В сиянии славы Его

Кроули трясущейся рукой зажег сигарету. Наверху не переставая ревели орудия. Остальные офицеры в людном блиндаже с мрачным упорством смотрели в игральные карты или газеты недельной давности. Глядя на них, Кроули хотел заорать, нарушить эту хрупкую невозмутимость, спросить, понимают ли они, что все они тут покойники. Он втянул дым в легкие, задержал его и медленно-медленно выдохнул. Он не позволит кучке смертных оказаться сильнее его. Он не закричит первым. — Эй, Кроули, «Таймс»? — Мурчисон протянул ему газету. — Нет. Спасибо. Пойду посмотрю, как там парни. — Расслабься. Всё с ними нормально. Кроули затушил сигарету и поднялся к выходу из блиндажа. Позади него люди начали перешептываться: — Нелюдимый такой. — Тсс. Ты слышал, что он сделал? Вернулся с ничьей земли вместе с... Он прошел за занавеску и плотно закрыл за собой дверь. В траншее воздух был не намного свежее, но хотя бы прохладнее. Судя по звуку, орудия сегодня нацелены друг на друга. Не повезет тому снаряду, который вздумает сюда прилететь. Отчетливо представляя себе неразбомбленную траншею, он пошел дальше, осторожно ступая мимо спящих солдат и негромко разговаривающих часовых. Снова пошел дождь, назойливая морось. Кроули не мог нормально согреться или обсохнуть с тех пор, как попал во Францию. «Но вшам и этого тепла хватает», — с досадой подумал он; от одной мысли тянуло чесаться. Не однажды он подумывал изгнать мелких тварей из волос и с тела, но ему требовалось вписываться в окружение и выглядеть как настоящий солдат. Кроме того, это было бы несправедливо: ведь тогда ему придется избавить от вшей и своих ребят — и на ком тогда остановиться? У него тут, в конце концов, не богадельня. Да к тому же, когда ты такой же завшивленный, как рядовые, так же воняешь, так же измучен кашлем, — это полезно для работы. Рядовые любят, когда офицеры страдают наравне с ними, и больше им доверяют. Дойдя до своего участка траншеи, Кроули подсчитал спящих, ютившихся в узких нишах, выкопанных в стене. Все на месте, все живы. Он машинально почесался. Солдаты были очень приветливы с тех пор, как он согласился, чтобы по его голове прошлись частым гребнем. Но на поиски вшей на теле он не остался: это было бы уже слишком. Скорей бы уже отправить этих смертных в ад и выбраться отсюда. Поговаривают, что у немцев в траншеях сухо и безупречно чисто. Может, стоит нанести фрицам визит. До немцев Кроули так и не добрался. Он получал извращенное удовольствие, глядя, как людям достаточно небольшого толчка, чтобы воспрянуть духом или впасть в отчаяние. Пару раз он делал вид, что получил посылку из дома, и делился с солдатами. Это выставляло его в выгодном свете, да к тому же взрослый мужчина, готовый расплакаться, оттого что получил ломоть фруктового кекса, — зрелище еще то. Хотя сложно их в этом винить — сам-то он так и не заставил себя давиться тухлой кониной и твердокаменными галетами из солдатского пайка. Офицеры, по крайней мере, едят достаточно и не так уж плохо, а у рядовых — запавшие глаза и животы. Бедняги. Чтобы утвердить свою репутацию, он начал отдавать им часть своего пайка, наслаждаясь их протестами и чувством вины, что они его объедают. Однажды Кроули действительно получил посылку. Он почти час сидел, глядя на нее, прежде чем согласился распечатать. — Д-д-давай уже, К-кроули. Открывай, — упрашивал Джеймисон, разглядывая ярлык с адресом. — А. Зираф-ф-фель? Что за имечко т-такое? — Э... Французское, — ответил Кроули. — Дальний родственник. Он открыл ящик и оглядел аккуратные ряды консервных банок — маленькие сокровища, в которых он, по мнению Азирафеля, нуждался. Только сейчас он понял, что придется делиться