Ворон и голубка

      Вести о необычной женитьбе судьи разлетелись со страшной силой, на следующий день Жеан получил гневное письмо от Марты Жипон. Тут судья вспомнил, что так и не отослал ей деньги и шёлк, пришлось срочно улаживать это упущение. В конце концов ловкая дамуазель Жипон получила сто пятьдесят ливров и превосходный итальянский шёлк, за сим она сменила гнев на милость и прислала милое поздравительное письмо. Судья с досадой поджёг его от свечи. Затем пришло поздравление от самого короля вместе с десятком бутылок превосходного вина из виноградников «Шальо» и сотней ливров. Жеан с досадой отметил, что почтовые станции работают превосходно, раз за два дня известия о сумасбродствах судьи достигли Тура и вернулись обратно с вином и золотом. Вино, конечно же, было толстым намёком на тот злополучный пикник, а ливры судья безошибочным чутьём соотнёс с происхождением Эсмеральды, видимо, кто-то не забыл, как король кинул девушке золотую монетку. Коварные дары судья связал с Оливье Дьяволом: и правда, кто ещё был настолько изощрён в своих издёвках, чтобы подсказать королю такую шутку? Жеан с мрачным видом написал прочувствованное письмо, в котором нижайше благодарил их грозного властелина короля от своего имени и от имени своей супруги.       Немного света на события той ночи пролил начальник ночной стражи Жеан де Гарле, и то не по своей воле. Для этого пришлось вызвать его специальным письмом, де Гарле тоже присутствовал на злополучном пикнике и по тому, как он прятал глаза от Верховного судьи, можно было судить, что этому человеку было, что рассказать.       — Как поживает ваша супруга? — спросил тёзку Жеан, предлагая ему медовый напиток.       Двенадцать кошек, которые давно обосновались в кабинете судьи, принялись осматривать горящими глазами вспотевшего капитана. Всем известно, что кошки знаются с нечистой силой, вот как они недобро машут своими хвостами. Особенно толстый и пушистый белый кот обосновался на коленях у судьи Фролло. Де Гарле прочистил горло и ответил:       — Превосходно, благодарю.       — Я на днях тоже женился, — ответил судья. — И мне бы хотелось, чтобы моя семейная жизнь сложилась так же успешно, как ваша.       — Благодарю. Один из котов подошёл к посетителю и потёрся о его сапог, капитан задумался, как бы незаметно пихнуть наглеца.       — Слишком многие в этом городе желают зла семейным парам, — продолжал судья, поглаживая длинными пальцами белый мех. — На днях была облава на улице де Глатиньи в заведении некой Менарды Сен-Мартен.       Капитан замер при этом имени. И почему ему никто не сказал про облаву?       — Хозяйка имела неосторожность упомянуть на допросе некого начальника ночного дозора, который покровительствовал ей и благодаря которому она наладила продажу самодельной браги.       — Это ложь, — бравый капитан побледнел.       — Безусловно, — судья всё гладил своего кота, другой рукой он протянул капитану лист. — Это показания той самой Менарды, можете ознакомиться. Обвинения серьёзны, но вам повезло, обыск вёлся с целью нахождения одного главаря разбойничьей шайки, который был удачно изловлен. Возможно, можно было бы просто отпустить эту женщину и закрыть глаза на её слова. Разбойник нам важнее, чем мелкие махинации.       — О, хорошо, — лист слегка подрагивал в руках капитана.       — А теперь вы мне расскажите правдиво и подробно о том, что произошло на пикнике, который устраивал капитан де Шатопер, — судья посмотрел в глаза несчастному де Гарле.       