет и тридцати, и то, как белоснежная медицинская форма обтягивает их груди. К примеру, у той, что заглядывает к нему сейчас, размер явно больше третьего. А ещё лицо правильной формы и криво нарисованные стрелки-палки, видные даже с койки. — Мне пора уносить посуду.       — Руки плохо слушаются. Я не успел съесть почти ничего, — Баттерс отзывается устало, со стороны почти понимая, как жалко звучит его вполне искренняя речь. — Дайте мне пару минут, пожалуйста.       — Отделение работает по расписанию, — медсестра с большими сиськами приближается к нему — её грудь колышется, напоминая о себе при каждом шаге. — Так что пора тебе завязывать. Могу помочь, если есть необходимость. Или справишься сам?       Баттерс опускает глаза на руку, дрожащую с такой силой, что пальцы оставляют за собой что-то вроде следа в воздухе. Иными словами, движения сливаются воедино. Медсестра-большая-грудь смотрит туда же, обречённо вздыхая, и подходит совсем близко, усаживаясь на койку по правую руку. Баттерс чувствует запах лекарств и усталости.       — Дай я, — она осторожно перехватывает его ладонь своей — рука у нее теплая и, в отличие от его, не дёргается. — Вместе быстрее справимся, не обижайся.       Баттерс не реагирует даже кивком. Все происходящее кажется ему унизительным, и только близость ее груди не позволяет выразить несогласие. Он послушно открывает рот каждый раз, когда ладонь медсестры подносит к его рту ложку, полную блевотной каши, и каждый раз глотает, морщась от неудовольствия. Вдвойне обидно питаться таким дерьмом, зная, что у большей части отделения на завтрак были оладьи с долбанным джемом. А ему нельзя. Нельзя оладьи с джемом, чёрт бы побрал его жалкую жизнь.       — В районе половины первого тебя навестят старые приятели-копы, — мисс-большие-сиськи достаточно молода для того, чтобы общаться с пациентами как со старыми друзьями. — Так что попытайся до этого времени сходить в туалет, ладно? Во время допроса тебя не выпустят.       Баттерс дёргает плечом, показывая, что за четыре предыдущих визита выучил и так простые правила игры, что нет необходимости напоминать ему об этом каждый раз, будто он идиот.       Потому что Баттерс совсем не идиот. Баттерс умудрился не свихнуться (может, конечно, и свихнуться, судя по огромному листу диагнозов, которые даже сам он ещё не читал, но не совсем до ручки) и спихнуть отца с лестницы ровно в золотую середину — медицинскую кому. Грубо говоря, он даже не был убийцей. А если уж совсем обобщать, смягчающих обстоятельств у него было больше, чем требовалось, чтобы разжалобить даже самого чёрствого судью. Баттерс был бедным забитым мальчиком. И, к тому же, вконец свихнушимся.       Сестра в последний раз подносит к его рту испачканную трапезой ложку, перед этим хорошенько пройдясь ею по бокам больничной миски — возможно, ещё детская привычка. Баттерс послушно разевает рот, уже не чувствуя себя униженным — только, может быть, немного жалким, — и сглатывает с явным облегчением. Неприятная, но обязательная для него процедура наконец завершается, так же, как из интересной близости исчезает ставшая уже почти родной грудь, выпирающая из белого халата. Без неё становится одиноко, так что Баттерс провожает медсестру глазами, пялясь, приличия ради, не ниже шеи. В основном.       — Отдыхай, — девушка, уже развернувшаяся, оборачивается к нему, и миска у неё в руках звякает едва слышно через слой каши, неловко соприкасаясь с грязной ложкой. — Скоро тебя навестят, ладно?       Баттерс поднимает вверх дрожащие кулаки с оттопыренными вверх пальцами, будто бы его мнения действительно спрашивали. А еще будто бы происходящее его действительно устраивает. Медсестра удовлетворённо кивает и исчезает из палаты, унося с собой грудь третьего с половиной размера, а вместе с ней — жажду Баттерса продолжать собственное существование. Он думает о том, что, задержись она чуть дольше, у него бы наверняка встал.

