Тайна Варлакса

Весть о смерти Горо быстро облетела всю академию. Студенты шушукались в коридорах, строя самые невероятные догадки, преподаватели мрачнели и отводили глаза, а директор Хайнс объявил, что отныне всем сотрудникам и студентам запрещено покидать территорию башни без письменного разрешения. Официальная версия гласила, что это мера предосторожности в связи с участившимися случаями нападений на магов, но Юдзу знал правду — директор боялся. Боялся того же, чего боялся Горо. И этот страх теперь витал в воздухе, оседая на стенах, словно невидимая плесень. Сам Юдзу после известия о смерти наставника изменился. Он стал более замкнутым и молчаливым, но в то же время — более сосредоточенным и целеустремлённым. Его занятия колдовством и алхимией из простого хобби превратились в настоящую одержимость. Он часами пропадал в лаборатории, ставя эксперимент за экспериментом, и часто возвращался в свою комнату далеко за полночь, валясь с ног от усталости, но всё равно не в силах уснуть. — «Горо говорил, что колдовство — это не только исцеление, — думал он, смешивая в колбе какие-то реагенты и наблюдая, как жидкость меняет цвет с прозрачного на ядовито-зелёный. — Колдовство — это власть над живой материей. Способность изменять её по своей воле. Если я могу заставить клетки регенерировать, значит, теоретически, я могу заставить их и умирать. Я могу не лечить, а разрушать. Не исцелять, а отравлять». Эта мысль пугала его и одновременно завораживала. Он никогда не стремился к разрушению — его призванием всегда было врачевание. Но теперь, когда он своими глазами увидел, что бывает с теми, кто не может защитить себя и своих близких, он начал понимать: одного исцеления недостаточно. Чтобы выжить в этом мире, нужно уметь не только лечить раны, но и наносить их. Иначе тебя просто сотрут в порошок, как сотрут любого, кто встанет на пути у сильных мира сего. — Юдзу, ты опять здесь? — голос Людвика вырвал его из размышлений. Профессор стоял в дверях лаборатории, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением, в котором смешивались беспокойство и отцовская строгость. — Уже почти полночь. Ты должен отдыхать, а не торчать среди реактивов до утра. Это нездорово, и я говорю тебе это не только как профессор, но и как друг. — Я не могу отдыхать, — ответил Юдзу, не оборачиваясь, продолжая помешивать содержимое колбы стеклянной палочкой. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо Горо. Его пустые, выжженные глазницы, которые смотрят на меня из темноты. Я слышу его голос, который говорит мне: «Проваливай отсюда». И я понимаю, что он спас мне жизнь. Понимаете? Он пожертвовал собой, чтобы меня не тронули. А я сижу здесь, в безопасности, и ничего не делаю. Не могу ничего сделать. Людвик вздохнул и вошёл в лабораторию, плотно прикрыв за собой дверь. Он подошёл к столу, за которым работал Юдзу, и заглянул в его записи. На листе бумаги, испещрённом торопливыми, нервными строчками, были формулы, которые он никогда раньше не видел. Они сочетали в себе принципы целительства и разрушения, и от них веяло чем-то тёмным и опасным, что заставило Людвика нахмуриться. — Что это? — спросил он, указывая на одну из формул, в которой концентрация маны была рассчитана таким образом, что вместо регенерации тканей она должна была вызывать их стремительный некроз. — Яд, — коротко ответил Юдзу, и его голос прозвучал буднично, словно речь шла о самом обычном зелье от головной боли. — Магический яд, основанный на принципах колдовства. Вместо того чтобы восстанавливать клетки, он их разрушает. Не просто убивает — растворяет изнутри. Я называю это «ядом распада». Пока это только теория и несколько пробных формул, но я чувствую, что двигаюсь в правильном направлении. Понимаете, всё живое стремится к исцелению, и колдовство обычно работает, усиливая это стремление. Но если направить ману в обратную сторону, если не усиливать жизненные процессы, а подавлять их... — Ты понимаешь, что это запрещённое знание? — перебил его Людвик, и его голос прозвучал резче, чем он намеревался. — Магия, направленная на разрушение живой материи через колдовство, а не через стандартное разрушение — это табу. За такое могут не просто исключить из академии. За такое могут казнить без суда и следствия. — Я понимаю, — Юдзу наконец обернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым и каким-то по-новому взрослым. В нём больше не было того наивного мальчишки, который приехал в столицу с мечтами о великом будущем. Теперь на Людвика смотрел человек, прошедший через боль и страх, но не сломавшийся под их тяжестью. — Но я также понимаю, что мы живём в мире, где правила устанавливают убийцы. Где могущественные маги гибнут в своих запертых кабинетах, а их убийцы остаются безнаказанными, потому что никто не может им противостоять. Я не хочу быть жертвой, Людвик. Я не хочу повторить судьбу Горо, судьбу вашего учителя Кенара, судьбу всех тех, кого убили просто за то, что они были сильны. Я хочу иметь возможность защитить себя и тех, кто мне дорог. И если для этого мне нужно нарушить пару правил, придуманных теми, кто сам их не соблюдает — пусть будет так. Людвик долго молчал, глядя на своего ученика. Он видел в нём отражение самого себя много лет назад — такого же упрямого, такого же отчаянного и такого же готового идти против системы. Он понимал, что отговаривать бесполезно. Юдзу уже принял решение, и ничто не заставит его свернуть с выбранного пути. Оставалось только одно — быть рядом и помочь, насколько это возможно. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Я не буду тебе мешать, Юдзу. Более того, я помогу. Но у меня есть одно условие. — Какое? — спросил Юдзу, и в его глазах мелькнула искра надежды. — Ты будешь работать под моим присмотром, — сказал Людвик, и каждое его слово звучало как приговор. — Никаких самостоятельных экспериментов с токсинами, пока я лично не проверю каждую формулу. Никаких опытов на живых существах, даже на лабораторных мышах. И если я скажу, что что-то слишком опасно, ты немедленно остановишься, без возражений и споров. Я уже потерял одного ученика — своего учителя Кенара. Я не хочу потерять второго. Ты понял меня? Юдзу кивнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Он не ожидал такой поддержки. Он думал, что Людвик, как профессор и законопослушный гражданин, будет в ужасе от его идей и немедленно доложит директору. Но вместо этого он увидел понимание. И это было дороже любых слов. — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Спасибо вам за всё, профессор. — Брось, — Людвик хлопнул его по плечу и улыбнулся, но его улыбка была печальной, словно он знал что-то, чего не знал Юдзу. — Я просто не хочу, чтобы твои мозги размазало по стенам лаборатории, вот и всё. А теперь покажи мне свои формулы. Посмотрим, что ты там напридумывал. Они просидели в лаборатории до самого рассвета, обсуждая теорию и практику магических токсинов, споря о концентрациях маны и возможных побочных эффектах, чертя на доске схемы энергетических потоков и взаимовлияния различных типов магии. Людвик, сам того не желая, признавал, что идеи Юдзу невероятно оригинальны и перспективны. Он никогда раньше не задумывался о том, что колдовство можно использовать таким образом — не для созидания, а для разрушения. И хотя это пугало его, он не мог не восхищаться гением своего ученика. Когда первые лучи солнца заглянули в окна лаборатории, окрашивая колбы и реторты в золотистые тона, Юдзу наконец отложил перо и потянулся, разминая затёкшие плечи. Он чувствовал себя опустошённым, но в то же время — странно удовлетворённым, словно после долгого, изнурительного боя, который он всё-таки выиграл. — На сегодня хватит, — сказал Людвик, поднимаясь и собирая свои записи. — Иди поспи хотя бы пару часов. А завтра... вернее, уже сегодня, после обеда, я жду тебя на полигоне. Будем смотреть, как твои формулы работают на практике. Я закажу несколько лабораторных крыс у главного вивария. — На полигоне? — удивился Юдзу, протирая глаза от усталости. — Но ведь вы сказали, что это запрещённое знание... — Я сказал, что это знание запрещено, — поправил его Людвик, и в его глазах блеснул озорной огонёк. — Я не говорил, что мы не будем его изучать. Полигон номер семь — самый дальний и редко используемый. Он находится на границе защитного барьера, и туда почти никто не заглядывает. Если соблюдать осторожность и не привлекать внимания, никто ничего не узнает. А теперь иди спать, пока я не передумал. Юдзу не заставил просить себя дважды. Он поплёлся в свою комнату, чувствуя, как ноги гудят от усталости, а веки слипаются сами собой. Он рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и почти