Свет Создателя

      Замок Волшебника содрогнулся от гула такой страшной силы, что, казалось, это сами небеса раскололись надвое.       На самом деле то был лишь треснувший в фундаменте гранитный монолит, настолько гигантский, что ужасный звук распространялся до самых верхов башен. Сколько Ренниус Зорандер ни жил в Замке, всё никак не мог к этому привыкнуть.       Тяжёлый вздох волшебника вторил протяжному стону каменного гиганта. За окном, накрытым чёрным саваном позднего зимнего вечера, лил дождь. В такую погоду голова Ренниуса болела особенно сильно: похоже, возраст начинал брать своё. Удивительно, но он совершенно не чувствовал себя старым. На вид Ренниусу Зорандеру нельзя было дать больше шестидесяти и выглядел он лучше большинства знатных или одарённых «сверстников». Хотя сам родился во времена, когда даже их прапрабабушек не было в замысле Создателя.       Но семисотлетний Ренниус не чувствовал себя старым. Он отжил за пределами кокона долголетия дворца Пророков почти тридцать лет и каждый раз, глядя в зеркало, удивлялся количеству новых морщин, прорезавших его лицо с каждым годом всё глубже. Он всё никак не мог принять, что за тридцать лет его тело постарело именно на тридцать лет, когда разум всё также по привычке старел всего лишь на год.       Ренниус злился. Злился на время за его скоротечность, злился на себя за то, что для него целых тридцать лет были ничтожно малым сроком, злился, что за такое короткое время не успеет сделать столько всего из задуманного.       Он горько усмехнулся, вспоминая восхищённые взгляды других волшебников, когда Ренниус, воспользовавшись знаниями Замка, отучился и прошёл испытание на звание волшебника первого ранга всего за пять лет. Для них это было чем-то удивительным: отдать так мало для такого высокого звания.       Для Ренниуса же это было слишком долго, ведь больше двадцати лет остатка своей жизни он уже потратил на Торана и на собственные чаяния ему практически ничего не осталось.       Но кое-что Ренниус всё же успеет. Он расчистит дорогу своему сыну.       Появление на свет Таддеуса стало сюрпризом даже для Зорандера. Он не очень хорошо помнил его мать, для Ренниуса девушка была лишь смышлёной неприметной служанкой, с которой он единожды скрасил одиночество и которая пришла к Ренниусу уже на приличном сроке, утверждая, что носит его сына.       Ренниус сначала не поверил. И он не верил до самого конца, пока Таддеус не появился на свет. Только тогда, поняв, что мальчик родился одарённым и, более того, его Хань был удивительно похож на его, Ренниуса, целитель возликовал: у него наконец появилась новая цель. Торан давно вырос и больше не нуждался в руководстве старого наставника, но Таддеус — совсем другое дело. Он никогда не покинет Ренниуса, он продолжит его дело, возможно, превратит их фамилию в великий дом магов. Торан же… Слишком независим, чтобы возлагать на него такие надежды. Кроме того, Торан Ренниусу не сын.       Нет, Ренниус вовсе не жалел, что отдал так много времени на воспитание мальчика Натана. Торан Рал был его лучшим достижением. Он был его выполненным обещанием. Он был его местью дряхлой карге Селме Табите. Кроме того, все эти годы, отмечая в мальчике ответственность и редкую преданность своему делу, Ренниус видел в нём Аннелину.       Торан был светлым мальчиком. Он взял от родителей лучшее. Потому Ренниус и не жалел.       