***

Они втроем сидят и играют в Уно. Беверли иногда прижимается к нему чересчур близко, и Крэйг борется с желанием отстраниться. Твик вроде бы никак не реагирует, но Крэйг дружит с ним детского садика, так что знает, когда Твику действительно всё равно. Они сидят в кругу: Беверли и Твик на кровати — друг напротив друга, — а Крэйг утащил себе стул и сидит на нём, скрестив по-турецки ноющие после скейтборда ноги.       — Уно!       Беверли победно вскрикивает, выкидывая в кривую стопку жёлтую «возьми две». Крэйг недовольно косится на неё, но послушно вытягивает из колоды две верхние карты. Обе — красные семерки. Подстава. Он смотрит в веер собственных карт: жёлтых, как назло, ни одной, так что приходится вновь тянуть карту из колоды. Синяя четвёрка. Издевательство, а не игра.       Твик победно улыбается и выкладывает в центр красную «возьми две». Беверли разочарованно всплескивает руками и матерится как-то особенно извращённо, пока тянется через кровать к картам. Крэйг вообще-то мог бы ей помочь — мог бы, да, — но не помогает. Вместо этого он кидает в центр обе красные семерки и дёргает уголком губ, наблюдая за тем, как Твик избавляется ещё от одной карты. На этот раз — зелёная семерка, и потому основный цвет тоже меняется на зелёный. Крэйгу, в целом, это даже на руку.       — Не хочешь махнуться картами? — Беверли пихает его под рёбра, кивая на собственный скудный веер. — У меня всё в шоколаде, чтоб ты знал.       — Ну да, — Крэйг с готовностью кивает. — А я девятилетняя индианка-сирота с синдромом отличницы и длинной чередой сексуальных партнёров.       — Пидор, — Беверли, даже не скрываясь, закатывает глаза, театрально прижимая карты к груди. — Будь джентльменом, Такер.       Крэйгу хочется сказать, что он гей, а на геев это дерьмо не распространяется, но может только сдержанно пожать плечами. Ему не особенно хочется играть с Беверли, но либо она, либо дом родной, а в доме нет ни Твика, ни гипотетической возможности вновь утащить его в туалет. Так что приходится терпеть.       — Твой ход, — он кивает на кучу карт, наваленных ими в процессе. — Давай, Беверли. Играй честно, ладно?       — Прохладно, — отзывается она, тонкими пальцами копаясь среди своих, наверняка не подходящих. — Не учи меня жизни, Такер, ладно?       Крэйг тоже мог бы ответить «прохладно». Возможно, мог бы затеять ссору и заставить Беверли плакать — он этого не делает. Точнее, он думает об этом (что плохо), но приходит к выводу, что лучше не стоит. И это, наверное, хорошо.       Не то чтобы у него была куча моральных принципов или что-то в этом роде — нет. Скорее, простая привычка избегать любых конфликтов настолько, насколько это возможно, хотя бы на трезвую голову. К тому же Твик вроде бы испытывает к Беверли что-то вроде дружеской симпатии, и Крэйг не хочет с ним ссориться. Справедливости ради, Крэйг не хочет ничего, кроме, может быть, ещё одного похода в туалет и — возможно — быстрой взаимной дрочки. Но с Твиком он может об этом забыть. Твик может быть охренительно непрошибаем во всём, что касается секса, и Крэйг вроде бы даже готов войти в положение.       Беверли выуживает из колоды неподходящую карту, тихо матерится и пропускает ход. Крэйг выкладывает зелёную «смену направления», или как она правильно называется — он без понятия, — и почти искренне хохочет, пока Беверли клятвенно обещает убить его во сне, роясь в колоде. Твик молчит, но за игрой наблюдает с улыбкой, что Крэйгом, наизусть выучившим все его выражения лица и их трактовки, может быть расшифровано как «всё окей». В целом, всё и вправду окей, и Беверли, возможно, раздражает его не так сильно — он пока не уверен, но внутренний зуд постепенно сходит на «нет», что само по себе является довольно позитивным знаком.       — Уно-о.       Твик, выкидывая предпоследнюю карту, произносит это нараспев и с каким-то то ли китайским, то ли итальянским акцентом — получается приятно. Крэйг расплывается в довольной улыбке и избавляется от двух зелёных шестерок разом, повторяя «Уно» вслед за ним. Беверли зло косится на них и молча (снова) лезет в колоду. Судя по какому-то странной формы матерному слову, ей вновь не везёт.       — Не ваш день, — Твик, явно гордый собой, скидывает в колоду последнюю карту и выпячивает грудь с видом очевидного победителя, пока Беверли молчит и с показательно каменным лицом достает из колоды очередной пролёт. — Я — гуру долбанных настольных игр.       — Не ври, — Крэйг деланно закатывает глаза, тоже сбрасывая последнюю карту. — Ты вечно продуваешь мне в «Монополию», чувак.       — Потому что хочу покупать домики, а не развивать финансовую грамотность, Крэйг, — Твик пихает его пяткой в бедро. — Я далёк от бизнеса так же, как ты от истории нашей великой страны.       — Придурки, — Беверли вливается в разговор, шлёпая на покрывало толстый разномастный карточный веер. — Кто вообще говорит об учёбе в разгар летних каникул? Это кощунство и неуважение к предкам.       — Наши предки были тупыми и давным-давно померли, — Крэйг ухмыляется и сгребает разворошённую колоду в ладони, помогая Твику собрать игру. — У меня нет к ним ни малейшего уважения. К тому же я верю в Господа и считаю, что был сотворён из ребра Адама.       — Из какого нахрен ребра?       Беверли фыркает и указывает на ошибку, хотя наверняка понимает, что он шутит. Крэйг достаточно умён для того, чтобы знать, кто именно был сотворён из ребра Адама и (возможно) для того, чтобы не верить в Бога. Твик молча наблюдает за их религиозной беседой, одновременно пытаясь впихнуть встрёпанную в колоду в крошечную красную коробочку. Крэйг помогает ему — касается его рук, — пока Беверли наизусть, пусть и вольно, пересказывает две первые главы Библии.       — Я не верующая, — заканчивает она. — Просто у меня был друг пастор.       — И он изнасиловал тебя в кабинке-исповедальне? — предполагает Крэйг, красиво подняв обе брови.       — Нет, — она вертит головой и, немного помедлив, хмыкает. — Полагаю, он был голубым извращенцем. Но меня это мало касается — мы дружили только потому, что его брат загонял мне дешевый кокс.       Крэйг никак не реагирует на это странное откровение. Только жмет плечами, мол, с каждым случается. Пусть это, разумеется, и откровенная ложь.       — Мне пора домой, — он обращается скорее к Твику, и потому голос сам по себе наполняется сожалением. — Уже поздно, а ехать кучу времени. Я извиняюсь.       — Не извиняйся, — Твик чешет лохматую голову и смотрит на него с откровенной печалью в глазах. — Я всё понимаю. Но это не делает меня менее грустным, честно говоря, так что возможно тебе и впрямь стоит извиниться.       Крэйг взмахивает руками, потому что никак не может уловить логическую цепочку в странноватой речи, но послушно кивает:       — Прости, Твик.       — Смотрю, кое-кто кое-кого выдрессировал, — Беверли весело хмыкает и по-дружески закидывает ногу на бедро Крэйга. — Твик, чувак, мое уважение.       Крэйг смотрит на вполне анатомически расплывшуюся на своем бедре икру и пытается понять, испытывает он отвращение к происходящему, или всё же не совсем. Твик, судя по его «я-все-понимаю» лицу, не особенно против некоторой доли контактной дружественности между ним и Беверли. Так что, помедлив секунду, он решает игнорировать тактильные потребности Беверли. Нет ничего плохого в том, чтобы пустить что-либо на круги своя, если в этом есть необходимость. Он пытается абстрагироваться от не очень вовлечённых в процесс мыслей, но не получается. Складывается ощущение, что его мозг перегружен излишним контактом с людьми и пытается восполнить дыру в сознании отрешёнными размышлениями о том, как выглядит и как (теоретически) могла бы выглядеть реальность вокруг него. Он чувствует себя пьяным — возможно, от усталости, — или просто идиотом. Как этот врачебный термин… имбецилом?       — Крэйг, ты тут? Ты в реальности?       Твик отвешивает ему ощутимый толчок в бок, и Крэйг немедленно возвращается в депрессивную обшарпанную белизну больничной палаты. Бок ноет, но ноет приятно, как если бы ему поставили укол обезболивающего — сам по себе неприятный, но оказывающий магически спасающий эффект.       — Да. Задумался о том, что прямо сейчас возможно пропускаю последний автобус, готовый подкинуть меня домой за символические два доллара и тридцать центов.       — Возможно, тебе действительно пора, — Твик с сожалением облокачивается на (удивительно) белую стену и откидывает голову назад. — Давай, хватай скейтборд и сваливай. Чем короче прощание, тем меньше тоска.       — Кстати, Твик… ты… э… — Беверли как-то внезапно краснеет, и вся её бравада сходит на «нет» с такой скоростью, будто кто-то прямо в ней дернул выключатель. Или логичнее включатель? — Пока Крэйг не ушёл, ты не мог бы… ну… выйти в туалет на пару минут?       «О, вот дерьмо, — думает Крэйг, искренне пытаясь не отчалить раньше, чем до Твика дойдет, что к чему. — Только этого мне не хватало, твою мать».       — А мне, пожалуй, и вправду пора, — Крэйг, всё же идя на поводу у первобытного желания сбежать от проблем, кривит губы в жалком подобии улыбки. — Расписание автобусов, всё такое…       Ему очень сильно не хочется оставаться с Беверли наедине. Потому что он не первый день живёт на свете и обладает внешностью достаточно приятной для того, чтобы периодически получать это трахнутое «ты мне нравишься». Будто у девчонок больше нет никаких долбанных фраз. Только идиотское «ты мне нравишься». Или, ещё хуже, «я тебя люблю». Крэйг не мамаша, чтобы его любили. Он гей. Порой ему хочется написать слово «гей» на лбу несмываемым маркером, только чтобы оградить себя от ситуаций, в которых он вынужден говорить что-то вроде «прости, не нужны отношения» или «о, так неожиданно, прости, но я пока не готов». Блядь. Он не хочет извиняться перед людьми, он не виноват в этом. Но он извиняется. И сейчас, очевидно, ему придется извиняться в очередной сраный раз.       — Пожалуйста, Крэйг, буквально минута, я не задержу тебя надолго, — Беверли умоляюще складывает ладони лодочкой, и Крэйг узнаёт этот жест. — Прошу. Твик, и тебя тоже.       Тот закатывает глаза, но послушно вываливается за дверь, неуклюже задевая пяткой низкий порожек.       «Предатель» — думает Крэйг.       Он остаётся с Беверли наедине, и молчание ему не нравится. Крэйг бы совершенно точно предпочёл быстрое «сделал дело — гуляй смело» растягиванию того-что-и-так-понятно на его драгоценное время, которое он приехал, вообще-то, тратить только на Твика.       — Ну? — он поднимает бровь, ни капельки не чувствуя себя эгоистом. — Ты что-то сказать хочешь?       Беверли молчит и краснеет — это раздражает. От злости Крэйг начинает считать про себя до ста, только чтобы хоть как-то скрасить тянущееся патокой ожидание.       Он доходит до четырнадцати, когда Беверли наконец решается открыть рот:       — Прости, прозвучит тупо, но я в тебя втюрилась.       Разумеется       Они снова замолкают, но Крэйг больше не считает — он борется с желанием закатить глаза так, чтобы зрачки совсем скрылись под веками.       — Неожиданно, — он говорит, чтобы хоть как-то заполнить неприятную для них обоих паузу, хотя и очевидную ложь. — Извини, я…       — Да, да, знаю, — она машет рукой и как-то резко потухает. — Все, что начинается с «извини» — это типа полная хрень. И мы в разных штатах, и все такое прочее, и ноги у меня тощие, и бла-бла-бла.       — Вообще-то я не думал о твоих ногах, — и вот это уже достаточно честно.       — В любом случае, я тебе не нравлюсь, так что проехали, — она коротко пожимает плечами и улыбается. Крэйгу кажется, фальшиво, но он не особенно уверен в собственных выводах. — Предлагаю забыть этот эпизод как страшный сон.       — Всё в порядке, — он чешет волосы на затылке, чтобы хоть как-то занять руки. — Я… э… тебе не нужно стесняться своих чувств и всё такое прочее. Я серьёзно. Просто так получилось. Не обижайся, ладно? Дело не в тебе. Совершенно не в тебе.       — О чем ты? — она театрально поднимает брови и прикрывает лоб ладонью, изображая удивление. — О чем ты говоришь, Крэйг Такер? Он хмыкает. Определённо с облегчением.