мгновенно провалился в тяжёлый, чёрный сон без сновидений. --- Следующие несколько недель стали для Юдзу временем напряжённой и опасной работы. Каждый день, после занятий в алхимическом зале, он отправлялся на полигон номер семь — небольшой каменный пятачок, окружённый старыми деревьями и спрятанный от посторонних глаз за высоким кустарником. Там, под руководством Людвика, он проводил свои эксперименты, постепенно оттачивая теорию и практику ядовитой магии. Это было нелегко. Первые попытки создать стабильный токсин заканчивались неудачей — то концентрация маны была слишком низкой, и яд не действовал, то, наоборот, слишком высокой, и раствор взрывался прямо в колбе, разбрызгивая во все стороны опасные ошмётки. Однажды такой взрыв чуть не стоил Юдзу глаза — осколок стекла пролетел в миллиметре от его лица и вонзился в деревянную балку позади него с такой силой, что Людвик потом с трудом вытащил его. — Ты слишком торопишься, — говорил ему профессор, обрабатывая порезы на его руках целительной маной. — Искусство требует терпения, Юдзу. Особенно такое опасное искусство, как это. Одна ошибка — и ты можешь убить не только себя, но и всех, кто находится рядом. Помни об этом. Юдзу помнил. Помнил каждую минуту, каждый раз, когда приступал к новому эксперименту. Но он также помнил и другое — выжженные глаза Горо, его дрожащий голос, его последнюю, отчаянную попытку защитить своего ученика. И это воспоминание гнало его вперёд, заставляя снова и снова пытаться, ошибаться, исправлять ошибки и пытаться снова. Постепенно у него начало получаться. Сначала — едва заметное увядание листьев на ветке, которую он обработал слабым раствором токсина. Затем — гибель насекомого, случайно попавшего в зону эксперимента. И наконец — первый полноценный успех, когда лабораторная крыса, на которую он воздействовал своей магией, начала стремительно слабеть, терять координацию и в конце концов замерла, не издав ни звука, словно просто уснула. — Впечатляюще, — признал Людвик, осматривая тельце мёртвого грызуна через увеличительное стекло. — Токсин подействовал быстро и безболезненно, что само по себе удивительно. Большинство ядов вызывают агонию и судороги, но этот... он просто отключает жизненные функции одну за другой, как будто задувает свечи в тёмной комнате. Если ты сможешь адаптировать эту формулу для боевого применения, это будет страшное оружие, Юдзу. Очень страшное. — Это не для нападения, — тихо сказал Юдзу, и его голос прозвучал твёрдо и убеждённо. — Это для защиты. Я не хочу никого убивать, профессор. Но я хочу, чтобы тот, кто попытается напасть на меня или на тех, кто мне дорог, знал, что его ждёт достойный отпор. Что я не беззащитная жертва, которую можно безнаказанно стереть в порошок. Людвик ничего не ответил, только кивнул каким-то своим мыслям. Он понимал, что Юдзу искренен в своих словах. Но он также понимал, что дорога в ад вымощена благими намерениями. И что оружие, созданное для защиты, рано или поздно будет использовано для нападения. Это был лишь вопрос времени и обстоятельств. --- Между тем политическая обстановка в столице накалялась. В воздухе всё явственнее пахло войной, и этот запах был горьким, как гарь, и острым, как раскалённый металл. Император Рэйс объявил о мобилизации резервистов, а главнокомандующий Масахидэ начал стягивать войска к восточным границам. На центральной площади Дагоса день и ночь маршировали новобранцы, и их тяжёлые, размеренные шаги эхом разносились по городу, напоминая о грядущих испытаниях. В стенах академии только и разговоров было что о надвигающемся конфликте с коалицией восточных государств, которые якобы нарушили какие-то древние договоры и теперь угрожали вторжением. На одной из лекций по тактической магии, которую вёл приглашённый офицер из имперской армии, Редгальт, сидя рядом с Юдзу, мрачно заметил: — Говорят, что на стороне коалиции воюют наёмники с Архипелагов. Дварфы и гномы, которые владеют запретной магией. Если это правда, нам придётся туго. Наши маги разрушения сильны, но дварфийские рунные технологии — это совсем другой уровень. Я слышал, они могут вытягивать ману из целых батальонов, оставляя их полностью беззащитными. — А я слышал, что за всей этой войной стоит кто-то третий, — добавил Вайрен, понизив голос до шёпота и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. — Кто-то, кто