с офицерами, раз они это всё увидели. Он вынул несколько банок с омарами и дорогим джемом. Табак припрятал для солдат — у офицеров его и так хватало. Вытащив деликатесный утиный паштет, он усмехнулся тому, насколько нелепые и бесполезные вещи прислал ангел. — Б-б-бог ты мой, эт-то что, с-свежий хлеб? — изумился Джеймисон. — К-как он может б-быть свежим? — Просто чудо какое-то, — хмыкнул Кроули, разламывая батон пополам. — Держи. Он сочинил себе огромный сэндвич, вместивший несочетаемые продукты — Азирафель бы в ужас пришел. Откусив от сэндвича, он еще пошарил в коробке. Яблоко — идеальное красное яблоко. Кроули хохотнул, не прожевав, и упрятал его в безопасное место, затем уселся за письмо. Снова заработала артиллерия, но он усилием воли заставил себя слышать голос Азирафеля и медленно, очень медленно читал вести из дома. Подробности лондонской жизни, перебои с продовольствием — Кроули фыркнул, взглянув на посылку, — детальное описание деятельности Азирафеля, в соответствии с Соглашением. Нелестные замечания о текущей политике. В конце — просьба беречь себя и не слишком рисковать: при такой бюрократии неизвестно, когда выдадут новое «обмундирование». Затем — изящная плавная роспись. Кроули прочитал письмо дважды, аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман, чтобы позже перечитать еще. Он вынул жестянки с супом, убедился, что на него никто не смотрит, сотворил еще несколько штук и понес солдатам вместе с табаком.

***

Траншеи попали под артобстрел во время одного из вечерних совещаний. Блиндаж содрогнулся от удара, сверху посыпались комья земли, обвалилась потолочная балка. Свет погас. Воспользовавшись темнотой и неразберихой, Кроули снял балку с Мурчисона — теперь тот отделается легким сотрясением. Он бросился к лестнице, очищая проход от земли, и услышал оклик: — Т-ты куда? Они к нам п-пристрелялись, б-будет еще! Да пошли они все со своим совещанием!.. Прислушиваясь к нему, он забыл держать в уме траншеи. У выхода бесформенной кучей лежал ординарец — осколок рассек его пополам. Кроули помчался вперед. Он перепрыгивал через раненых и умирающих, отталкивал ошалелых от взрыва солдат. Его секция была далеко, так далеко!.. Умирающие смотрели на него в страхе, но ему было уже неважно, что они увидят. Добежав до своих, он замедлил шаг. Первое, что он заметил, — как выворачивает наизнанку Хьюза, и сначала решил, что это газ. Потом разглядел, что было у Хьюза за спиной, и понял, что парня тошнит от ужаса. Снаряд разорвался рядом с траншеей, чуть не попав внутрь. Осколки были повсюду. — С дороги! — прошипел Кроули, отталкивая Хьюза. У стены кособоко лежал Франклин. У него не было половины лица. Рядом с ним вопил Джонс. Кроули представил себе траекторию осколка: тот вспорол стену траншеи, мгновенно убил Франклина и вонзился в бедро Джонса, когда тот стоял на стрелковой ступени и смотрел в перископ. Повсюду была кровь. Джонсу наполовину отрезало ногу, а из паха торчал кусок снарядной гильзы — бедняга был кастрирован. Кроули ощутил, как желчь поднимается по горлу. Он бросился вперед. Выпрямил ногу раненого. — Все в порядке, Джонс, — бормотал он. Чьи-то руки оттащили его, чьи-то голоса орали в ухо. Солдаты окружили его, говорили, что не надо смотреть, ничего уже не сделаешь. — Пустите! Я могу его спасти! — крикнул он. Его повалили на землю и удерживали под завывания Джонса, обезумевшего от боли. — Да ради Христа, отнесите его в лазарет! — заорал Байрн через плечо. И, повернувшись обратно к Кроули: — Вы ничем здесь не поможете, ничем. Врачи спасут его, если смогут. Два солдата уложили Джонса на доску и убежали с ним, вопли утихли вдалеке. Франклина унесли