Тайна Варлакса

Война пришла не сразу. Сначала были недели тревожного ожидания, прерываемые ложными тревогами и противоречивыми слухами. Затем — первые стычки на границе, о которых сообщали скупо и неохотно, но которые уносили десятки жизней и сеяли панику среди мирного населения. И наконец, спустя два месяца после объявления мобилизации, империя Варлакса оказалась в состоянии полномасштабной войны с коалицией восточных государств, к которым присоединились наёмники с Архипелагов — дварфы с их рунными машинами и гномы-подрывники, чьи пороховые смеси не уступали по разрушительной силе магии второго ранга. Имперская армия выдвинулась на восток тремя колоннами. Основные силы вёл сам главнокомандующий Масахидэ — легендарный мастер печатей и барьеров, чьё имя наводило ужас на врагов. Вторую колонну возглавлял директор академии Хайнс, призванный на службу как один из сильнейших магов разрушения. Третья, резервная, находилась под командованием генерала Аскара — старого, покрытого шрамами ветерана, который сражался ещё при отце нынешнего императора. Юдзу, как сотрудник академии и подающий надежды маг колдовства, был приписан к медицинскому корпусу второй колонны. Его непосредственным начальником стал Людвик, который, несмотря на все свои протесты, был вынужден подчиниться приказу директора. Вместе с ними на фронт отправилась и Рин — как мастер иллюзий второго ранга, способный создавать масштабные обманные поля, сбивающие с толку целые вражеские отряды. Её иллюзии были настолько реалистичны, что могли заставить опытных бойцов видеть то, чего нет, и не видеть того, что есть прямо перед ними. Именно такие маги были нужны для маскировки передвижений войск и создания ложных целей. Переход через восточные предгорья занял почти две недели. Армия двигалась медленно, отягощённая обозами с провизией, оружием и походными госпиталями. Солдаты — вчерашние крестьяне, ремесленники и студенты — шли в ногу, распевая строевые песни, но в их глазах Юдзу видел страх. Тот самый животный, липкий страх, который он когда-то видел в глазах Горо и который теперь стал его постоянным спутником. — "Вот она, война, — думал он, шагая рядом с санитарной повозкой и глядя на бесконечную колонну людей, лошадей и техники. — Не героические битвы из книг, а бесконечная грязь, вонь и ожидание. Ожидание того, что в любой момент с неба может упасть вражеское заклинание или из-за холма вылетит отряд дварфийских наёмников". Рин ехала верхом чуть впереди, рядом с Людвиком, и что-то тихо ему говорила. Её лицо, обычно такое светлое и беззаботное, теперь было сосредоточенным и строгим. Она тоже чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, и готовилась к худшему. Её длинные светлые волосы были убраны под шлем, а на поясе вместо привычной профессорской мантии висел короткий меч — оружие, которым она, как знал Юдзу, владела весьма посредственно, но которое брала с собой для самоуспокоения. На привалах Рин часто подходила к солдатам, разговаривала с ними, шутила и даже показывала маленькие иллюзорные представления — огоньки, танцующие в воздухе, или призрачных бабочек, порхающих над головами измученных людей. И солдаты улыбались, смеялись, на секунду забывая о том, куда и зачем они идут. Юдзу смотрел на неё и думал, что она, возможно, самый сильный человек из всех, кого он знает. Не физически — магически и душевно. Она несла свет даже в самой кромешной тьме. Людвик же, напротив, становился всё мрачнее и молчаливее с каждым днём. Он почти не спал, проводя ночи над картами и донесениями, и его глаза, обычно светящиеся ровным синим светом, теперь горели тревожным, лихорадочным огнём. — Я знаю, что ты беспокоишься за Рин, — сказал ему однажды Юдзу, когда они вдвоём сидели у походного костра, глядя на звёзды, равнодушно мерцавшие над их головами. — Ты даже не представляешь, насколько, — ответил Людвик, и его голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Я видел войну только в книгах и на полигонах, Юдзу. Но мой учитель, Кенар, прошёл через две кампании. Он рассказывал мне о том, что там происходит. О том, как маги, даже самые сильные, умирают от случайной стрелы или шальной пули. О том, как заклинания выходят из-под контроля и убивают своих же. О том, как люди теряют рассудок от ужаса и боли. И каждый раз, когда я смотрю на Рин, я боюсь, что она станет одной из этих историй. — Она сильная, — попытался утешить его Юдзу, хотя сам чувствовал, как его слова звучат пусто и неубедительно. — Сила не спасает от случайностей, — покачал головой Людвик. — Сила не спасает от предательства. Сила не спасает от того, кто сильнее тебя. Мой учитель был