Тайна Варлакса

Бесплодные попытки Прошло две недели с тех пор, как Людвик впервые продемонстрировал Юдзу свою новую магию — потоки чистой, структурированной маны, которые танцевали вокруг его тела, подчиняясь каждому движению мысли. Юдзу смотрел на это с благоговением и жгучим желанием повторить. Если Людвик смог освоить это, значит, и он сможет. В конце концов, он был его учеником. Он был талантлив. Он был упёрт. Он должен был. Но реальность оказалась жестокой. Каждое утро, ещё до рассвета, Юдзу выходил на пустынный полигон за пределами лагеря и пытался повторить то, что делал его наставник. Он выпускал ману наружу — чистую, необработанную, первозданную — и пытался придать ей форму. Но мана не слушалась. Она рассеивалась, как дым на ветру, не оставляя после себя ни следа, ни структуры. Он сжимал кулаки, стискивал зубы, напрягался до боли в висках, но результат оставался неизменным. — «Почему? — думал он, глядя на свои пустые ладони, и чувствуя, как внутри нарастает глухое разочарование. — Почему у него получается, а у меня нет? Я же чувствую ману. Я могу управлять ею внутри своего тела с такой точностью, что могу залечить повреждённую клетку, не задев здоровую. Почему она не слушается меня снаружи?» Людвик наблюдал за его попытками со стороны, и в его глазах читалось понимание, смешанное с сочувствием. Он подходил к Юдзу после каждой неудачной тренировки, клал руку ему на плечо и говорил: — Ты слишком торопишься. Магия чистой маны требует не просто контроля. Она требует абсолютного слияния с потоком. Ты должен не управлять маной — ты должен стать ею. Почувствовать её как продолжение себя, как ещё одну конечность. Это не навык, который можно выучить. Это состояние, которое нужно пережить. — Но вы же смогли, — возражал Юдзу, и в его голосе звучало отчаяние. — Вы сделали это за одну ночь! — Я сделал это после того, как потерял Рин, — тихо отвечал Людвик, и его голос становился глубже, тяжелее. — Моя мана вырвалась наружу в состоянии аффекта, когда я не контролировал себя. А потом, когда я очнулся, я просто вспомнил то состояние и попытался воспроизвести его сознательно. Я не учился этому — я пережил это. Разница огромна. Юдзу молчал, переваривая его слова. Он понимал, что Людвик прав. Понимал, что магия чистой маны требовала не просто таланта, а чего-то большего — того, что он пока не мог достичь. Того, что, возможно, ему было не дано достичь никогда. — «Может быть, я просто недостаточно хорош, — думал он, возвращаясь в свою палатку после очередной безуспешной тренировки. — Может быть, я никогда не смогу стать таким, как он. Может быть, мне стоит просто... смириться». Но он не мог смириться. Не после всего, что произошло. Не после смерти Горо, не после смерти Рин, не после того, как он чуть не потерял Миру. Он должен был стать сильнее. Он должен был защитить тех, кто остался. И если магия чистой маны была для него недоступна, он найдёт другой путь. --- Тени прошлого Однажды вечером, когда Юдзу сидел в своей палатке и перебирал старые записи по алхимии, к нему зашёл Людвик. Профессор выглядел уставшим — под глазами залегли тёмные круги, плечи были опущены, но в его взгляде горел тот же внутренний огонь, который появился у него после смерти Рин. Огонь, который говорил: «Я не сдамся. Я буду бороться до конца». — Ты опять пытался, — сказал он, садясь напротив Юдзу. — Я видел тебя на полигоне. Ты снова пытался управлять чистой маной. — Да, — признался Юдзу, не поднимая головы. — И снова ничего не получилось. Я чувствую, что это возможно. Я чувствую, что у меня есть потенциал. Но я не могу заставить ману слушаться меня снаружи. Она просто... уходит. Как вода сквозь пальцы. Людвик долго молчал, глядя на огонь масляной лампы. В его глазах плясали жёлтые отблески, и он казался погружённым в какие-то свои, глубокие мысли. — Знаешь, — сказал он наконец, — я думал о том, почему у меня получилось. Почему я смог сделать то, что никто не делал раньше. И я понял одну вещь. Дело не только в контроле или в объёме маны. Дело в том, что я