Ещё раз вздохнув, волшебник с тихим стоном приложил пальцы к вискам. Голова! Когда-нибудь эти боли доведут его до сумасшествия.       Ренниус раскрыл путевой дневник. В Народном Дворце, наверняка в каком-нибудь ящике стола Торана лежала точно такая же маленькая тетрадка в кожаном переплёте. И что было написано в одной — то же самое тотчас же появлялось на страницах двойника.       Ренниус отметил, что пергамент украшали новые аккуратно выведенные Тораном строки. У Торана вообще был замечательный почерк: мелкий, ровный и в меру изящный: не то, что у Натана Рала — у того буквы были огромными и вечно скакали абы куда.       Обмакнув перо в чернильницу, Ренниус вывел короткое:       «Я говорил с Матерью-Исповедницей».       Разговор был не из приятных. Ренниусу как личному волшебнику Бриары Балдвин было поручено проследить, чтобы ни один Исповедник не избежал правосудия.       В первые дни после суда над Исповедниками Гэйлоном и Алиссандром перебили почти всех мужчин Ордена. На каждого требовалось по одному волшебнику и одной Исповеднице. Некоторые из женщин погибли, включая дочь Бриары Балдвин: один Исповедник додумался кинуться на неё не с силой исповеди, а простым ножом, успешно повторив подвиг Исповедника Алиссандра.       Однако из отловленных мужчин в конечном итоге всё равно погибли все.       Конечно, некоторые оказались расторопнее и, побросав всё, успели сбежать. Кроме того, оставались ещё и мужчины из списка Гэйлона, которые покинули Эйдиндрил ещё до суда. Замок Волшебника уже выследил каждого из этого списка. Когда под исповедью они перечислят имена и местонахождение женщин, беременных от них, не станет и этих Исповедников. Одна проблема — Исповедники, названные Гэйлоном, владели своими лишёнными душ волшебниками. А значит, идти за ними стоит целыми отрядами. И Ренниус был уверен, что руководство одним из таких отрядов поручат ему.       Но даже старый Ренниус мог ошибаться.       Его задачей стало отловить тех, кто сбежал уже после казни. За успешное выполнение приказа Бриара Балдвин пообещала Ренниусу звание Первого волшебника.       «Айзек, — проступили на страницах дневника новые слова, — ведёт их к границе с Д’Харой, ты сможешь догнать их у реки Керн».       Торан доверял Ренниусу. Даже несмотря на то, что его наставник уже давно состоял на службе у Замка Волшебника в Эйдиндриле и у Матери-Исповедницы лично, он обратился к Зорандеру с просьбой помочь бежавшим Исповедникам добраться до Народного Дворца.       Однако это не значило, что Ренниус разделял любовь воспитанника к мужчинам ордена. Орден Исповедниц задумывался древними волшебниками как женский орден, мужчинам там не было места. И тем не менее их рождалось всё больше. И их необузданность в итоге привела к угрозе, которую Торан с Ренниусом просто случайно ускорили. Но теперь волноваться было почти не о чем: Бриара Балдвин вовремя приняла меры, и оставшиеся мужчины сами не выстоят.       Ренниус согласился помочь. Согласился задолго до того, как дал такой же положительный ответ Матери-Исповеднице. Стоя перед ней, сидевшей в кресле во главе стола Совета, Ренниус вдруг отчётливо вспомнил, как точно также смотрел в глаза Селме Табите, обещая той передать в её руки Торана, когда придёт время. Благой Создатель, он уже был слишком стар, чтобы играть в такие игры!       Ренниус наскоро написал Торану ответ, что прибудет не позже, чем через четыре дня.       Чужие чернила снова проступили на пергаменте:       «Спасибо, Ренниус».

