Сердце должно звучать

— Что-то происходит, — Кенни поднимает голову, и Кайл невольно заглядывается на то, как красиво вытянулась чужая шея. — С тобой. Даже не пытайся отрицать, не могу представить себе вещи очевиднее. Кайл, давай я спрошу как друг, а не как парень, если тебе будет от этого легче.       Они все же встречаются. Встречи этой, очевидно, избегать вечно было невозможно, как бы Кайлу ни хотелось. В нем всё же порой теплилось что-то, напоминающее совесть, пусть даже без определённых очертаний, и потому от себя мерзко. Сейчас, глядя Кенни в глаза, Кайл чувствует себя самым отвратительным человеком на свете. Он жуёт отвратительный донат, на языке расплывающийся в невкусную чересчур сладкую лужу, и думает о том, как отвратительно сильно проебался.       — Я виноват, — Кайл справляется наконец, пусть и с трудом, с весьма переоценённым шедевром Данкин Донатс, и отводит взгляд, старательно избегая любого зрительного контакта. — Я очень виноват, чувак.       Краем глаза он видит, как быстро мрачнеет чужое лицо. Мрачнеет и напрягается, будто бы Кенни готовится нырнуть с трамплина в ледяное штормящее море.       «Расслабься, никакого моря, только ты, я, Данкин Донатс и Стэнли Марш».       Кенни дёргает уголком губ, пытаясь, очевидно, то ли перевести неловкий разговор в шутку, то ли хоть немного смягчить атмосферу:       — Буду рад услышать, что ты никого не убил, не ограбил и не изнасиловал.       Кайл стыдливо усмехается последнему, даже не пытаясь хотя бы сделать вид не то что невиновного, но сильно раскаивающегося человека. Где-то в углу кофейни разношёрстная компания, до этого пусть и спорившая, но довольно тихо, явно превышает уровень допустимых в обществе децибел, и оба, он и Кенни, синхронно поворачивают головы на резкий неприятный звук. Там толстая девочка в очках чуть не лезет на стол, в бешенстве размахивая на удивление длинными руками, пока её сосед, тоже полный рыжий (скорее всего крашеный) мальчуган чуть младше них, громко что-то доказывает. Разобрать, впрочем, что именно — невозможно: толстая девочка визгами перекрывает каждое его слово, оставляя воздуху только разброс звуков, витающих в крошечной кофейне, как отравленный газ. Между ними сидит ещё одна девочка, худая, низкая и без очков. Вид у нее усталый и пристыженный.       — Крикнешь, чтобы они заткнулись? — Кайл, обрадовавшийся мимолётной возможности хоть на секунду отсрочить неприятный разговор, немедленно устремляет на Кенни полный напускного раздражения взгляд. — Мешают.       — Я тебе не мама, — Кенни улыбается уголком губ — очаровательная его привычка, способная покорить, наверное, кого угодно (только не Кайла с больной привязанностью) — и кусает свой пончик, оставляя под носом шоколадные усы из химической глазури. — Сам сделай, если хочешь.       — Вредина.       Кайл закатывает глаза в потолок, забывая, что минуту назад собирался вывалить на Кенни всю необходимость разрыва. Хочет ли он этого? И да, и нет. Ему хотелось бы быть со Стэном, любить Стэна, не париться по поводу отягощённой совести и жить моментом, а не мыслями о том, как херово он поступает. И параллельно отталкивать Кенни от себя не хочется тоже. Потому что недоотношения в любом случае не привели бы ни к чему серьёзному. Потому что обоим хотелось внимания и веселья. А ещё потому, что Кенни — классный друг. Расставание с ним кажется Кайлу одновременно неприятной и вызывающей облегчение миссией, необходимой, чтобы продолжить игру.       Он переводит глаза с потолка на Кенни: тот сидит, оперевшись подбородком на скрещённые запястья, и внимательно смотрит на него выглядывающими из-под чёлки глазами. Умными, блестящими, будто кошачьими. Так и не стёртые глазурные усы над губой одновременно привлекают и отталкивают, странно напоминая о необходимости продолжать разговор.       — Ты сказал, что виноват, и я всё ещё жду объяснений.       