Капитан покорился. Когда цыганка танцевала провансальскую сарабанду, внезапно судья подскочил к ней и, крепко взяв за руку, потащил прочь. Все присутствующие опешили, один Шатопер успел среагировать, он подбежал к судье и принялся уговаривать его отпустить девушку. На что Жеан Фролло обругал Феба последними словами, добавив, что верно его мать отдавалась всем соседским ослам, раз родила такого вислоухого олуха. Это оскорбление было настолько ужасным, что капитан обнажил шпагу, сослуживцы Феба и те, кто его хорошо знал, не на шутку испугались. Капитан был превосходный фехтовальщик, Флёр-де-Лис, испустив пронзительный крик, упала в обморок, что только добавило сумятицы к происходящему. Но несчастный де Шатопер не успел атаковать, так как судья с невиданным проворством вырвал из рук фигляра толстую палку и огрел ею капитана по руке. Как только шпага упала на пол, а Феб зажал ушибленную руку, судья завладел оружием и приставил лезвие к горлу капитана.       — Клянусь, Юпитером, я думал, вы его проткнёте, столько ненависти читалось в вашем лице! — воскликнул де Гарле.       Но тут вмешалась Эсмеральда, она упала на колени перед судьёй и поклялась пойти за ним куда он захочет, главное, чтобы не пострадал Шатопер.       — Тогда вы как закричите: "Что, и замуж за меня пойдёшь?" А девочка, рыдая, вам ответила: "Да!" — начальник ночного дозора не был лишён артистичности, сцену эту он разыграл на два голоса.       После чего Жеан швырнул шпагу подальше и проорал всем присутствующим, что если хоть одна сволочь посмеет преследовать Верховного судью, который олицетворяет королевское Правосудие, то ответит по всей строгости. Шатопер кинулся за своей шпагой, остальные предпочли остаться на своих местах. Девушка с плачем последовала за судьёй, один безрассудный фигляр попытался остановить их, но получил такой мастерский удар по носу, что сразу же повалился на землю, зажимая фонтан крови из разбитого клюва. Закончив свой рассказ, капитан клятвенно пообещал, что ни одной живой душе не расскажет о событиях той ночи. Фролло устало махнул ему рукой, отпуская, свидетелями этого безобразия были ещё десяток человек, не считая слуг и прочих, так «игла всегда из мешочка высунется». Довольный де Гарле ушёл, захватив признание Менарды, вот он задаст трёпку этой болтливой потаскухе.       Оставшись один, судья Фролло задумался о том, что, видимо, обещание, которое он дал девушке, касалось того, что он пощадит капитана. Его взяла досада, ну что такого она нашла в этом хлыще с пошловатыми усиками? Мысли унеслись к Эсмеральде, вчера вечером слуги привели чёрного козлика и девушка с радостью обняла рогатого дружка. Жуанвиль вздыбился, как только учуял козлиный дух, он тут же кинулся к хозяину, жалобно мяуча, словно для того, чтобы его человек разобрался с этим безобразием. Но судья погладил рыжего наглеца, есть вещи, с которыми им придётся смириться. Козлику выделили комнатку рядом с кухней, хотя Эсмеральда и протестовала.       — Там же готовят мясо, мой бедный Аристотель не должен такое видеть, — она умоляюще сложила руки.       — Там тепло и сытно, он в изобилии будет видеть сено и очистки, на саму кухню козла не пустит повар Андри, — уговаривал её судья.       Девушка тяжело вздохнула и покорилась, ужин прошёл опять очень тихо. Затем Жеан отвёл девушку в купальню и, к великому её смущению, сам взялся за её мытьё. Но он был настолько сухо деловит, что Эсмеральда вскоре успокоилась и покорно давала себя намылить. Особое удовольствие ему доставило мыть её чудесные волосы, каштановые с бронзовым отливом в сухом состоянии, они теперь переливались глянцем хорошего шёлка. Эсмеральду поражало, насколько бережно и нежно он её купал, как любящая мать дорогое чадо. Окончив с омовением, он помог ей выйти из ванной и укутал в специальную простыню, затем проводил её до спальни, где оставил одну. Дальше пришёл его черёд, погрузившись в ещё теплую воду, Жеан с усмешкой вспомнил слова Куактье, которые придворный лекарь частенько повторял королю и всем желающим: «Мыться нужно как можно чаще, не реже двух раз в год». Судя по запаху, этот