***

      — Тш-ш, — едва чувствуя губы, прошептал Айзек, — не плачь, Брэди.       Он, больше не в силах бороться с удушьем паники, прижал к себе макушку сына покрепче, подгоняя лошадь. Маленький Брейдан тихо всхлипывал, в испуге вцепившись пухлыми кулачками в рясу отца. Айзек чувствовал, как натягивалась смятая ткань.              Айзек молился. Он никогда раньше ни о чём не просил ни Добрых Духов, ни Создателя, но сейчас он молился. Не для себя. Для его Брейдана. Его мальчику было всего четыре. Он ничего не знал о мире, о жизни. Его Брэди даже ничего не понимал. Его сын ни в чём не был виноват.       «Пожалуйста, Добрые Духи. Я должен успеть. Я должен оторваться. Пожалуйста».       Прошло четыре дня с тех пор, как Торан написал Исповеднику Айзеку, что волшебник Зорандер догонит их у реки Керн. Айзек опасался, как бы они не разминулись, но он и другие Исповедники продолжали идти выбранной дорогой, потому что остановиться означало смерть. Они, убегая из Эйдиндрила, и так не взяли с собой ни единой дорогой сердцу вещи, даже еду добывали во время настолько коротких остановок, насколько это было возможно. Ну не смешно ли? Исповедники, вынужденные практически голодать, скрываясь в лесах. Раньше не было такого человека, кто осмелился бы не пустить их на порог, если бы Исповеднику потребовался ночлег. А теперь земля, которую они все исходили вдоль и поперёк, казалось, сама гнала их прочь, обещая однажды привести к ним смерть под покровом ночи.       Потому Исповедники почти не останавливались. Всё, чтобы волшебники Замка не смогли их выследить. Всё, чтобы люди в близлежащих городах и деревнях не смогли их сдать.       Но этого оказалось мало. Оказалось, что их осторожность вовсе не означала, что у волшебников и Исповедниц не осталось шансов до них добраться.       А они добрались.       Когда, не дойдя до переправы всего ничего, их группа остановилась передохнуть и дождаться волшебника Зорандера, Исповедники совершили ошибку. Они знали, что каждый раз, делая привал, они рисковали умереть. И каждый раз они успевали двинуться в путь раньше, чем костлявые руки владетелевой слуги дотягивались до них.       Не в этот раз.       Айзек не знал, что заставило его схватить задремавшего сына и вскочить на лошадь. Может, Добрые Духи всё же соизволили вмешаться в эту резню и сами вложили ту мысль ему в голову. Но когда Айзек обернулся, чтобы кинуть позади себя колдовской песок, подаренный Тораном на самый крайний случай, Исповедник едва не разрыдался от облегчения. И скорби.       Скорби — потому что за спиной он слышал крики сгоравших заживо братьев.                   Облегчения — потому что среди них не было голоса его сонного мальчика.       Но Айзек выберется. Он знал эту местность. Он проберётся по редким тропам, пока колдовской песок скрывает его следы. Прижимая к себе сына, чувствуя кончиками пальцев его короткие волосы, Айзек думал о том, что у него не было выбора. Он должен добраться до Народного Дворца ради Брэди.

***

      — Нил, — расплылась в улыбке сестра Милена, — проходи-проходи. Чаю?       Нил не особо горел желанием встречаться с сестрой Миленой. Она была радушной… Кх-м, бабушкой её, вероятно, называть было рано. Женщиной. Радушной рано поседевшей женщиной, с явными признаками возрастной полноты и уже начавшим сдавать позиции телом. Сестра Милена никогда не делала Нилу ничего плохого, всегда старалась помогать ему, когда он ещё маленьким частенько к ней забегал, однако Нил не мог сказать, что у него были тёплые воспоминания о ней. Как и у любого воспитанника о сёстрах, приведших их во дворец Пророков. Но ему просто не к кому было обратиться.       Нил не понимал, что происходит.       