медленнее. Кроули перестал вырываться, желание бороться мгновенно его покинуло. Байрн отпустил его. — Простите, капитан, — сказал он. Кроули кивнул. Ему не хотелось смотреть Байрну в глаза, он не мог вынести беспокойства и сочувствия в его взгляде. — Я мог его спасти, — глухо произнес он. — Господи Иисусе! Даже Бог не мог бы его спасти! — воскликнул позади него Хьюз. Кроули выставил ладонь вперед. — Стоп. При мне не богохульствовать. — Простите, сэр. Кроули встал, тяжело опираясь на стену. — Почему они не укрылись? — спросил он. Байрн и Хьюз обменялись взглядами — они уже жалели, что первыми схватили капитана. Остальные тоже отвечать не вызвались. — Джонс наблюдал обстановку, — наконец сказал Байрн. — А Франклин его прикрывал. Приказ сержанта, сэр. — Во время артобстрела? Где сержант? — холодно спросил Кроули. Солдаты повернулись в ту сторону, откуда он прибежал, и Кроули увидел еще одно неподвижное тело. Он, должно быть, перепрыгнул его, не заметив. Это тело никто унести не спешил. — Убит, сэр, — сказал Хьюз. — Повезло, — процедил Кроули. Он посмотрел на свои руки — они были в крови Джонса. О чем он вообще думал — излечить раненого и воскресить Франклина на глазах у толпы свидетелей? Ему даже в голову не пришло изменить их воспоминания. Глупо. Глупо и сентиментально. Зачем только они удержали его... Кроули вспомнил, как осветилось лицо Франклина, когда ему досталась пригоршня табака из Азирафелевой посылки. Парень выглядел так, будто ему вручили ценный приз, и Кроули мысленно смеялся над тем, как легко людей осчастливить, отвлечь от их жалкого существования. А потом кусок раскаленного металла рассек надвое голову Франклина, и больше он не посмотрит на Кроули счастливым взглядом. А Джонс, то и дело достававший фотокарточку своей невесты, чтобы полюбоваться! Никакой теперь семейной жизни. Вообще никакой жизни, если уж на то пошло, — теперь, когда он попадет в полевой госпиталь, где врачей мало и они валятся с ног от усталости. Кроули чувствовал, что дрожит, но не мог справиться с собой. Он смеялся над этими людьми. Распланировал, как отправить их души в ад. Он заботился о выполнении нормы. Может, эти снаряды послали адские бюрократы, чтобы поторопить его? В случившемся — его вина, а теперь выжившие беспокоятся о нем. При взгляде на окружавшие его измученные замызганные лица ему стало смертельно стыдно. — Я сыт по горло этими чертовыми нормативами, — сказал он. — Вы мои люди, и я никому не позволю вмешиваться! Они непонимающе смотрели на него и робко похлопывали по плечу. — Отдохните, сэр. Хоть немного, — сказал Байрн. — Хорошо, капрал. Они уступили ему одну из своих «кроватей», и он устало подчинился. До офицерской эта лежанка недотягивала — просто полка, выкопанная в стене траншеи. Закрыв глаза, он слушал, как солдаты наконец уносят тело сержанта, и очень старался не обращать внимания на пересуды, не спятил ли их капитан. Проснулся он уже ранним утром, когда раздавали паек. Хьюз протянул ему плошку жижи. Кроули отхлебнул и поморщился: — Это что за дрянь? — Лучший холодный брюквенный суп во Франции, сэр! Кроули от неожиданности рассмеялся — и лица вокруг засветились улыбками. — Сэр, — замялся Хьюз. — У вас, видно, застежка кобуры поломалась — револьвер выпал, покуда вы спали. Кроули взял револьвер и надежно вставил в кобуру. Хьюз солгал и совершил кражу — это Кроули одобрял, — и забрал револьвер, потому что волновался за своего капитана, — это Кроули ему простил. — Спасибо, рядовой Хьюз, — сказал он. — Ничего нормально сделать не могут, не то что до войны, да? Он внимательно оглядел их, запоминая каждую черточку. Это его люди, и он, черт подери, вытащит их отсюда любой ценой.