старый лис следовал собственным словам. Жеан же брал пример со своих любимых кошек, которые без устали вымывали свою шёрстку языком. Если Господь снабдил этих зверьков шершавым язычком, то у людей есть мочалка и мыло, грех не пользоваться ими почаще. Когда он вернулся в спальню, Эсмеральда уже надела камизу и лежала, до подбородка накрытая одеялом. Предчувствуя сладкую схватку, Жеан не спеша снял с себя простынь, пригладил ещё влажные волосы и, не задувая свечи, стянул с девушки одеяло. Затем так же молча, но неумолимо вынудил её снять камизу, девушка зажмурилась, чтобы не смотреть на его голое тело. Ему же, напротив, доставляло особое удовольствие лицезреть её наготу. Девушка порозовела как яблоневый цвет, он слегка послюнил палец и коснулся острых сосков. Она как-то вся вздрогнула и открыла свои дивные глаза.       — Не бойся, — коротко велел он ей, после чего поднялся и загасил свечу.       В темноте Жеан принялся терпеливо объяснять ей язык супружеской любви, когда руки и губы учатся говорить без слов. Когда она смогла расслабиться, он приступил к основному действию, которое завершилось для неё непривычной вспышкой наслаждения. Судья возблагодарил постельный талант Марты Жипон и, обхватив свою красавицу со спины, погрузился в безмятежный сон. Эсмеральда, ослабевшая от перенесённого потрясения, всё ещё ощущая, как в ней переливается удовольствие, вновь подумала о своём многострадальном народе, судья пока хранил молчание, завтра она постарается поговорить с ним. Утром она сама неосторожно прижалась к нему, что повлекло за собой новую любовную игру. Затем он её оставил досматривать сны, а сам, приведя себя в порядок, спустился к завтраку. Мимо него пробежала молодая горничная Жюли, которая низко поклонилась хозяину. Он отметил, что девушка такого же возраста, как и его новоиспечённая супруга, надо было бы приставить горничную к Эсмеральде. На завтрак его ждали как всегда суп, хлеб, сыр и утиные яйца. Верный Поль подал смету расходов на грядущую неделю, внимательно просмотрев её, судья обратился к эконому.       — Обсуди сегодня эту смету с мадам Фролло, может быть, ей что-нибудь требуется.       — Да, мой господин, — с готовностью отозвался эконом.       — И приставь к мадам Жюли, пусть составит ей компанию.       — Конечно, господин судья, — Поль почтительно поклонился.

***

      Таковы были обстоятельства вчерашней ночи и сегодняшнего утра. Как раз после ухода де Гарле принесли первое письмо от Марты, а чуть позже королевские дары. Остаток дня прошёл благополучно, у Жеана было два дела, которые он разбирал. Одно касалось того самого разбойника, взятого в заведении Менарды Сен-Мартен, с ним было всё просто, свидетельских показаний оказалось в избытке, Жеан без сожаления приговорил молодчика к петле на Монфоконе. Второе дело было сложнее, судили лавочника, который убил молодую жену и её любовника, а тела порубил и сварил в котле. Убийца, видимо, тронулся умом, всё время он со счастливой улыбкой пускал пузыри и чему-то хихикал. Судья брезгливо посмотрел на этого человека, нет, он не испытывал к нему того презрения, что издревле окутывало рогоносцев. Жеану было неприятно, что человек может опуститься до состояния животного из-за такой мелочи, как адюльтер. Невзирая на то, что беднягу можно было отпустить ввиду безумия, судья приговорил его к повешению, к чему такая жизнь, если он собой уже не владеет?        