Напоминая о себе, Кенни вежливо поднимает брови и протягивает было руку, чтобы пальцами коснуться чужой лежащей на столе ладони, но Кайл, будто испугавшись, подаётся назад. Маккормик, считав его движение, дёргает щекой и возвращает руку на исходную позицию. Кайл краснеет и снова отводит взгляд.       — Кайл, что происходит? — Кенни стучит костяшкой по столешнице, будто пытаясь пробиться в чужую голову в качестве гостя. — Прекрати меня мучать, ладно? Если ты действительно кого-то пришиб, можешь на меня рассчитывать — я помогу спрятать труп. Человеческие тела пипец какие тяжелые, ты знал?       — Давай пройдёмся, — Кайл дёргает плечом, явно не вдохновлённый кривой шуткой. — Это место меня удручает. Как и жирные орущие подростки через два столика, кстати.       — Они уже почти заткнулись, — Кенни ухмыляется, сближая большой и указательный пальцы так, чтобы между двумя подушечками осталась крошечная полоска. — Почти-и.       — Ты идёшь или как? — Кайл поднимает брови и машет ладонью из стороны в сторону, напоминая о себе.       — Только если ты приглашаешь меня на свидание, — Маккормик, подмигнув, неловко вываливается из узкого пространства между засраным столом и не очень отличающимся чистотой диванчиком. — Тогда я даже возьму на себя смелость предложить тебе завершить прогулку легким сексом.       Кайл, не отвечая, мотает тяжёлой головой и выдёргивает из салфетницы бумажный прямоугольничек:       — У тебя глазурь под носом.       — Да? — Кенни широко улыбается. — Вытрешь?       — Сам справишься, — Кайл всучивает ему успевшую порядком помяться в ладони салфетку. — Там вполне очевидное пятно.       На душе тяжело. И мерзко.       Они бредут бесцельно около четверти часа, пока дорога не приводит их к увешанному ветками корявому входу в парк, больше похожему на театральную арку. Кенни то шутит, то становится внезапно серьёзным, все пытаясь достучаться до Кайла и того, какого чёрта с ним происходит. Кайл вяло отмахивается — перед глазами стоит недовольное лицо Стэна. Парк приветственно шелестит по-летнему жизнерадостной листвой и толпой, летним днём заполонившей каждую долбанную дорожку. Кайл одновременно пытается найти свободную лавочку и отогнать мешающие мысли о собственном ничтожестве.       — Ты привёл меня сюда походить в молчании? — в сотый раз осведомляется Кенни, не пытающийся уже взять его за руку. — Кайл, я тебя люблю, но не настолько, ты уж извини.       — Не говори, что любишь, — Кайл дёргает плечом, с грохотом возвращаясь в неприятную жаркую реальность. — В этом проблема.       — В чём? В любви? — лица Кенни не видно — видно, точнее, просто Кайл не то чтобы хочет на него смотреть, — но тот, судя по голосу, не воспринимает слова всерьёз. — Согласен, любовь — полное дерьмище.       На лавочке слева от них девушка забирается на мужчину с ногами, и Кайл сдерживает тошноту.       — Ты хочешь сесть? — не дожидаясь ответа, Кенни аккуратно трогает его за плечо. — Можем пойти дальше в лесную зону — там больше свободного места.       — Не хочу далеко заходить, — Кайл дёргается, мотнув головой, и чувствует, как шевелятся кудри. — Можем идти, пока говорим.       — Тогда ты, может быть, начнёшь говорить? — Кенни заводит руку за голову, возможно, пытаясь скрыть смущение. — Меня немного напрягает молчание. Это… тревожно? Особенно с твоим лицом.       — Что у меня с лицом? — Кайл вновь переводит тему. Говорить о том, о чём нужно, не хочется категорически.       — Извини, ты спросил, что с твоим «я-ненавижу-тебя-и-твое-общество-меня-раздражает» лицом?       — Оу, — Кайлу немедленно становится стыдно. — Извини, если это так выглядит. На самом деле я, честно, просто на взводе последнее время.       — Я могу поинтересоваться почему, на правах твоего парня, или мне лучше засунуть права в задницу?       — Чувак, мы в Штатах, а не в СССР, — Кайл прыскает в густой летний воздух, внезапно развеселившись. Стыд проходит, уступая место чему-то неприятно тянущему внизу живота. Смеси страха и неприятного возбуждения. Предвкушения. Голос серьёзнеет. — На самом деле, я как раз об этом хотел поговорить.       — Об СССР? — Кенни пытается отшутиться, но, встречая только насупленное молчание, мгновенно смущается. — Прости. Очень хреновая шутка?       Кайл только дёргает плечом, отмахнувшись:       — Не извиняйся. Это я должен.       — Объяснишь почему, или мы так и будем ходить кругами? — Кенни красноречиво обводит неизменно бесконечную аллею глазами. — Серьёзно, Кайл, я переживаю за тебя.       Кайл замедляет шаг, чувствуя, как краснеют сначала уши, а потом всё остальное, обречённое выдать его с головой. Мерзкое чувство чуть выше паха усиливается настолько, что он едва справляется с желанием согнуться от наверняка фантомной боли:       — Я хотел бы попросить тебя о разрыве.       Кенни тормозит окончательно, с непониманием оборачиваясь к нему. Кайл старательно отводит глаза, не позволяя себе сдаться. Стыд окружает плотным кольцом, не давая возможности вдохнуть полной грудью, и потому аллея перед глазами плывёт то вправо, то влево, никак не желая вставать на место.       — С чего бы? Я сделал что-то не так?       Кайл выдыхает устало, едва не падая башкой вперед, на растормошённую чужими кедами гальку. Хочется одновременно и заплакать, и запихнуть слёзы в самый дальний уголок мозга, так, чтобы в жизни до них не добраться. Он сгорает от стыда.       — Потому что нам не стоило всё это начинать. Я не люблю тебя в таком смысле. Типа, ты кажешься мне привлекательным — серьёзно, ты охеренно красивый, — но не более. Ты очень дорог мне как друг, это правда. Я начал встречаться с тобой, потому что боялся, что ты не захочешь быть мне… дружеским плечом? После отказа. Но я так не могу. Я устал тебе врать, честно.       Кенни жмёт плечами и возобновляет неспешный шаг. Кайл следует за ним. Они молчат так долго, что Кайл успевает свыкнуться с шелестом листьев, с гулом чужих разговоров, успевает раствориться в свежем летнем воздухе, здесь, на природе, не пропитавшимся ещё ядом городской жизни.       — Сейчас ты сделал мне больнее, чем мог сделать, просто не соглашаясь на отношения, — тишина прерывается так внезапно, что тело вздрагивает. — И поступил как полный козёл. Потому что правда мне нравился. И нравишься, к сожалению, до сих пор.       — Я уже извинился, — голос сам по себе становится на пару тонов тише, и Кайл ловит себя на том, что смотреть Кенни в глаза не может чисто физически. — И могу извиниться ещё. Столько, сколько потребуется. Прости. Я не видел смысла врать тебе дольше — было бы только больнее позже.       — Говоришь так, будто заботишься обо мне, — в чужом голосе слышится какая-то больная улыбка. — Это приятно.       — Я забочусь о тебе, потому что ты мой друг, чувак, — Кайл толкает его локтем в бок. — Я всё ещё люблю тебя, окей?       — Ты противный, потому что делаешь вид, что нихрена не изменилось, — Кенни в ответ пинает его куда-то в голень. — И тебе совершенно не стыдно.       — Мне стыдно.       — Как ты собираешься загладить свою вину, раз так?       — Что ты предлагаешь?       Кенни внезапно серьёзнеет — не видя его лица, Кайл чувствует, как резко меняется атмосфера между ними. Как вырастает напряжение.       — Ты поймёшь меня, если я попрошу о паузе в общении на какое-то время?       Ком в желудке с грохотом падает вниз, сорвавшись, будто грязный состарившийся тромб. Кайл кусает губы, не отдавая себе отчёта, борясь с очередным приступом нежеланных слёз:       — Да? Наверное да. У меня в любом случае нет выбора. Ты заслуживаешь всего, что нужно.       — Рад, что ты входишь в положение, — серьёзность в голосе никуда не исчезает, только смешивается с привычной Кайлу мягкостью. — Но знаешь что? Ты оплатишь мне обед, как только я напишу, что готов вновь видеть твое рыжее гнездо, Кайл. Потому что ты чертовски сильно проебался.       — Кенни, — Кайл слабо улыбается.       — Да?       — Ты один из лучших людей в моей жизни. Прости за это дерьмо, хорошо?       Кенни только жмёт плечами.