одним из сильнейших магов своего поколения, и что? Его тело превратилось в пепел в его собственной лаборатории, и никто не смог даже понять, как это произошло. Я не хочу, чтобы Рин... Он не закончил фразу, но Юдзу и так всё понял. --- Первое крупное сражение произошло на равнине Террос — огромном, выжженном солнцем плато, где не росло ничего, кроме сухой, колючей травы и редких, искорёженных ветром кустарников. Армия Варлакса выстроилась в боевой порядок на рассвете. Впереди стояли шеренги пехоты, прикрытые высокими щитами и укреплённые барьерами, которые установили штабные маги. За ними — кавалерия, готовая в любой момент ринуться в прорыв или ударить во фланг. В тылу расположились магические батареи — группы магов разрушения, чьей задачей было обрушить на врага всю мощь стихий. А за ними, в относительной безопасности, находился медицинский корпус, где Юдзу предстояло провести ближайшие часы. Противник появился на горизонте с первыми лучами солнца — тёмная, колышущаяся масса, которая медленно, но неотвратимо приближалась, словно приливная волна, готовая поглотить всё на своём пути. Разведчики докладывали, что численность вражеской армии как минимум вдвое превышает их собственные силы, но Юдзу понимал, что на войне численность — не главное. Главное — магия. И в магии империя Варлакса всё ещё имела преимущество, каким бы шатким оно ни казалось. Император Рэйс лично прибыл на поле боя, чтобы поднять боевой дух солдат. Его высокая, статная фигура в сияющих белых доспехах появилась перед строем, и над равниной разнёсся его голос — громкий, уверенный, полный той силы, которую даёт только абсолютная убеждённость в своей правоте. Он говорил о чести, о долге, о защите родины от врагов, и солдаты слушали его затаив дыхание, а после — взорвались оглушительным криком, полным ярости и решимости. Юдзу смотрел на императора издалека и думал о том, что этот человек, стоящий сейчас перед своей армией как живое воплощение надежды, на самом деле — пленник. Марионетка в руках Варлакса, который из тени управляет всеми государствами континента. Сколько же сил нужно иметь, чтобы носить такую маску годами, десятилетиями, не показывая никому своей истинной боли? Но на дальнейшие размышления времени не осталось. Прозвучал сигнал атаки, и битва началась. --- То, что последовало за этим сигналом, навсегда отпечаталось в памяти Юдзу как самый страшный день его жизни. Вражеская артиллерия открыла огонь первой. Тяжёлые каменные ядра, усиленные магией разрушения, обрушились на позиции имперской армии, пробивая барьеры и сея хаос в рядах пехоты. Земля содрогалась от взрывов, воздух наполнился гарью и криками раненых. Юдзу, находившийся в полевом госпитале — большом шатре, наспех разбитом в тылу, — работал не покладая рук. Он залечивал рваные раны, останавливал кровотечения, восстанавливал раздробленные кости, и каждое новое тело, которое клали перед ним на операционный стол, было страшнее предыдущего. — «Почему они не прекращают? — думал он, чувствуя, как его запас маны тает с каждой минутой, словно лёд под палящим солнцем. — Почему никто не останавливает эту бойню? Это же безумие, это самоубийство!» Но бойня продолжалась. Имперские маги разрушения ответили сокрушительным залпом, и небо над полем боя окрасилось алыми всполохами. Огненные шары, молнии, ледяные копья — всё это обрушилось на наступающего врага, выкашивая целые шеренги. Но на место павших вставали новые, и казалось, что этой живой волне не будет конца. Рин была в самой гуще сражения. Её иллюзии, сплетённые с невероятным мастерством, заставляли целые вражеские отряды атаковать пустое место, принимая мираж за реальные войска. Она создавала фантомные батальоны, которые наступали на врага с флангов, заставляя его тратить силы и боеприпасы на призраков. Её работа спасала сотни, если не тысячи жизней — каждый отвлечённый иллюзией вражеский маг или лучник не мог ударить по реальным целям. Юдзу видел её лишь мельком, когда очередная партия раненых доставлялась в госпиталь, а она пробегала мимо, чтобы скоординировать действия иллюзионистов. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но она находила в себе силы улыбнуться ему и даже подмигнуть: — Держись, Юдзу! Мы ещё повоюем! Он кивал, не в силах ответить, и возвращался к своей работе. --- К полудню битва достигла критической точки. Вражеская кавалерия, усиленная дварфийскими рунными машинами, прорвала левый фланг и устремилась в тыл, угрожая смять медицинский корпус и магические батареи. Среди наступающих выделялась фигура в сияющих золотых доспехах — маг, использовавший магию света, о которой Юдзу читал только в древних трактатах. Его заклинания были ослепительно яркими, и каждое из них несло смерть, разрезая воздух, словно раскалённый клинок. Именно в этот момент Людвик, находившийся на командном пункте, понял, что если не переломить ход сражения сейчас, то через час армия будет разгромлена, а все, кто находится в тылу — включая Рин и Юдзу, — погибнут. Людвик выбежал из шатра командования, не чувствуя под собой ног. В ушах стоял звон, в груди — холодный комок страха. Он видел, как вражеская кавалерия обходит фланг, как рунные машины дварфов пробивают барьеры, и в центре этого ада — светлое пятно мантии Рин. Она была слишком близко к прорыву. Слишком. — Если я не остановлю их сейчас, — прошептал он, сжимая жезл, — она умрёт. Все они умрут. Жара. Горячий воздух дрожит над выжженной землёй, и в этом мареве фигуры врагов кажутся расплавленными, текучими, как воск. Людвик стоит на небольшом возвышении, сжимая в ладонях свой старый жезл, и смотрит, как наступает враг. Там, внизу, его жена. Он знает, что Рин где-то там, в самой гуще — её иллюзии создают призрачные батальоны, сбивая с толку вражескую кавалерию. Он видит её лишь мельком: светлое пятно среди серых мантий, развевающиеся волосы, рука, взметнувшаяся в жесте, когда она ткёт очередную иллюзию. Её голос, усиленный магией, доносится до него даже сквозь грохот битвы: она командует, подбадривает, обманывает — и спасает. — Слишком много, — бормочет Людвик, глядя, как вражеская волна накатывает снова и снова. — Их слишком много. Рин... если они прорвутся через её сектор... если не остановить это сейчас... Его глаза светятся синим, но в этом свете нет прежней ясности. Только боль. Только страх. И ярость, которая растёт внутри, как пожар, сжигающий всё на своём пути. Он вспоминает Кенара. Своего учителя. Как тот стоял на пороге лаборатории, обернувшись в последний раз, и улыбнулся: «Людвик, если однажды тебе придётся выбирать между спасением себя и спасением других — выбирай других. Это и есть цена, которую платят маги колдовства». Тогда он не понял, что это значило. Понял только сейчас. — Рин, — шепчет он, поднимая жезл к небу. — Я прошу тебя, прости меня. Прости за то, что я сейчас сделаю. Шторм начинается не сразу. Сначала — лишь лёгкое покалывание в кончиках пальцев, как будто по телу пробегает статическое электричество. Потом мана начинает течь быстрее, быстрее, неудержимо, заполняя каждый нерв, каждую клетку. Людвик чувствует, как его собственное тело становится проводником для энергии, которую он не должен был никогда вызывать. — Я знал, что это убьёт меня, — говорит он, но голос его уже не принадлежит ему — он звучит где-то далеко, как эхо в горах. — Я знал, что цена будет выше моей жизни. Но она... она стоит больше. Она стоит всего. Синие молнии обвивают его тело, взрываются из ладоней и устремляются в небо. Небо темнеет. Вихрь маны закручивается вокруг него, втягивая в себя песок, камни, обломки оружия, поднимая в воздух целые пласты земли. Людвик не чувствует своего тела — только поток, который проходит сквозь него, оставляя за собой выжженные каналы и разорванные ткани. — ЛЮДВИК! — крик Рин доносится откуда-то издалека. Он слышит его, но не может ответить. Его голос, его глаза, его мысли — всё принадлежит шторму. Вспышка. Ослепительная, невыносимо яркая, она затмевает солнце. Ударная волна проходит по полю боя, сметая всё: вражеских солдат, дварфийские машины, даже собственные войска, оказавшиеся слишком близко. Шторм выжигает целый сектор фронта, оставляя после себя стеклянную, дымящуюся пустошь, которая ещё долго будет напоминать об этой секунде. А потом — тишина. Людвик стоит на коленях. Его руки трясутся, из горла вырывается кровавый кашель, и на белоснежную мантию падают алые пятна. Он не чувствует ног. Не чувствует лица. Только оглушительную пустоту внутри, где раньше бурлила мана. — Рин... — пытается позвать он, но из груди вырывается лишь хрип. И тогда он видит её. Она бежит к нему через выжженное поле. Её лицо — бледное, искажённое ужасом, волосы развеваются на ветру. Она что-то кричит, но он не слышит её. Он видит только, как за её спиной появляется фигура — в золотых доспехах, с поднятой рукой, в которой уже формируется световое копьё. — Людвик! — её голос прорывается сквозь гул в ушах. — ЛЮДВИК, ОТВЕЧАЙ МНЕ! Он пытается встать, но ноги не слушаются. Он пытается создать хотя бы слабый барьер, но маны в нём не осталось ни капли. Он чувствует себя младенцем, беспомощным, никчёмным, и это чувство — хуже любой боли. — Рин, — шепчет он, и слёзы смешиваются с кровью на его лице. — Беги. Беги, пожалуйста. Она видит. Она видит