Закончив со всеми делами и взяв часть работы себе на дом, судья покинул Дворец правосудия, путь его лежал в собор Нотр-Дам, следовало сообщить Квазимодо о женитьбе на Эсмеральде. По дороге судья не мог отделаться от дурного предчувствия, кажется, мальчик слишком сильно привязался к девушке, особенно после того, как она дала ему воды у позорного столба. До этого дня поддержку Квазимодо находил только у Жеана и его старшего брата, остальные обитатели собора относились к нему спокойно, но без сердечности, что же до людей за стенами Нотр-Дама, то они демонстрировали звонарю ничем не прикрытую враждебность. Исключением стал Праздник дураков, но разве можно считать временное помутнение толпы признаком дружелюбия? Судья вытянул кнутом какого-то наглеца, который полез под копыта коня, Париж слишком тесен. Ещё и цыгане, как клопы, притаились в самых тёмных местах и изготовились пить кровь из этого города. Но судья Фролло не намеревался с этим мириться. Сейчас его задача способствовать искоренению двух напастей: книгопечатания и цыган. Насчёт первого он почти достиг согласия с королём, вторую проблему собирался решить с помощью Куактье. Ходили слухи, что цыгане составляли какие-то целебные отвары и прочие подозрительные лекарства, уже не говоря о том, что они драли зубы, подковывали лошадей и вправляли вывихи. Самое опасное для аптек, которые курировал Куактье — это то, что цыганские снадобья и услуги пользовались спросом. Жеан же ненавидел это племя за лживость, склонность к преступлениям и беспринципность. Если и существуют преступные народы, то белые мавры к ним относились.       На Соборной площади судья заметил того самого фигляра с пикника, он стоял с распухшим носом в компании оборванца, известного всем как Клопен Труйльфу. Когда судья спешился, безрассудный малый кинулся к нему.       — Что с ней? Где Эсмеральда? — почти кричал молодой человек и даже Клопен не мог его заткнуть.       — Моя супруга, — Жеан сделал ударение на слове супруга. — В добром здравии и благодарит вас, мэтр Гренгуар, за то, что вы нашли в себе мужество расстаться с Аристотелем.       — Супруга?! — опешил поэт.       — Да, нас венчал епископ Парижский, вам разве вчера не сообщили? — Жеан смахнул с рукава пушинку.       — Да, ваши головорезы ничего не стали объяснять, забрали Аристотеля и швырнули мне это! — поэт порылся в котомке, которая была перекинута через левое плечо, и извлёк кошель, который тут же бросил судье.       Жеан поймал кошелёк на лету и нахмурился.       — Очень глупо, — коротко процедил он, затем привязал коня и, не поднимая головы, добавил. — Убирайтесь оба отсюда, пока не пришлось пожалеть.       Клопен увел горячащегося поэта, не хватало злить этого сыча, и так непонятно, что у него на уме. Жива Эсмеральда и даже стала женой этого ворона, чего ещё желать?! За разыгравшейся сценой наблюдал капитан де Шатопер, он чему-то усмехнулся. Но Жеан этого всего не видел, единственная мысль, которая владела судьёй — как отреагирует Квазимодо на известия об Эсмеральде. Звонарь был у себя на колокольне, он обрадовался, увидев Жеана, который не навещал его уже несколько дней. После экзекуции горбун о многом успел передумать, например, он с болью вспоминал, как судья повернул своего коня в противоположную сторону и оставил Квазимодо совсем одного. Такого прежде не случалось, плохо ли, хорошо, но хозяин заботился о нём и в обиду не давал. Но в тот роковой день судья бросил горбуна и тогда появилась она. Прекрасная, как солнце, нежная, как голубка, чудесная Эсмеральда. Жаль, что девушку в последнее время не видно на площади. После бесхитростных и бурных приветствий горбуна, Жеан жестами велел ему сесть, потом извлёк из омоньера кусок мела и на стене написал: «Я женился на Эсмеральде, её теперь зовут Мария». Квазимодо потрясённо всматривался в стройные строчки, в его большой голове с трудом ворочались мысли. Свести хозяина и Эсмеральду было немыслимо, это всё равно, что поженить ворона и голубку. Но ошибки быть не должно, хозяин подтвердил свои словами жестами. Горбун тяжело вздохнул и спросил:       — Она счастлива?       