Всю жизнь он чувствовал себя так, словно солнце для него не светило. Его не радовал блеск денег, его не трогала роскошь самой дорогой одежды, ему по большому счёту было наплевать на горящие глаза девушек, желавших попасть к нему в постель. Но он всегда думал, что так себя чувствовали здесь все: как ручные звери, о которых хорошо заботятся, но которым не дано существовать в отрыве от хозяев. Он думал, что не чувствовал радости от дружбы с Натаном и Теодором, потому что никто здесь на самом деле не был способен дружить: всё так или иначе отдавало холодом и фальшью. Иногда Нил думал, что его просто раздражал Теодор, этот самовлюблённый балбес, вечно таскавшийся за ними с Натаном.       Теперь Нил сомневался.       Вот уже несколько месяцев это чувство пустоты усиливалось, превратившись из прирученного зверька в огромного откормленного монстра, клыками скребущего рёбра. Нил чувствовал себя так, словно ему отрезали ногу. Или выдрали из головы кусок воспоминания, центрального фрагмента мозаики, без которого он не мог составить целую картину и даже угадать, что на ней могло быть.       Когда Нил перестал прикрываться «тоской» и наконец признал, что дело в магии, он начал роптать на собственный дар. Такое случалось: магия бунтовала против своего хозяина, усмотрев в его голове особо сильные переживания, и старалась направить волшебника к верному решению. Правда, зачастую смертельно опасными методами.       Нил тогда, перепугавшись, обратился к сёстрам, осторожно выспросив у них о своей проблеме. И понял, что бунтующий дар не имел ничего общего с его состоянием. Это было нечто другое. Нечто, безусловно, магической природы, но о чём ни Нил, ни сёстры не имели представления. Возможно, эта магия сидела в нём с рождения, а он по незнанию называл это тоской по семье и свободе.       Но в присутствии Натана Нилу становилось легче.       Он мог бы спросить у Рала, возможно, тот что-то знал, но Нил не хотел его отвлекать или как-то волновать: Натану сейчас было не до этого. Осталось всего несколько недель до родов Энн, и Рал ни на миг не оставлял её одну. То воды принесёт, то проводит, то отгонит особо любопытных детей-воспитанников и послушниц. Нил никогда не видел, чтобы Натан вот так крутился вокруг кого бы то ни было. Он даже не мог предположить, что Натан любил или хотел детей. Но он выглядел счастливым. Нил всегда чувствовал себя рядом с Натаном так, словно сидел рядом с дикобразом, временно пригладившим иголки. Но сейчас Рал как будто… успокоился. Удивительно, но, глядя на это, спокойнее становилось и Нилу.       В итоге Нил оказался в скрипториуме. Он понятия не имел, что ему следовало искать, однако начать решил со сведений о Д’Харе, раз уж Натан был родом оттуда и оказался единственной ниточкой Нила к разгадке.       Там он и наткнулся на волшебника Зорандера.       Неприветливого и замкнутого целителя и раньше обходили стороной, но теперь его одиночество стало куда более заметным, оттенённое косыми взглядами и тихими пересудами. Волшебник без ошейника, свободно расхаживавший по дворцу. Случись что — сёстры не смогут унять Зорандера, не смогут противопоставить ему ничего, кроме собственной силы. А это значило, что, приди Зорандеру в голову здесь всех перебить, в схватке поляжет не один десяток сестёр, прежде чем им удастся хотя бы покалечить волшебника второго ранга. Только Энн и — что было более чем неожиданно — Натан не сторонились полноправного волшебника. Тот факт, что Зорандер остался во дворце Пророков, чтобы присматривать за бывшей возлюбленной, носившей не его ребёнка, ни у кого не укладывался в голове. Только сёстры довольно кивали и улыбались, завидев в таком самопожертвовании доказательство правильности их воспитания: волшебник Зорандер, преодолев душевные муки и гордыню, принял верное решение во благо продолжения магического рода.       — Прошу прощения, волшебник Зорандер? — подошёл к нему Нил, невольно скосив глаза на маленькую ветхую книжку перед целителем. Нил узнал её. Это был тот дневник, который Натан первым делом прочёл где-то с год назад, как только узнал о своём происхождении. Только разве дневник был на древнед’харианском? Разве Натан в то время знал этот мёртвый язык?       Нил не помнил.       