***

Крэйг разговаривает с Твиком, параллельно заваривая себе кофе, и это достаточно проблематично, потому что над туркой колдует только одна рука, что усложняет задачу больше, чем вдвое. Крэйг, впрочем, не испытывает по этому поводу никакого дискомфорта. Вообще-то говоря, он никогда не испытывает дискомфорта в обществе Твика. Твик действует на него как успокоительное. По крайней мере, до тех пор, пока Крэйг не начинает думать о его заднице — Господи Иисусе, — одновременно стыдясь и возбуждаясь.       — Беверли в последнее время поникшая, — Твик, на таблетках переставший заикаться совершенно, сидит на кровати и бесцельно перебирает карты, чтобы хоть как-то занять руки. — Ты по-настоящему ей нравишься.       — Я не могу нравиться ей по-настоящему, милый, — Крэйг фыркает в трубку, пытаясь справиться с закипающим кофе. — Мы знакомы меньше месяца. Вот с тобой — другое дело. Ты знаешь меня кучу времени, знаешь, каким дерьмом я иногда бываю, но все равно хочешь быть со мной. В это я верю. А Беверли… дай ей недельку, и все будет круче, чем о’кей.       — В любом случае, ей ничего не светит, — Твик задумчиво и как-то непривычно хитро улыбается. — Потому что ты влюблён в меня. Я прав?       — На миллион процентов, — Крэйг ухмыляется и тихо матерится, едва не проливая кофе на скатерть, спасибо видавшему виды ситечку, которое, вообще-то, требует немедленной замены уже примерно полтора года. — Рад, что ты уяснил это.       — С математически-статистической стороны миллиона процентов быть не может, — всегда, когда Твик начинает свои пространные рассуждения, Крэйг обычно просто затыкается. Хотя бы потому, что это выглядит мило. — Это вроде оксюморона. Процент — это одна часть чего-то, что в сумме дает сто. Как во французском «pour cent», там слова «процент» вообще не существует.       — А с литературно-метафорической? — Крэйг швыряет ситечко в раковину — судя по звуку, оно приземляется ровно в одну из сотни обитающих там тарелок, — и с наслаждением падает на натужно скрипнувшую табуретку. — Как по мне, чем невероятнее обещание и чем неуместнее сравнение, тем романтичнее ситуация. Любовь вообще хороша гиперболизацией, Твик.       — Может ты и прав, — в трубке задумчиво выдыхают. — Хотя не на все сто процентов. Для кого-то гиперболизация — отстой. Бывают люди гораздо зануднее меня, сам знаешь.       — Вероятность их существования где-то близко с вероятностью существования единорогов. С другой стороны, мы живём в Южном Парке, так что всё возможно, насколько бы невероятным не казалось.       — Придурок.       Крэйг смеётся и, ожидая, пока кофе остынет до температуры, позволяющей не обжечь себе глотку к хренам, поднимается к холодильнику. В холодильнике, как выразилась бы Шейла Брофловски, будь она рядом, шаром покати — ситуация, Крэйгу привычная. Отец сутками на работе, мать давным-давно свалила, так что следить за продуктами — это, по-хорошему, его обязанность. Обязанность, которую Крэйг усиленно игнорирует всю сознательную жизнь, потом с горечью пожиная плоды собственной лени.       Сейчас из холодильника на него смотрит бутылка молока, наверняка прокисшего, скукожившийся полусгнивший огурец, всё та же пачка сливочного масла и две неизвестные банки. Открывать банки Крэйг не рискует — чересчур велика вероятность отравления газами, — и потому закрывает холодильник с легким разочарованием в желудке. Справедливости ради, на боковых полках, чуть ниже лотка с лекарствами, лежат три яйца, но жарить яичницу Крэйгу лень катастрофически, а на большее они не годятся. Твик рассказывает ему по телефону о сеансах психотерапии.       — И заставляет меня говорить с собственным отражением, — голос звучит страдальчески. — Это ужасно смущает. И выматывает, потому что все время процедуры преследует чувство бессмысленности происходящего.       — Зато ты говоришь без запинок, — Крэйг жмет плечами, не зная, как выразить сочувствие. — Значит, в каком-то смысле терапия работает.       