удар, направленный на него, и в её глазах — решение. То же самое решение, которое он только что принял, когда начал шторм. Она не думает — она просто действует. Она бросается вперёд, закрывая его своим телом, и создаёт последнюю иллюзию — самую совершенную за всю её жизнь. Она заставляет врага поверить, что он попал. Что Людвик мёртв. Что всё кончено. На мгновение враг замешкался — всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы копьё света ударило в её грудь. Людвик видит, как её тело вздрагивает, как она падает, как её глаза, полные света, медленно закрываются. Он видит это в замедленной съёмке — каждое движение, каждый отблеск, каждую каплю крови, которая разлетается в воздухе, как алые искры. — НЕТ! — крик разрывает ему горло. Крик такой силы, что он заглушает всё вокруг: шум битвы, звон оружия, стоны раненых. Крик, в котором — вся его жизнь, все его мечты, всё, что у него было и что он потерял в одно мгновение. — НЕТ, РИН, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! Он ползёт к ней на руках, потому что ноги больше не держат. Он падает рядом с ней, прижимает её к себе, и его руки, уже не владеющие магией, пытаются остановить кровь. Но кровь течёт сквозь пальцы, как вода сквозь решето, а её глаза смотрят в никуда, и в них больше нет того света, что был раньше. — Ты обещал... — шепчет она, и он слышит её голос — слабый, умирающий, но всё ещё тёплый. — Ты обещал не дать тьме поглотить тебя... — Я помню, — рыдает Людвик, прижимая её к себе так сильно, как только может. — Я помню. Я не дам. Я клянусь тебе. Я не дам. Она улыбается ему в последний раз. И тихо, почти беззвучно, произносит: — Я люблю тебя, Людвик. Всегда. И затихает. Её тело становится лёгким, почти невесомым в его руках. Ветер стихает. Враг отступает. Битва окончена. Но для Людвика мир остановился в ту секунду, когда закрылись её глаза. Когда директор Хайнс, прорвавшийся через вражеские порядки с отрядом элитных магов, достиг места схватки, он увидел страшную картину: Людвик, окровавленный и полумёртвый, стоит на коленях и держит на руках тело жены. Рин была мертва. Её глаза, ещё недавно полные жизни и света, смотрели в небо, не видя ничего. На её груди зияла страшная рана — не кровоточащая, а словно выжженная изнутри, как будто сама жизнь была вырвана из неё заклинанием. Маг света, поняв, что его атака не достигла цели, попытался скрыться, но Хайнс, чьи глаза полыхали яростным красным огнём, не дал ему уйти. Заклинание разрушения, которое он обрушил на врага, было подобно удару молота — оно разорвало магический барьер света как бумагу и обратило самого мага в горстку пепла за долю секунды. Но это уже ничего не меняло. Рин была мертва. --- Юдзу узнал о произошедшем только через час, когда битва уже закончилась и враг, деморализованный потерями от шторма, отступил. Он шёл через поле боя, усеянное телами, и не видел ничего вокруг. В его ушах всё ещё стоял звон от разрывов, а руки дрожали от перенапряжения — он потратил почти всю свою ману на спасение раненых. Когда он наконец добрался до командного пункта, то увидел Людвика, сидящего на земле рядом с носилками, на которых лежало тело Рин. Профессор не плакал. Он просто сидел и смотрел в одну точку, и его лицо было пустым, словно маска. Вся его сила, вся его гениальность, всё его мужество — всё это исчезло, оставив только оболочку, которая дышала и моргала, но больше не жила. — Профессор... — позвал его Юдзу, подходя ближе, но Людвик не ответил. Он даже не пошевелился. Рядом стоял директор Хайнс, мрачный как туча, и Ясуко, который тоже был приписан к медицинскому корпусу и теперь смотрел на происходящее глазами, полными ужаса. — Он не говорит, — тихо сказал Ясуко, обращаясь к Юдзу. — С того момента, как её... как это случилось, он не произнёс ни слова. Просто сидит и смотрит. Я боюсь за него, Юдзу. Юдзу подошёл к Людвику и опустился рядом с ним на колени. Он не знал, что сказать. Все слова, которые приходили ему в голову, казались пустыми и бессмысленными. Что можно сказать человеку, который только что потерял смысл своей жизни? Как утешить того, кто сам всегда был утешением для других? — Я обещал ей, — прошептал он наконец, и его голос дрогнул. — Я обещал Рин, что не оставлю вас одного. Что бы ни случилось, я буду рядом. Я не уйду, профессор. Слышите? Я не уйду, что бы ни случилось. Людвик медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Юдзу. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то — то ли искра узнавания, то ли тень благодарности, то ли просто отражение заходящего солнца. А затем он снова отвернулся и уставился в пустоту. Но Юдзу знал — он услышал.