1996

      Хаус ночами стоит под его балконом с бумбоксом и в бейсболке — он поёт в стиле восьмидесятых и зовёт Джеймса выйти на балкон. В конце мая после небольшой ссоры и трудностей семьи Уилсон переезжает в квартиру родителей — те ничего не подозревают о связях своего сына и думают, что он до сих пор встречается со сверх-правильной Кэт.       — Хаус! Ты что тут делаешь?! — возмущается он, когда впервые видит Грегори внизу — он одет в чёрный кудрявый парик, тёмные очки в полоску, яркую отцовскую мастерку со стёртым рисунком и кеды под широкими джинсами. — А если родители увидят? — он наклоняется над хлипкой железной оградой, улыбается и отсылает воздушный поцелуй.       — Я скажу им, что мне нравится уродка со второго этажа! — кричит в ответ он, включая следующий трек.       — Они не поверят! — отвечает он со своего третьего этажа. — Тем более, они предполагают, кто мог написать на моём окне “я люблю тебя, Джеймс!” снаружи! Так что не прокатит! — он усаживается на дощатый пол балкона и свешивает ноги между прутьев.       — Тогда скажу, как есть — всё равно узнают!       Он выключает магнитофон, загружает на плечо и посылает последний воздушный поцелуй.       — Завтра увидимся!       Только вот общее завтра для них не наступает — Уилсон подхватывает простуду, а потом оказывается, что его мать слышала все ночные серенады Грегори и знала, что предназначены они для Джеймса. Он рад только, что отец не узнал. Иначе бы им пришлось расстаться.       Но ночью он всё равно приходит под окна, кричит песни и делает всё то же самое, что и обычно. Джеймс только включает мимолётную укоризну в голосе — мол, тебе же завтра на работу, мне в институт.       Только Хаусу плевать — он так безумно влюблён, что это бьёт в голову фонтаном.       И на улице — летняя жара, первое сумасшествие и его день рождения.       — Не хочешь пойти погулять? — спрашивает Джеймс. Его руки в неглубоких карманах нагло-кислотных джинс, он щурится от яркого солнца и встряхивает ворох нечёсаных, отросших за весну светло-каштановых волос. Они стоят около двери хаусовского дома, — Грег вышел в чём был, и теперь он в нестиранных шортах с голым торсом курит дешёвую сигарету, прислонившись спиной к стене.       — Куда приглашаешь?       — Ну… — мнётся он, — в кино? Или просто посмотрим ди-ви-ди диски у тебя дома?       У Хауса обиженное лицо, хотя после последней ссоры прошло больше недели.       — Давай, идём в бар, напьёмся и будем танцевать до утра.       В баре к нему пристаёт какой-то парень с угрюмо-надменным лицом.       Он притирается к нему и уже собирается тащить в постель, когда подоспевает Грегори с двумя коктейлями.       Он кричит на парня и кидается в него спичками, пинает по ногам.       — О, а вот и твой дружок пришел. Др-рыщ какой! — тот пьян, его зрачки расширены настолько, что за ними не видно цвета глаз. — Дрыщ, не одолжишь эту милашку на пару часов?       — Он тебе не проститутка! — кричит Грег в ответ, и его руки уже его не слушаются.       Джеймс пытается его оттащить. Его ослепляют вспышки света, но рядом с Хаусом его не узнать — чересчур бойкий, не то, что в институте, когда стесняется даже поднять руку.       Толчок от парня приходится Грегори под рёбра.       Он сжимает руку в кулак, и, присев, заряжает ему в челюсть. Уилсон вновь пытается его оттащить.       — Всё Хаус, всё. Не нужно было этого.       — Он к тебе лез.       Грег забывает в баре бейсболку и бутылку виски, но Джеймсу на это плевать — он тащит его за руку до тех пор, пока не находит укромное место.       — Ты ведь знаешь, что люблю я только тебя, — дерзко произносит он.       И его поцелуй приходится куда-то в самое сердце.