***

Начать он решил с того, кого можно спасти на законных основаниях, и в тот же день подозвал к себе Уилкинса. Парнишка изо всех сил старался вытянуться по стойке смирно, насколько это позволяла тяжелая промокшая экипировка. Кроули проигнорировал жадный восторженный взгляд, которым тот на него смотрел. — Уилкинс. Слушай меня внимательно. Рано или поздно нам прикажут идти в атаку, ты ведь это понимаешь? — Да, сэр. — Так вот, когда это случится, я стану очень занят и даже если у человека будет законный повод обратиться ко мне с чем-то важным, я не смогу ему помочь. Будет слишком поздно. — Да, сэр. — Молодчина. Итак, Уилкинс, что я от тебя хочу? Я хочу, чтобы ты прямо сейчас сказал мне, сколько тебе лет, и тогда я отправлю тебя домой. — Сэр? — на лице мальчишки начал проступать страх. — Да нет, я на тебя не сержусь. Давай, Уилкинс, просто скажи: «Капитан Кроули, мне шестнадцать», — и всё закончится. Или пятнадцать, или сколько тебе там. Ты ведь знаешь, что можешь доверять мне? — Да, сэр. Капитан Кроули, мне девятнадцать. Кроули в отчаянии смотрел на мальчишку сверху вниз. Из-за плохого питания и детских болезней все его люди были ниже его, но в случае Уилкинса разница была почти карикатурная. История о том, как после неудачной разведки он вынес Уилкинса из-под обстрела, разрослась до нелепых героических масштабов, но правда состояла в том, что с этим мальчишкой на руках смог бы бежать любой из солдат. Кроули похлопал Уилкинса по плечу и отвернулся, чтобы не видеть обожания в его взгляде. Глупый, глупый ребенок. Второе, что пришло ему в голову, — траншейная стопа. Правда, эта болезнь сейчас встречалась реже, чем в начале войны, и если ее обнаружат одновременно у всех его солдат, могут возникнуть вопросы. Не слишком практично; кроме того, ходят слухи, что грядет большое наступление, а значит, солдат не комиссуют, пока ноги у них совсем не сгниют. Да и вообще, от одной мысли о таком Кроули мутило. Об увольнении в запас из-за военного невроза не могло быть и речи. Это у офицера может быть военный невроз, рядового же подвергнут взысканию за трусость и симуляцию и снова бросят на передовую. Или расстреляют, если совсем не повезет. Да к тому же, подумал Кроули, судорожно усмехнувшись, у кого его нет, этого невроза? У него самого вот уже сколько недель дрожали руки — он изо всех сил старался этого не замечать. И он еще неплохо справлялся на общем фоне. Все офицеры, которых Кроули видел регулярно, кроме трясучки страдали еще заиканием или нервным тиком. Так что всё у него в порядке — устал, и только. Он заворочался на койке, представляя себе, будто отдаленный гром — это гроза. Просто гроза. Когда наконец поступил приказ, Кроули с внезапной ясностью понял, как можно провернуть дело. Он закрыл глаза и увидел пули — ранящие, но не смертельно. Увидел раздосадованных чиновников, которым придется вернуть людей в гражданскую жизнь, вместо того чтобы отправить на корм пушкам. Увидел, как малыш Уилкинс умирает от старости в собственной постели, окруженный рыдающими внуками. Увидел собственный побег — солдатам запомнится мощный взрыв, это объяснит отсутствие опознаваемого тела. Он замаскировал смех под кашель, проигнорировал взгляды, которыми его наградили окружающие, и отмахнулся от неловких попыток Джеймисона узнать, в порядке ли он, — да и кто способен