Твик в телефоне жужжаще вздыхает:       — В основном таблетки. Из-за того, что я чуть не откинулся, мне увеличили дозу, так что я теперь раз в десять спокойнее, чем обычно. Проблема только в том, что вечно я эти таблетки пить не могу. По-хорошему курс заканчивается тогда, когда меня выписывают, и тогда же я перестаю пить препараты. Идея в этом. Только у меня ощущение, что при отказе всё вернётся на круги своя, что довольно печально. Мне нравится быть обычным человеком. Это куда менее нерво- и энергозатратно.       Крэйг пялится на кофе невидящими глазами:       — Я очень за тебя переживаю, милый. Я бы хотел быть рядом, если честно. Очень сильно. Что вообще помимо таблеток может как-то тебе помочь?       — Насколько я понимаю, ничего, — Твик нервно хихикает — проблеск его обычного, не успокоенного химически состояния. — Обречен быть н-н-на взвод-де!       Он пародирует себя не на лекарствах, явно пытаясь свести всё в шутку, но Крэйгу становится только больнее. Ощущение бесполезности поднимается снизу, из желудка, тугим комком дырявит кишечник и рвется из горла. Отвратительно быть с человеком, не имея никакой возможности облегчить ему жизнь. На другом конце трубки Твик замолкает тоже, будто ожидая его ответа. Пауза длится и длится, похожая на густое масло — такая же жирная и податливая. Крэйг сдается и переводит тему, ощущая себя придурком:       — Тебя скоро выпускают?       Твик задумывается на секунду, видимо, вспоминая, и Крэйг вдруг ощущает страх. Не тот страх, связанный с чем-то пугающим (вроде страшного фильма или сумасшедших клоунов), а, скорее, страх предвкушающий. Дающий понять, что ответ может быть для Крэйга неудовлетворительным так же, как осознание, что он не увидит Твика ещё долго. Дольше, чем вообще в принципе способен находиться вдали от него.       «По собственной вине, — услужливо напоминает совесть. — По собственной вине».       Голос Твика выдёргивает его из не самых радостных размышлений:       — Скоро. Через неделю.       Это неожиданно. Так неожиданно, что страх исчезает сам собой и так внезапно, что вне его на несколько мгновений Крэйгу становится почти не по себе. Впрочем, ощущение это испаряется довольно быстро, так что заметить его он не успевает. Он чувствует, как настроение подскакивает вверх за рекордно низкое количество времени, и не то чтобы действительно хочет уточнять, но уточнить всё же приходится:       — Так скоро? Ты уверен?       Твик в трубке, кажется, улыбается, потому что голос звучит немного кокетливо. Самую малость, но этого хватает, чтобы вскружить Крэйгу голову:       — Почему бы и нет? Я был хорошим мальчиком всё это время. Разве ты не рад?       Внутри себя Крэйг смеётся даже крошечной гипотезе о том, что может быть не рад возвращению Твика. Это, по его мнению, совершенная глупость, что он и спешит озвучить, немедленно развеивая малейшие сомнения:       — Конечно я рад, милый. Не представляешь даже, как сильно.       Разговор ему нравится. Разговор дарит счастье, дарит надежду наконец увидеть Твика вне дурацких давящих стен, наконец остаться по-настоящему вдвоём. Так же, как раньше, с той может быть небольшой разницей, приносящей невыразимое растекающееся по телу наслаждение, между ними раньше и ими сейчас. Разницей, заключающейся в праве получить поцелуй. Поцелуя, такого же, какой был тогда, в больнице — санатории, разумеется, — Крэйгу, видит Бог, хватило бы с головой. Он пробует кофе на вкус, надеясь, что тот остыл достаточно, чтобы не обжечь ему глотку, потому что разбавлять кофе молоком — это долбанное неуважение.       — Расскажи, как сильно будешь рад увидеть меня, — сейчас Твик кокетничает совершенно откровенно, даже не пытаясь шифроваться. Крэйга это полностью устраивает. — И добавь больше подробностей. Будешь прыгать от счастья?       — Буду скакать как огромный кузнечик под героином, — обещает Крэйг совершенно искренне. — И орать воспевающие Господа стихи, не попадая в ноты. Так громко, что мэр услышит и вышвырнет меня из города как персону, опасную для себя и окружающих. Но это меня не остановит. Я превращусь в кого-нибудь огромного и опасного, сожгу весь город и вынесу тебя на руках, продолжая орать. А закончу, пожалуй, этим дурацким «Боже, храни королеву». Неплохо для начала, да?       