Чернильные закорючки и линии притягивали взгляд, словно стремясь отпечататься на зрачке. Текст как будто пытался что-то сказать Нилу, звал его, умолял взглянуть на него.       Но Нил не понимал. Он не знал языка.       — Вот, — ткнул он пальцем под вопросительный взгляд Зорандера. — Не могли бы вы перевести этот кусок?       Нил помнил, как внимательно и долго смотрел на него Ренниус Зорандер. Он о чём-то догадывался. Целитель оставил свои мысли при себе, но Нил по дёрнувшимся уголкам губ понял, что Зорандер сделал какие-то свои выводы.       — «Магистр Рал ведёт нас, — заговорил целитель. — Магистр Рал наставляет нас. Магистр Рал защищает нас. В сиянии славы твоей — наша сила. В милосердии твоём — наше спасение. В мудрости твоей — наше смирение. Вся наша жизнь — служение тебе. Вся наша жизнь принадлежит тебе».       Каждое слово камнем падало прямо в душу Нилу.       «Магистр Рал ведёт нас».       Нил почувствовал, как заныла его отрезанная нога.       «Магистр Рал наставляет нас».       Но у него было две ноги, он был совершенно здоров.       «Магистр Рал защищает нас».       — Что это значит? — прохрипел он.       — Не знаю, — повернулся к нему Зорандер, не сводя очень внимательного взгляда. — Здесь говорится, что это что-то вроде молитвы д’харианского народа, которой он признаёт своих правителей. Больше объяснений нет.       Молитва? На простого человека? На волшебника? Что..?       — Вы хотели что-то ещё? — приподнял бровь Зорандер. — Боюсь, у меня много работы. Возможно, вам следует обратиться за разъяснениями к волшебнику Ралу.       Нет, к Натану Нил точно не пойдёт. Не нужно отвлекать его без острой необходимости, Нил сумеет решить всё сам. Что, если он навлечёт беду на Натана? Никогда не знаешь, какие сведения сёстры посчитают слишком… небезопасными. Кто тогда защитит Натана и его ребёнка?       Потому, извинившись за беспокойство и поблагодарив за помощь волшебника Зорандера, Нил сразу же направился к сестре Милене. Может, она что-то знала. Что-то о семье Нила, о каких-нибудь способностях, не связанных с магическим даром.       Нил ничего не помнил о своей семье. Он не помнил имён родителей, не помнил их лица. Знал только, что он был единственным ребёнком. Хотя теперь кто знает? Может, у Нила потом родились братья или сёстры? Может, у него были много раз внучатые племянники, которые о Ниле никогда не знали и никогда не узнают?       — Давненько ты не заглядывал, Нил, — беззлобно пожурила его сестра Милена. — Тебе нужна помощь? Может, совет?       — Эм-м, да… — Нил рухнул в кресло, даже не заметив, что перед ним в одно мгновение были поставлены кружка с чаем и ваза, доверху набитая сладостями. Ему не хотелось ни того, ни другого. Нил вообще не был уверен, хотелось ли ему чего-либо. Когда-либо. И всё же он взял себя в руки и твёрдо произнёс: — Да. Мне нужна твоя помощь, сестра Милена. Ты не могла бы рассказать мне о моих родителях?       — Ох, — вздохнула колдунья. — Нашёл, когда спросить: уже две сотни лет прошло, а я видела их всего-то раз. Тебя, может, интересует что-то конкретное? Чего ты вдруг о них вспомнил?       Нил прикусил губу. Ещё чуть-чуть — и он прокусит её до крови. Может, если прокусит, он хотя бы почувствует этот металлический привкус? Хоть что-нибудь. Но мог ли Нил спрашивать сестру Милену о таком прямо? С другой стороны, если он не задаст конкретный вопрос, конкретного ответа можно не ждать. Вцепившись в балахон, Нил выдохнул:       — Известно ли тебе что-то об особых способностях в моей семье, не связанных с даром волшебника? Я из Тамаранга, а в самом начале обучения нам рассказывали, что королевская семья там обладает особым даром рисовать живые картины. Что нарисовано — то воплотится в жизнь.       — Так-то оно так, — склонила голову сестра Милена. — Только какое отношение Тамаранг имеет к тебе?       Нил не понял вопроса. Только недоумённо уставился на сестру, которая точно также не поняла его замешательства.       — Нил, — спросила она. Вкрадчиво. — Ты же знаешь, что твоя семья из Д’Хары?       — Что?       — Твоя семья жила рядом с границей между Д’Харой и Тамарангом, но, когда ситуация с контролем над железными рудниками стала опасной, снялись с места и уехали в Тамаранг. Но они — д’харианцы. И ты — д’харианец.       — Та-ак, хорошо, — голова Нила была слишком тяжёлой, чтобы держать её прямо. Он уронил её на руки, ладонями надавливая на лицо в попытке затормозить хаотичный вихрь мыслей, как будто игравших в догонялки в его голове. — Благой Создатель! Хорошо, а скажи, что ты знаешь об их молитвах своим правителям? Ты что-то слышала об этом?       Сестра Милена задумалась. Сильно задумалась. Она нахмурилась, потеребив губу, изо всех сил стараясь вспомнить ответ на вопросы Нила.       — Мы что-то слышали об обычаях Д’Хары почитать своих правителей-волшебников наравне с божествами, но не стали вдаваться в подробности. Где ж это видано, чтобы молились на простого человека? Да ещё волшебника? Только у Создателя есть такое право, а волшебникам такие почести не к лицу особенно.       — Магистр Рал ведёт нас, — зашептал Нил. Сжимая кулаки, но произносил слова, значение которых ему было неизвестно, так, словно вкладывал в них всю привитую ему сёстрами веру в Создателя. — Магистр Рал наставляет нас, — Натан был Ралом. Создатель ничего хорошего Нилу не принёс, но к Натану Нил тянулся с самого появления во дворце. Он не знал, почему, думал, что это из-за его ауры загадочности и вечно следовавших за ним по пятам проказ. Натан не любил детей, а в сравнении с ним только приехавший Нил был именно ребёнком. Но Нил рос и мечтал, что когда повзрослеет, обязательно будет дружить именно с Натаном. Нил помнил, что в детстве доходило до того, что он даже не любил выпускать Натана из своего поля зрения. И он говорил эти слова, эту молитву, вовсе не какому-то древнему волшебнику-правителю неизвестной Нилу страны. Он говорил эти слова Натану Ралу. От чистого сердца. — Магистр Рал защищает нас. В сиянии славы твоей — наша сила. В милосердии твоём — наше спасение. В мудрости твоей — наше смирение. Вся наша жизнь — служение тебе. Вся наша жизнь принадлежит тебе.       — Да, — кивнула сестра Милена. — Что-то подобное иногда говорили твои родители, когда что-то случалось. Они отдали тебя со словами «Магистр Рал направляет нас». Возможно, так они возносили молитву своему волшебнику-божеству о том, чтобы он подсказал им, правильное ли они приняли решение. Ты думаешь, таким волшебником может быть тот мальчик, Натан Рал?       Нил так не думал. Он знал.       Он так и не понял, что именно встало на свои места. Да это больше и не было важно.       Нил почувствовал аромат травяного чая. Чуть терпкий, но приглушённый мягкостью свежих сладостей. Он почувствовал свою отрезанную ногу. Целую и здоровую, готовую нести его туда, куда захочет Нил. А Нил хотел найти Натана. Срочно. Справится о здоровье Энн и их малыша.       А если малыш и правда одарён? Если это мальчик?       Нила пробрал холод. До самых костей.       Что с ним будет? Натан хотя бы был рождён в своей стране, но его сын будет пленником дворца Пророков с самого рождения. Что им тогда делать, если и Натан, и малыш застрянут здесь?       Нил поможет. Он найдёт способ вызволить и Натана, и мальчика. Нил спасёт… Он спасёт своего Магистра.       Он вскочил на ноги, наскоро поблагодарив сестру Милену и на радостях поцеловав её в обе щёки. Под удивлённый вскрик колдуньи выбежал из покоев.       Натан! Он должен найти Натана!       Нил вихрем нёсся по коридорам дворца, и гобелены, колонны и расписные окна сливались в бессвязный поток цвета перед его глазами.       Вместо Натана Нил нашёл Энн. Уставшая и подавленная, она растерянно поглаживала круглый живот, что-то приговаривая малышу в утробе. За её спиной шли две сестры из приёмной аббатисы. За их крепкое телосложение и особое умение не церемониться с воспитанниками их прозвали «стражами».       — Что ты наделала? — прошептал Нил.