всегда был одержим. Я всегда хотел контролировать всё вокруг себя. Свою жизнь, свою судьбу, свою магию. Я боялся хаоса. Я боялся неопределённости. И когда я потерял Рин, этот страх превратился во что-то другое. В отчаяние, которое стало моей силой. Он посмотрел на Юдзу, и в его взгляде было что-то тёплое, почти отеческое. — Ты — другой, — сказал он. — Ты не одержим контролем. Ты одержим защитой. Ты хочешь защищать тех, кто тебе дорог, и это твоя сила. Но эта сила работает иначе. Она не требует структуры и порядка. Она требует гибкости и адаптации. Ты не должен пытаться стать мной, Юдзу. Ты должен стать собой. Юдзу поднял голову и посмотрел на наставника. В его глазах блеснули слёзы — не от слабости, а от благодарности. — Я не знаю, как, — признался он. — Я не знаю, как стать собой, когда я сам не знаю, кто я. Я всю жизнь был сиротой. Я всю жизнь притворялся кем-то другим, чтобы выжить. Я не знаю, кто я на самом деле. — Ты узнаешь, — сказал Людвик, и в его голосе звучала уверенность. — Время придёт. А пока — не отказывайся от своих экспериментов. Твоя магия яда — это не просто оружие. Это твой путь. Твой уникальный путь, который никто другой не может пройти. Я чувствую, что в ней есть что-то особенное. Что-то, что изменит этот мир. Он поднялся и направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — И ещё, — сказал он. — Я заметил, как ты смотришь на Миру. Ты боишься потерять её так же, как я потерял Рин. Но если ты позволишь этому страху управлять тобой, ты упустишь то, что у вас есть сейчас. Не совершай моей ошибки, Юдзу. Живи настоящим. Пока она рядом. Он вышел, оставляя Юдзу наедине с его мыслями. --- Танцующая смерть На следующее утро Юдзу проснулся с новым чувством. Словно тяжёлый камень, который лежал у него на груди все эти недели, наконец сдвинулся с места. Он больше не пытался повторить магию Людвика. Вместо этого он вернулся к своим экспериментам с токсинами — но теперь он смотрел на них по-новому. — «Если я не могу управлять чистой маной, — думал он, стоя в своей импровизированной лаборатории и смешивая реагенты, — может быть, я могу использовать её принципы по-другому? Не структурируя ману, а вплетая её в существующую структуру яда?» Эта мысль показалась ему безумной. Токсины были сложными химическими соединениями, и любое вмешательство в их структуру могло привести к непредсказуемым последствиям. Но он чувствовал, что это может сработать. Что-то внутри него подсказывало, что он на правильном пути. Он начал экспериментировать. Он брал свои предыдущие формулы ядов и добавлял в них небольшое количество чистой маны — не структурированной, а просто выпущенной наружу, как он делал на полигоне. Результаты были нестабильными. Иногда яд становился сильнее, иногда — слабее. Иногда он взрывался прямо в колбе, оставляя на стенах едкие пятна. Но иногда... иногда он работал. Он заметил, что чистая мана, вплетённая в токсин, делала его более... живым. Словно яд обретал собственную волю, собственную цель. Он двигался быстрее, проникал глубже, разрушал эффективнее. Но он также был непредсказуемым. Он мог выйти из-под контроля в любой момент. — «Это опасно, — думал он, глядя на пробирку с сияющей изумрудной жидкостью. — Очень опасно. Если я не смогу контролировать это, я могу убить не только врага, но и себя, и всех, кто рядом». Но он не мог остановиться. Он чувствовал, что находится на грани прорыва. Что-то происходило — что-то, что он не мог объяснить, но что ощущал каждой клеткой своего тела. В тот вечер, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в алые и золотые тона, Юдзу стоял на полигоне с пробиркой в руке. Он больше не пытался создать идеальную структуру — он просто выпустил ману наружу, позволив ей смешаться с токсином естественным образом. И тогда это случилось. Мана и яд соединились. Не как две отдельные сущности, а как одно целое. Словно они всегда были частью друг друга, просто ждали момента, чтобы воссоединиться. Юдзу чувствовал, как токсин пульсирует в его руках, как он дышит, как он живёт. Он был