дотерпеть, пока бедняга доберется до конца предложения?.. Кроули молча вышел и отдал свою порцию теплой, съедобной еды часовым. Он уже забыл, когда ел свой собственный паек, но это было неважно, пока ему оставались кофе и сигареты. С легким сердцем он зашагал вдоль траншеи, чтобы провести оставшееся время со своими парнями. Услышав новости, они были потрясены, но этого и следовало ожидать. Кроули многозначительно взглянул на Уилкинса, но тот упрямо посмотрел в ответ и замотал головой. Что ж, ладно. Это теперь не важно. — Так вот, — продолжил Кроули легким жизнерадостным тоном, — приказ у нас очень простой. Как только достаточно рассветет, мы поднимаемся наверх и с достоинством движемся в сторону противника. Когда достаточно приблизимся к их позициям, резво идем в штыковую. Вопросы есть? Повисло молчание. — Капитан, мы что, должны идти? Все говорят, что так никто даже на десяток шагов не продвигается. — Генералы старые, толстые и едва ковыляют, — спокойно ответил Кроули. — А мы молодые и подтянутые, так что предлагаю бежать — так в нас будет сложнее попасть. Держитесь меня — и, что бы там кто ни говорил, я приказываю вам бежать. Кроули улыбнулся солдатам. Он не знал, скольких сможет одновременно держать в голове, поэтому хотел, чтобы они образовали вокруг него легко различимую группу. Расстегнув подсумок, он начал раздавать из него плитки шоколада — парни были слишком взбудоражены, чтобы удивляться, откуда его столько и как он туда помещается. Пришла очередь самого сложного, чего Кроули не хотел, но знал, что сделать придется. Если все выживут, возникнут вопросы, кто-нибудь усомнится и начнет расследование. Да и земные чиновники могут заметить. Он улыбнулся и передал шоколад Байрну — толковому капралу Байрну, который беспокоился о своем капитане и считал, что тот слишком нагружает себя. Капралу Байрну, который ошибочно винил в своем кашле холод и сырость и у которого в легких разрастался неизлечимый сгусток мрака. Рядовому Сондерсу, который думал, что его боли в животе — от плохой пищи, и чей аппендикс уже готов лопнуть и отравить все тело. Рядовому Картеру — у него рак засел в кишечнике, и через несколько лет его ждал бы кровавый понос и жалкая, грязная, вонючая смерть. «Быстро. Безболезненно», — молча пообещал Кроули, раздавая шоколад. Если бы это зависело только от него, он бы их всех исцелил и вытащил отсюда, — но лучше пусть погибнут несколько, чем все. Наконец Кроули присел на ступень и достал из подсумка единственное, что там оставалось, — глянцевито блестящее красное яблоко, ничуть не увядшее с того дня, когда его прислали. Он закрыл глаза. Вдохнул аромат, представляя себе прекрасные сады и доброе лицо, и надкусил яблоко. Оно оказалось идеальным.

***

После этого Кроули много времени провел в госпитальных палатках — следил за тем, чтобы его люди были спокойны и счастливы. Его не особенно заботило, был ли в это время рядом кто-нибудь посторонний: если кроме ранений они еще и прослывут чокнутыми — тем лучше, быстрее отправятся по домам. Он подождал, пока врачи отметят, что все они к дальнейшей службе не годны и должны быть комиссованы. Тогда он сделал еще один обход и строго приказал каждой ране полностью исцелиться в течение года новой гражданской жизни. А затем ушел, оставив после себя только слухи и истории о призраках. Он очень устал.