Этот вопрос, заданный в его всегдашней бесхитростной манере, выбил судью из колеи. Что прикажете на это отвечать? В последнее время она чаще плакала, чем улыбалась, про смех и говорить нечего. По чести сказать, Эсмеральда была несчастна, как вольнолюбивая птица, угодившая в золочёную клетку. Но упрямая рука вывела на стене короткое и безжалостное: «Да». Горбун кивнул и, встав на колени, поцеловал руку, вскормившую его.       — Вы ведь добрый, вы не обидите её, — как заклинание повторил горбун.       Жеан посмотрел на устрашающее лицо своего воспитанника, на котором застыло жалкое просящее выражение, и произнёс одно слово:       — Никогда.       Что можно было бы расценить как обещание никогда не обижать девушку или как протест, мол никогда его не считали добрым. Но Квазимодо всё понял правильно и с благодарностью поцеловал руку дорогого мэтра. Они условились, что Квазимодо по обыкновению придёт на воскресный ужин и там будет представлен хозяйке дома. Жеан Фролло, спасший уродливого мальчика из самому ему непонятной жалости, не старался сильно сблизиться с ним, хотя некоторые обычаи они завели. Например, Квазимодо в воскресенье являлся к ужину и оставался на ночь. Летом они вдвоём ездили в Мулен, где судья проводил несколько дней, отдыхая от ежедневной рутины, а Квазимодо удил рыбу и плавал. Связывал их также Жуанвиль, которого горбун просто обожал и сманивал уйти к нему на колокольню, естественно, умный кот предпочитал сытость судейского дома сомнительной любви горбуна. Теперь ещё одна нить их связала, а именно любовь к одной и той же женщине. Побыв ещё немного, Жеан покинул воспитанника, теперь он направлялся домой.

***

      Эсмеральда играла с козликом и показывала хохочущей Жюли трюки, за этим интересным занятием и застал их судья. Жюли живо вскочила с кресла, в котором с комфортом устроилась, поклонилась судье и выбежала вон. Эсмеральда посмотрела на него испуганно.       — Я что-то сделала не так? — спросила она, чуть не плача.       — Нет, — он подошёл, помог ей подняться и поцеловал. — Делай то, что сочтёшь нужным.       Она слабо улыбнулась и даже ответила на его поцелуй. Какое же она дитя, такое милое и доброе, ей придётся многому научиться. Но пока Жеан хотел, чтобы она как можно дольше сохранила в себе тот задор и непосредственность, которыми всегда отличалась. В конце концов, много ли ему надо? Для ведения хозяйства есть Поль, бывать он и так нигде не бывает, пусть остаётся такой же милой, как и была. Когда он второй раз потянулся к её губам, девушка, слегка покраснев, спросила:       — Как насчёт вашего обещания?       — Можешь не беспокоиться, этому хлыщу ничего не грозит, — ответил он, погладив гладкую щёчку.       — Кому? — судя по озадаченному виду, девушка не понимала, о чём он говорит. — Я по поводу ваших слов, что вы подадите прошение королю, чтобы мой народ не преследовали.       — Значит, это, — судья усмехнулся, а девушка продала себя задорого. — Я сейчас обдумываю формулировки будущего прошения, когда всё будет готово, то я зачитаю его тебе. А сейчас, — он потянул её к постели.       Бедный Аристотель, забытый в комнате, не знал, куда деться от человеческих стонов, бедняга сунулся было под постель, но наткнулся на шипящего Жуанвиля. Пришлось ему ждать окончания этой древней комедии медового месяца, прижавшись к дверям. Эсмеральда явно входила во вкус происходящего, позже, лёжа у него на груди, она вновь обрела стыдливость. Судья погладил её по волосам, а сам задумался, как бы теперь выйти из создавшегося положения, проект изгнания цыган был почти готов, но, к счастью, он не успел переговорить с королевским медиком. Теперь же предстояло сделать нечто противоположное, то, что претило его совести и духу. С другой стороны, данную клятву следовало сдержать, она могла стать гарантией его благополучной семейной жизни. Судьба его никогда не баловала.