опасным, смертоносным, нестабильным. Но он был его. Его творением. Его силой. Он сделал шаг вперёд и направил поток яда в землю. Там, где он коснулся почвы, трава начала вянуть, чернеть, распадаться на глазах. Но Юдзу не чувствовал страха. Он чувствовал только восхищение. И гордость. — «Я сделал это, — думал он, глядя на свою работу. — Я создал магию, которой никто никогда не видел. Она опасна. Она нестабильна. Но она моя». Он услышал шаги за спиной и обернулся. Людвик стоял в нескольких метрах от него, глядя на выжженную землю с изумлением и тревогой. — Что ты сделал? — спросил он, и его голос был тихим, но напряжённым. — Я создал новую магию, — ответил Юдзу, и в его голосе звучала гордость. — Я использовал принципы чистой маны, но не для структуры. Я вплёл её в свой яд. Теперь он стал сильнее, быстрее, смертоноснее. Он может убивать с одного прикосновения. Он может проникать сквозь барьеры. Он может... — Он нестабилен, — перебил его Людвик, подходя ближе и заглядывая в пробирку. — Я вижу это по тому, как пульсирует жидкость. Она живёт своей жизнью. Ты не можешь контролировать её полностью. — Я знаю, — признался Юдзу. — Но я могу научиться. Я могу стать сильнее. Я могу... — Ты можешь убить себя, — сказал Людвик, и его голос стал твёрже. — Или кого-то из нас. Эта магия — не игрушка, Юдзу. Она требует абсолютной дисциплины и контроля. Если ты допустишь ошибку... — Я не допущу, — сказал Юдзу, и в его голосе звучала решимость. — Я буду тренироваться. Я буду учиться. Я сделаю эту магию своей. Людвик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Но есть одно условие. Ты будешь работать только в моём присутствии. Никаких самостоятельных экспериментов, пока я не увижу, что ты готов. И мы никому не скажем о том, что ты создал. Это слишком опасно, чтобы стать достоянием общественности. — Я согласен, — сказал Юдзу, и в его глазах горел тот же огонь, что и у Людвика. — Я готов. --- Исцеление души Пока Юдзу боролся со своей магией, Мира медленно восстанавливалась после ранения. Её организм был сильным, и целительная мана сделала своё дело — рана затянулась, оставив лишь тонкий, бледный шрам на плече. Но восстановление души шло медленнее. Юдзу проводил с ней каждый свободный момент. Он приносил ей еду, помогал делать перевязки, читал ей вслух книги, которые находил в лагерной библиотеке. Он рассказывал ей о своей жизни, о своих мечтах, о своих страхах. И она слушала — тихо, внимательно, с той же удивительной терпеливостью, которую проявила во время операции. Она тоже рассказывала ему о себе. О своём детстве в южных провинциях, о том, как она сбежала из дома, чтобы стать солдатом, о своих надеждах и мечтах. Она была честной, открытой, настоящей — и это притягивало Юдзу всё сильнее. — Я никогда не думала, что встречу такого человека на войне, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на краю лагеря и смотрели на звёзды. — Ты не похож на солдата. Ты слишком добрый для этого. — Я не солдат, — ответил он. — Я врач. И целитель. И алхимик. И... теперь ещё и маг смерти. Она усмехнулась: — Маг смерти? Звучит мрачно. — Так и есть, — признался он. — Моя магия опасна. Я сам боюсь её иногда. Но я должен быть сильным. Ради тебя. Она повернулась к нему, и в её зелёных глазах светилась та же теплота, что и всегда. — Я знаю, — сказала она тихо. — Я видела, как ты работаешь. Ты не просто лечишь людей — ты спасаешь их. Ты отдаёшь им часть себя. И это делает тебя сильным. Но это также делает тебя уязвимым. Юдзу замолчал, глядя на неё. Он хотел сказать ей что-то важное — что-то, что он чувствовал всем сердцем. Но слова застревали в горле, как комки страха. — «Я боюсь, — думал он. — Я боюсь признаться ей в своих чувствах, потому что если она уйдёт... если она умрёт... я не смогу пережить это. Я уже потерял слишком многих. Я не хочу терять ещё и её». Но он не мог молчать вечно. И в тот вечер, когда луна взошла над лагерем, освещая его серебряным светом, он наконец решился. --- Признание Они сидели на том же холме, где он когда-то стоял с Людвиком, глядя на закат. Мира была одета в простую рубашку и брюки, её волосы были распущены и развевались на ветру. Она выглядела такой красивой, такой живой, что у Юдзу сжалось сердце. — Мира, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать. Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло удивление. — Что случилось? Ты выглядишь таким серьёзным. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Я... я боюсь, — сказал он. — Я боюсь, что если я не скажу тебе этого сейчас, я никогда не смогу сказать. Я боюсь, что ты уйдёшь, и я не успею. Я боюсь, что мои чувства останутся внутри меня, и я буду жалеть об этом до конца своих дней. Она смотрела на него, не отрываясь, и в её глазах светилась тихая, тёплая нежность. — Что ты хочешь сказать? — спросила она, и её голос был мягким, как шёпот ветра. Юдзу сделал ещё один глубокий вдох и сказал: — Я люблю тебя, Мира. Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. Я люблю тебя больше, чем свою магию. Я люблю тебя так сильно, что боюсь дышать рядом с тобой, потому что если я сделаю что-то не так, ты можешь уйти. Я знаю, что это глупо. Я знаю, что мы на войне, что каждый день может стать последним. Но я не могу больше молчать. Я должен был сказать тебе это. Она молчала. Долго, очень долго. Юдзу чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир вокруг него замирает в ожидании. А потом она бросилась к нему. Она обняла его так крепко, что он почувствовал, как её сердце бьётся рядом с его. Она прижалась к нему всем телом, и её голос прозвучал у самого его уха, тёплый и дрожащий: — Ты дурак, Юдзу. Ты самый глупый человек, которого я когда-либо встречала. Я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого дня, когда ты спас меня в госпитале. Я люблю тебя за твою доброту, за твою силу, за твой страх. Я люблю тебя за то, что ты есть. И я никуда не уйду. Я обещаю. Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, и увидел, что её глаза блестят от слёз — но не от боли, а от счастья. Он улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за всю его жизнь. — Я люблю тебя, — сказал он снова, и теперь в его голосе не было страха. Только уверенность. Она улыбнулась в ответ и, не говоря ни слова, притянула его к себе. Их губы встретились — нежно, мягко, словно они боялись разбить что-то хрупкое и драгоценное. Поцелуй был долгим, тёплым, наполненным всеми теми словами, которые они не могли сказать вслух. Он был обещанием. Он был началом. Когда они отстранились, Мира положила ладонь ему на щёку и прошептала: — Мы справимся. Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Юдзу кивнул, чувствуя, как его сердце наполняется теплом, которого не было так долго. — Вместе, — повторил он. --- Танцующая смерть Прошло ещё несколько дней. Юдзу продолжал тренироваться, оттачивая свою новую магию под присмотром Людвика. Он учился контролировать её, направлять её, делать её более стабильной. Это было трудно, больно, иногда опасно. Но он не сдавался. Он создавал облака яда, которые могли окутать целую армию. Он создавал жидкий яд, который мог течь по воздуху, как река. Он создавал барьеры из токсина, которые могли нейтрализовать любую атаку. Но каждый раз он чувствовал, что магия ускользает от него, что она живёт своей жизнью, что она может выйти из-под контроля в любой момент. — Ты слишком стараешься контролировать её, — сказал ему однажды Людвик. — Ты должен не управлять ею — ты должен танцевать с ней. Она живая, Юдзу. Она имеет свою волю. Если ты будешь бороться с ней, она будет сопротивляться. Но если ты примиришься с ней, она станет твоей союзницей. Юдзу задумался над его словами. Он вспомнил, как мана и яд соединились в тот вечер на полигоне — не как две отдельные сущности, а как одно целое. Он вспомнил, как они танцевали вместе, создавая нечто новое и удивительное. И он понял, что Людвик прав. Он не должен был бороться с магией. Он должен был принять её. В ту ночь он снова вышел на полигон. Он закрыл глаза, отпустил свой страх, отпустил свой контроль. Он просто позволил