Твик смеётся в трубку, и смех его делает Крэйга счастливым. Довольно странно на самом деле осознавать, что счастье может зависеть не только от тебя самого, что другой человек может влиять на твое состояние и самочувствие так сильно, что собственные эмоции оказываются в конце концов погребёнными под чужими. Но, на самом деле, Крэйгу насрать. Сейчас, пока кофе ещё горячий, а Твик на другом конце провода (пусть и нет на самом деле никакого провода — это совершенно не важно) достаточно счастлив — Крэйгу насрать на очень многие вещи. Почти на всё, если быть конкретнее.       В какой-то момент смех Твика затихает, и на душе у Крэйга мгновенно поселяется ощущение чего-то нехорошего. Чего-то настолько нехорошего, что кофе начинает горчить.       — Ты в порядке? — он спрашивает, потому что то, как резко веселье сходит на нет, действительно беспокоит.       Прежде, чем ответить, Твик довольно долго молчит, и присутствие его определяется только тихим неровным дыханием и редкими шорохами в трубке. Ощущение чего-то нехорошего продолжает расти, пускает корни и, кажется, дырявит мозги. Крэйг вспоминает, что человеку вообще-то необходимо дышать, только тогда, когда ему наконец отвечают:       — Да, на самом деле всё довольно неплохо.       — Звучит не очень искренне, — звучит как откровенное враньё.       Твик фыркает, но как-то натянуто:       — Ты скажешь, что я придурок, но, если действительно хочешь знать, мне вновь пришло на ум, что таблеток после выписки почти не останется. Что означает, я снова стану… собой? Мы только что об этом говорили, я знаю. Просто эта мысль не даёт мне покоя последние несколько дней. Я идиот. Извини. Просто мне, думаю, хочется услышать от тебя что-то хорошее по этому поводу. В том числе.       Крэйг с облегчением замечает, что чувство чего-то нехорошего отступает, и вновь глотает кофе. Не горький. Не зная, что сказать — снова, — пялится на стену напротив, надеясь, что прямо сейчас там появится всё, что следует говорить в таких случаях, и думать ему не придётся. Только читать вслух, а с этим Крэйг как-нибудь справится. Но стена, на удивление, остаётся такой же чистой (если конечно можно назвать конкретно эту стену чистой), и слова приходится подбирать самостоятельно. Костяшка пальца задевает горячую стенку кружки, и Крэйг, про себя чертыхаясь, отставляет кофе в сторону, скрещивая руки на столешнице. Слов не находится, так что он пускает всего себя на импровизацию:       — Всё в порядке. Я понимаю. Не понимаю, точнее, что именно ты чувствуешь, но… но пытаюсь. Ты можешь говорить об этом столько, сколько необходимо, знаешь же. Я всегда готов выслушать что угодно. Если хочешь знать моё мнение, я был влюблён в тебя такого, каким ты был, и буду влюблён в тебя любого. Мне не важно, какой ты. Ты — это ты, с таблетками или без них. Не знаю, как сильно это тебе поможет. В любом случае, Твик, всё будет в порядке. Всё будет о’кей.       — Всё будет о-о’кей, — Твик растягивает «о», кажется, действительно немного развеселившись. Не радоваться этому невозможно. — Спасибо. Мне было приятно это услышать. Довольно романтично. Даже капельку слюняво, я бы сказал.       Кофе едва не попадает Крэйгу туда, куда не следует, и он спешит откашляться, откровенно негодуя:       — Я выдавил из себя всё, на что способен. Большего не жди. А после таких слов рискуешь вообще остаться без моего крепкого плеча.       Твик хихикает как-то не то шутливо, не то издевательски (на самом деле, когда дело касается Твика, слова эти скорее синонимичны):       — Что-то я за десять лет не заметил в твоем плече ничего, что было бы похоже на крепкое. Только торчащую кость.       Крэйг, поднявшийся из-за стола (табуретка скрипнула), чтобы избавиться от чернеющей дном чашки (одной из миллиона) от возмущения давится воздухом:       — Не наглей.       Твик в ответ смеётся по-вороньи.