дёргает за ниточки и с той, и с другой стороны. Не спрашивай, откуда я это знаю, но мой двоюродный брат служит в разведке, и он говорит, что в последние месяцы творится что-то странное. Слишком много совпадений, слишком много «случайных» инцидентов на границе, слишком много провокаций, которые явно спланированы одной и той же рукой. Юдзу слушал эти разговоры и чувствовал, как его сердце сжимается от тревоги. Он вспоминал слова Людвика о том, что смерть Кенара была не случайной. Вспоминал страх в глазах Горо, его предсмертное письмо, его предупреждение об опасности, которая угрожает всем сильным магам колдовства. И начинал догадываться, что все эти события — убийства, исчезновения, надвигающаяся война — звенья одной цепи. Части одного чудовищного плана, который кто-то терпеливо и хладнокровно воплощает в жизнь уже много лет. Но кто? Кто стоит за всем этим? И почему он так боится магов колдовства? Ответов пока не было. Но Юдзу чувствовал, что они уже близко. Что правда, какой бы страшной она ни была, скоро откроется. И когда это произойдёт, его жизнь изменится навсегда. --- Однажды вечером, когда Юдзу возвращался с полигона после очередной, особенно удачной тренировки с новым типом концентрированного токсина, его перехватила Рин. Она стояла в тени старой яблони у входа в общежитие, и её лицо, обычно такое светлое и жизнерадостное, было серьёзным и каким-то печальным. Она явно ждала именно его, и это заставило Юдзу остановиться и напрячься. — Юдзу, можно тебя на пару слов? — спросила она, и её голос прозвучал мягко, но с какой-то незнакомой, пугающей интонацией. — Конечно, госпожа Рин, — ответил он, подходя ближе. — Что-то случилось? — Я хочу попросить тебя об одном одолжении, — сказала она, глядя ему прямо в глаза с какой-то отчаянной решимостью. — Обещай мне, что, что бы ни случилось, ты не оставишь Людвика одного. Он сильный, гораздо сильнее, чем думают многие, даже он сам. Но у него есть одна слабость, о которой знаю только я. Он слишком близко принимает всё к сердцу. Слишком сильно переживает за тех, кто ему дорог. Я боюсь, что если со мной что-то случится, он сломается. И тогда его не спасёт ни магия, ни знания, ни звания. — Почему вы говорите это? — спросил Юдзу, чувствуя, как холодная рука страха сжимает его внутренности. — Почему сейчас? Рин грустно улыбнулась и покачала головой, словно отгоняя какие-то свои, тёмные мысли: — Просто предчувствие, Юдзу. Женская интуиция, если хочешь. Я знаю, что грядёт война, и я собираюсь пойти на фронт как мастер илюзий. У меня есть опыт, я могу быть полезна. Людвик уже согласился, хотя ему это и не нравится. И я знаю, что на войне может случиться всё что угодно. Я не боюсь умереть, если это спасёт чью-то жизнь. Но я боюсь того, что станет с Людвиком, если меня не станет. Он слишком много потерял в жизни, и я не хочу, чтобы он потерял ещё и тебя. Поэтому просто... просто будь рядом с ним, хорошо? Если меня не станет, помоги ему выбраться из той тьмы, в которую он обязательно провалится. Юдзу хотел возразить, сказать, что всё будет хорошо, что Рин преувеличивает опасность, что её предчувствия — всего лишь игра воображения, разыгравшегося на фоне общей нервозности. Но слова застряли у него в горле, потому что он понимал — она права. Война не щадит никого. И если Рин, с её добрым сердцем и невероятной магической силой, решила идти на фронт, значит, империи действительно нужны все доступные ресурсы. — Я обещаю, — сказал он твёрдо, глядя ей в глаза. — Что бы ни случилось, я не оставлю его одного. Клянусь. Рин кивнула и, неожиданно для Юдзу, шагнула вперёд и обняла его — крепко, тепло, по-матерински нежно. — Спасибо тебе, — прошептала она ему на ухо. — Ты хороший человек, Юдзу. Не позволяй этому миру сломать тебя, слышишь? Не позволяй ему сделать из тебя того, кем ты не хочешь быть. Она отпустила его и быстро ушла, растворившись в сгущающихся сумерках, а Юдзу ещё долго стоял на месте, глядя ей вслед и чувствуя, как что-то внутри него сжимается от щемящей, необъяснимой тоски. Он не знал, что этот разговор был прощанием. Что он видит Рин в последний раз. И что её предчувствие оправдается самым жестоким и неумолимым образом. Война приближалась, и её тени уже падали на Дагос, поглощая свет и надежду, оставляя только страх, решимость и отчаянное желание выжить любой ценой.