мане и яду течь через него, объединяться, становиться единым целым. И когда он открыл глаза, он увидел, что вокруг него танцует смерть. Облака изумрудного света кружились вокруг его тела, как живые, дышащие существа. Они были красивыми и ужасными, смертоносными и прекрасными. Они были его силой. Его судьбой. Его магией. — «Я сделал это, — подумал он, глядя на свою работу, и его сердце наполнилось гордостью. — Я создал нечто новое. Нечто, что изменит этот мир». Но он также знал, что эта магия была опасна. Она могла убить не только врагов, но и тех, кто ему дорог. Поэтому он решил скрывать её. Пока не научится контролировать её в совершенстве. Пока не станет достаточно сильным, чтобы защитить всех, кто ему дорог. --- Интерлюдия. Дворец среди туч Далеко от полей сражений, где дым и кровь стали привычным воздухом, в восточном крыле императорского дворца Дагоса царила странная, напряжённая тишина. Не та мирная, сонная тишина, которая бывает в летний полдень, а другая — тревожная, звенящая, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Император Рэйс стоял у высокого стрельчатого окна в своих личных покоях и смотрел на город, раскинувшийся у подножия дворца. Солнце уже садилось, окрашивая шпили магических башен и крыши механических зданий в багровые и золотые тона. Огни зажигались один за другим, превращая Дагос в гигантское море огней — красивое, завораживающее, но такое же далёкое и недосягаемое, как и мечта о свободе, которую он носил в своём сердце уже столько лет. Рэйс выглядел уставшим. Под глазами залегли глубокие тени, плечи были опущены, а на лбу пролегла глубокая вертикальная морщина — следствие бесконечных размышлений, бесконечных поисков выхода из той ловушки, в которой он оказался. Он был императором, повелителем величайшей империи континента, но чувствовал себя беспомощным, как птица в золотой клетке, которая слишком мала, чтобы расправить крылья. — «Сколько ещё это будет продолжаться? — думал он, глядя на огни города, и его сердце сжималось от безысходности. — Сколько ещё я буду притворяться, что не вижу цепей, которые меня сковывают? Сколько ещё я буду смотреть, как мои друзья гибнут один за другим, и ничего не могу с этим поделать?» Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал. Он привык к боли. Она стала его постоянным спутником, как тень, которая не отставала ни на шаг. За его спиной раздался тихий стук — кто-то постучал в дверь, осторожно, почти неслышно. Рэйс вздохнул и повернулся. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в покои вошёл Хаясэ. Его лицо было раскрасневшимся после тренировки, волосы слегка растрёпаны, а глаза горели тем же неугасимым огнём, что и всегда. Он был молод, энергичен, полон жизни — и это резко контрастировало с усталостью, которая витала в воздухе. — Отец, — сказал он, подходя ближе, и его голос звучал взволнованно. — Ты не пришёл посмотреть на мои тренировки сегодня. Учитель Гарет сказал, что я сделал большой прогресс, и я хотел показать тебе. Рэйс улыбнулся — той самой тёплой, немного печальной улыбкой, которая появлялась на его лице только когда он смотрел на приёмного сына. — Прости, Хаясэ. У меня было много дел. Совет, донесения с фронта... ты же знаешь, как это бывает. — Я знаю, — ответил Хаясэ, и его голос стал серьёзнее. — Но отец... ты выглядишь уставшим. Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — Отдыхаю, — соврал Рэйс, садясь в кресло у камина. — Я просто... думаю о многом. Хаясэ подошёл ближе и сел на низкий табурет напротив отца, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде была та же решимость, что и в глазах Рэйса, только помноженная на молодость и ещё не растраченную веру в то, что мир можно изменить. — Отец, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты скрываешь что-то от меня. Я вижу это по тому, как ты смотришь на меня иногда. Словно я — напоминание о чём-то, что ты потерял. Или о ком-то. Рэйс замер. Его сердце на мгновение остановилось, а затем забилось быстрее, тяжелее. Он не ожидал, что Хаясэ заметит это. Он думал, что его маска была совершенной. Но мальчик всегда был проницательнее, чем казался. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Я не знаю точно, — признался Хаясэ. — Но я чувствую. Внутри. Когда ты смотришь на меня, ты видишь не просто меня. Ты видишь кого-то ещё. И этот кто-то... он тебе дорог. Очень дорог. Рэйс молчал, глядя на огонь в камине. Языки пламени танцевали, отбрасывая на стены причудливые тени, и в этом танце он видел отражение своей жизни — вечное движение между светом и тьмой, надеждой и отчаянием. — Ты прав, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты прав, Хаясэ. Есть человек, который мне дорог. Который был мне дорог. И ты... ты напоминаешь мне о нём. Не потому, что вы похожи внешне, а потому, что вы оба обладаете тем же огнём. Тем же упорством. Той же верой в то, что мир можно изменить к лучшему. — Кто он? — спросил Хаясэ, и в его голосе звучало любопытство, смешанное с тревогой. — Он был моим другом, — сказал Рэйс. — Моим самым близким другом. Его звали Акира. Он был лучшим воином, которого я когда-либо знал. И он был твоим настоящим отцом. Хаясэ замер. Его глаза расширились от изумления, дыхание перехватило. Он всегда знал, что он приёмный сын, но никогда не знал подробностей о своей настоящей семье. — Моим... отцом? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Что с ним случилось? Рэйс закрыл глаза. Он знал, что этот разговор когда-нибудь состоится. Он боялся его, избегал его, откладывал его на потом — но теперь, когда Хаясэ сам задал этот вопрос, он не мог солгать. Не мог снова спрятаться за маской. — Он погиб, — сказал Рэйс, и его голос был глухим от боли. — Он погиб, защищая тебя и твоего брата. Защищая то, во что верил. Защищая свою семью. — Моего брата? — переспросил Хаясэ, и его глаза расширились ещё больше. — У меня был брат? Рэйс медленно кивнул, чувствуя, как горло сжимается от боли, которая не утихала даже спустя столько лет. — Да, — сказал он. — У тебя есть брат-близнец. Вы родились в один день, в один час. Его звали... его зовут Юдзу. Он был с твоим дедом, когда тот пытался спасти вас обоих от... от того, кто охотился на вашу семью. — Кто? — спросил Хаясэ, и в его голосе звучала сталь. — Кто охотился на нас? Рэйс помолчал. Он знал, что должен сказать правду — но как объяснить мальчику, что враг, который убил его семью, был сильнее всего, что он мог представить? — Его зовут Варлакс, — сказал он наконец, и это имя прозвучало в тишине комнаты, как приговор. — Он — тень, которая нависает над всем миром. Он управляет всеми государствами континента из тени. Он убил твоего отца. Он убил твоего деда, величайшего архимага в истории. И он хотел убить вас. — Но он не убил меня, — сказал Хаясэ, и в его голосе звучало недоумение. — Почему? — Потому что ты нужен ему живым, — ответил Рэйс, и его голос стал твёрже, тяжелее. — Твой отец, когда спасал книгу Тьмы, запечатал её так, что снять печать может только кровь одного из вас — кровь последних представителей вашего рода. Варлакс оставил тебя в живых, потому что ты — ключ. Ключ к силе, которую он хочет получить. Хаясэ слушал, и его лицо становилось всё бледнее. Он сжимал кулаки так, что костяшки побелели, но в его глазах горел огонь — не страха, а гнева. Гнева на того, кто отнял у него семью. Гнева на того, кто лишил его брата. — И что случилось с моим братом? — спросил он, и его голос дрогнул. — Он... он жив? Рэйс закрыл глаза. Перед его мысленным взором пронеслась та ужасная ночь — битва на берегу океана, где старый архимаг, держа на руках одного из младенцев и книгу Света, пытался прорваться к эльфийскому кораблю. Он видел вспышку невероятной силы, которая осветила небо, видел, как Варлакс обрушил на старика всю свою мощь. И знал, что архимаг погиб. Погиб, но успел сделать что-то. Успел спасти кого-то из них. — Я не знаю, — честно ответил Рэйс, и его голос был полен боли. — Я не знаю, жив ли твой брат. После той битвы, когда твой дед сражался с Варлаксом, он исчез. Вместе с книгой. Вместе с твоим братом. Я не знаю, удалось ли ему спасти его. Я не знаю, передал ли он книгу эльфам, как планировал. Я знаю только, что он отдал свою жизнь, пытаясь спасти вас обоих. Хаясэ молчал, переваривая услышанное. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и всегда — только теперь он был направлен не на тренировки и мечты о славе, а на нечто более глубокое. Более важное. — Я хочу найти его, — сказал он наконец. — Я хочу найти своего брата. Рэйс резко поднял голову, и в его глазах мелькнул страх. — Нет, — сказал он твёрдо. — Нет, Хаясэ. Ты не будешь искать его. Ты даже не будешь думать о Варлаксе. Ты понял меня? — Но почему? — воскликнул Хаясэ, и в его голосе звучало отчаяние. — Почему ты запрещаешь мне искать свою семью? — Потому что если ты начнёшь искать, ты привлечёшь внимание Варлакса, — сказал Рэйс, и его голос был резким, почти грубым. — А если Варлакс узнает, что ты ищешь своего брата, он поймёт, что кто-то из вас выжил. И тогда он уничтожит нас всех. Тебя — в первую очередь. — Но я не боюсь его! — выкрикнул Хаясэ. — Я стану сильнее! Я научусь сражаться! Я... — Ты не понимаешь, — перебил его Рэйс, и в его голосе звучала такая боль, что Хаясэ замолчал. — Ты не понимаешь, насколько он силён. Я — император. Я владею магией, способной разрушать горы. Масахидэ — главнокомандующий, мастер печатей и барьеров, один из сильнейших магов в истории. Хайнс — маг разрушения, чьё пламя способно сжечь сам ад. И даже наши совместные усилия не хватит, чтобы победить его. Если бы это было возможно, он был бы уже мёртв. Но он жив. Он жив, потому что мы не можем его остановить. Рэйс замолчал, переводя дыхание. Его глаза горели, но в них была не ярость, а отчаяние. — Поэтому ты должен похоронить эту информацию глубоко в своём сердце, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты никогда, слышишь, никогда не произнесёшь имя Варлакса вслух. Ты никогда не будешь искать своего брата. Ты будешь жить так, как будто ничего не знаешь. Потому что это единственный способ выжить. Хаясэ смотрел на отца, и в его глазах боролись гнев и понимание. Он хотел спорить, хотел бороться, хотел найти своего брата — но он видел страх в глазах императора. Тот самый страх, который он никогда раньше не видел. Страх, который говорил о том, что враг действительно опасен. Действительно силён. Действительно непобедим. — Я... я понял, — сказал он наконец, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Я похороню это в своём сердце. Рэйс посмотрел на сына, и его лицо смягчилось. Он встал, подошёл к Хаясэ и положил руки ему на плечи. — Я знаю, что это трудно, — сказал он. — Я знаю, что ты хочешь найти своего брата. Я тоже хочу этого. Каждый день я молюсь, чтобы он был жив. Чтобы он был счастлив. Но если мы начнём искать его сейчас, мы только привлечём внимание Варлакса. И тогда мы потеряем всех. Ты понимаешь это? Хаясэ кивнул, но его челюсти были сжаты, а глаза горели тем же огнём, что и всегда. — Я понимаю, — сказал он. — Я буду ждать. Но я не обещаю, что буду ждать вечно. Рэйс вздохнул и привлёк сына к себе, обнимая его так, как обнимал только в самые важные моменты. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Они стояли в тишине, и каждый из них думал о своём. Рэйс — о том, как трудно быть отцом, когда ты не можешь защитить своих детей. Хаясэ — о том, что где-то там, возможно, живёт его брат, и он не знает о его существовании. И что он должен сделать всё, чтобы найти его. Чтобы защитить его. Чтобы воссоединиться с ним. За окнами дворца сгущались сумерки, но в их сердцах горел свет — слабый, но упорный, как свеча, которую не может задуть даже самый сильный ветер. Но в голосе отца звучала такая боль, такое отчаяние, что Хаясэ понял: враг, с которым он столкнётся, если нарушит запрет, будет сильнее всего, что он когда-либо видел. И если он хочет выжить — он должен подчиниться. Хотя бы пока. --- Разговор с генералом Через час, когда Хаясэ уже ушёл в свои покои, к императору пришёл главнокомандующий Масахидэ. Он был высок, статен и сед, его лицо пересекал старый шрам, но его глаза — яркие, живые, с золотистым отливом — всё ещё горели той силой, которая делала его одним из самых могущественных людей в империи. — Ты выглядишь измотанным, — сказал Масахидэ, входя в кабинет и садясь в кресло напротив императора. — Ты вообще спишь? — Спишу, — ответил Рэйс, и его голос прозвучал устало. — Когда получается. — Ты говорил с ним? — спросил Масахидэ, и в его глазах мелькнула тревога. — С Хаясэ? Рэйс кивнул. — Я сказал ему правду. О его отце. О его брате. О Варлаксе. Масахидэ помолчал, обдумывая услышанное. — Это опасно, — сказал он. — Если он начнёт искать, он привлечёт внимание Варлакса. А если Варлакс узнает, что кто-то из близнецов выжил... — Я знаю, — перебил его Рэйс, и в его голосе прозвучала глухая боль. — Я знаю, что опасно. Но я не могу больше лгать ему. Я не могу смотреть ему в глаза и притворяться, что всё в порядке. Он заслуживает знать правду. Он заслуживает знать, кто он. Масахидэ вздохнул и покачал головой. — Ты слишком добр, Рэйс. Это всегда было твоей слабостью. — А ты слишком осторожен, Масахидэ, — возразил Рэйс. — Это всегда было твоей слабостью. Масахидэ улыбнулся — редкая, почти неуловимая улыбка, которая появлялась на его лице только когда он разговаривал со старыми друзьями. — Может быть, — сказал он. — Но я всё ещё жив. А многие, кто был менее осторожен, уже мертвы. Рэйс помолчал, глядя на друга. Он знал, что Масахидэ прав. Знать, что если они сделают неверный шаг, они могут потерять всё. Но он также знал, что не может больше молчать. Не может больше ждать. — Я хочу найти его, — сказал он наконец. — Я хочу найти Юдзу. Если он жив. Я должен сделать что-то. Масахидэ посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я помогу тебе. Но мы будем действовать осторожно. Мы не можем позволить Варлаксу узнать о наших планах. Если он узнает... — Я знаю, — перебил его Рэйс. — Я знаю, что будет, если он узнает. Но я не могу сидеть сложа руки и ничего не делать. Я уже слишком долго был трусом. Масахидэ поднялся, и его лицо было серьёзным. — Ты не трус, Рэйс, — сказал он. — Ты — единственный человек, который не сдался. Ты — единственная надежда этой империи. И если мы выживем, то только благодаря тебе. Рэйс слабо улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что ты со мной. — Всегда, — ответил Масахидэ, и в его голосе звучала тёплая, почти братская нота. — До конца. Он вышел из кабинета, оставляя императора наедине с его мыслями. Рэйс снова подошёл к окну и посмотрел на город. Огни мерцали, как звёзды, упавшие на землю, и в этом мерцании он видел надежду. Слабую, почти призрачную, но всё ещё живую. — «Я найду тебя, Юдзу, — подумал он, сжимая кулаки. — Если ты ещё жив, я найду тебя. Я обещал твоему отцу, что буду заботиться о вас. Я не нарушу своего слова». Война продолжалась. Тени сгущались. Но он был готов. --- Снова на фронте А в это время, на другом конце континента, Юдзу сидел на холме рядом с Мирой и смотрел на закат. Он держал её за руку, чувствуя тепло её ладони, и его сердце было спокойным. У него была любовь. У него была цель. И он был готов бороться за них. — Ты думаешь, мы когда-нибудь увидим мир? — спросила Мира тихо. — Я надеюсь на это, — ответил он, сжимая её руку. — И я сделаю всё, чтобы это стало реальностью. Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. — Я верю в тебя, — сказала она. — Я всегда верила. Юдзу поцеловал её в макушку и закрыл глаза. Ветер обдувал его лицо, мана пульсировала в его венах, и он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем. Он не знал, что в далёком императорском дворце его брат, о существовании которого он даже не подозревал, только что узнал о нём и поклялся найти его. Он не знал, что за ним наблюдают невидимые глаза. Он не знал, что буря, которая приближалась, была больше, чем он мог представить. Но он знал одно: он будет бороться. За Миру. За Людвика. За всех, кто был ему дорог. И он не остановится, пока не победит. Война продолжалась. Но теперь у него была причина бороться. И он собирался бороться до конца.