Halker

Своих людей бросать нельзя. Семенюк давно это уяснил, поэтому сразу же, после длительного сна, начал рыть. Он переспросил всех — всех! — людей, что были на его тусе. Почти всех. Камеры тоже были проверены. Но запись уловила лишь тёмную фигуру, что скользнула за Гаечкой вслед. То, что в женском туалете не было камер, Вова пожалел уже сто раз. Зря они проявили некомпетентность. Он надеялся завтра же навестить Куданову, чтобы расспросить обо всём, что та могла видеть, но последняя всё ещё пребывала без сознания. Братишкин вздохнул. Остаются всего лишь три человека, но как к ним аккуратно подступиться — не знал. Легче всего было обратиться к этому Коле, но о нём парень и знать не знал. Ещё он подозревал Рому, так как он был последним, с кем в тот вечер встречалась Гаечка. Он ведь должен был напоить Лёшу — а чем напоить? Естественно, Мокривский не дурак. Может, он из-за этого и разозлился? Но спокойный и расчётливый образ Романа Мокривского с жестоким полу-убийцей вовсе не вязался. Почему-то он не удосужился узнать у Дарьи, как же она действовала, поэтому сейчас мог лишь подозревать. Ещё был Хесус, но именно он в тот вечер всех всполошил. Откидывается этот вариант сразу, да и не мог Вова заложить Губанова… Даже если бы он его хату поджёг, простил бы. Просто потому что. Тёплота, что была похоронена так глубоко, теперь заполняла лёгкие до основания, а в памяти всплыло такое растерянное, бесконечно смущённое лицо, которое и являлось самой резкой причиной его срыва. Просчитался слишком рано… Опасно даже проходить сейчас было — но хотелось жуть… Ну можно будет их встречу характеризовать Гаечкой. Рому допросить, узнать у Лёши, видел ли кого-то подозрительного рядом.

***

Парни мрачно стояли в углу коридора, что-то яро обсуждая. Лица их не вызывали ничего доброго, от чего Братишкин передёрнулся. Может, и не стоит подходить? Но ведь так он ничего и не выяснил, а следование продвигалось медленно. О том, что об этом происшествии узнают родители — Семенюк решил не думать. Просто игнорировать до лучших времен. Осторожно выйдя из укрытия, что под лестницей — интересно, а бывают ли в этом местечке другие люди? — медленно, на негнущихся ногах, направился к парням. Заметив длинную фигуру в чёрной толстовке, Хес замолчал. На ужасно-красивом лице Семенюк заметил колебание, будто тот выбирал, что лучше — сразу сбежать или остаться. Вова надеялся на второе. — Почему это наше Высочество спустилось вниз, к своим поданным? — когда Семенюк подровнялся, Лёша не применул возможностью тут же его подколоть. Парень старательно сохранял твёрдый тон, хотя ноги начинали уже во всю дрожать. Взгляд непроизвольно скользнул по губам, напоминая прошлую вписку так ярко, что мутить начинало. Братишкин его колкость проигнорировал. — Мне надо спросить вас о… — Кудановой? Я уже сказал всё. Да, я её нашёл, и да, это был не я! — грубо оборвал Алексей, отмахиваясь и давая понять, что разговор продолжать не намерен. Братишкин почему-то почувствовал вселенную тоску. Мокривский же напрягся. Если из всех, кто был на той дерьмовой попойке, Семенюк пришёл с вопросами к ним — дело плохо. Стараясь не бледнеть, он сжал своё худи, и медленно проговорил: — А что с ней? — невозмутимо и обыденно. Ну кто ещё так сыграет отрешённо-равнодушного чувака? Максимум что Коля — они ведь похожи. Но Братишкин уловил его нервный жест, и прищурился. Что же скрывает этот местный хакер такое, что пошёл на убийство? А может, просто не рассчитал? — Ром, ты ведь знаешь, что Гаечка моя подсадная. И это ты с ней общался тогда… — По твоей логике любой, кто с ней тогда общался — виновник? Тогда, наверное, и вы с ней встречались? Тебе зачем-то понадобилось опоить моего друга, затем бы ты его, мм… трахнул, я не знаю? А после избавился и от виновников преступления: Гаечки, меня… Он невесомо коснулся шеи длинными пальцами, обнажая на свет свежие следы. Бинты пришлось снять, обозревая на весь мир ужасные гематомы. Рома был рад хотя-бы, что можно одеждой прикрыться. Хесус проследил взглядом за его действием, и внутри что-то кольнуло. Злость. Да как он… «Я люблю тебя, я делал это, чтобы спасти тебя»! Да эта жестокая тварь не может любить! Ещё раз посмотрев на изуродованную шею друга, парень резко притянул своего уже по-прежнему врага, и зло выплюнул в лицо прям: — Ненавижу. Да что ты за тварь такая? Самому не противно так мне в лицо врать? Мало я тебе тогда ебало набил… Почему его слова создали такой резонанс, Мокрица не ведал, но результатом был доволен. Теперь подозрения от него отпали. Но почему Лёша настолько взъелся и что именно произошло тогда между этими двумя? Чего он не знает? Кажется, очень многого. — Да ничего не делал я! Я уже всё объяснил! Амина… — Хватит! — Вова почувствовал, как ему зажали рот и с надеждой глянул в глаза напротив — но там была лишь ненависть. Щекочущая и бесконечная. Та самая, что он упорно пытался вчера вытащить, как кол из сердца, но только глубже загнал. — Не верю ни одному твоему слову. — а это было уже тише — над ухом буквально. Братишкин уловил огорчение в этом красивом, хрипловатым голосом. В любое другое время он бы поплыл от него — сейчас лишь хотел поскорее сбежать, не слышать и не ощущать на себе тяжёлый взгляд синих глаз. — Уходи. — и Хес равнодушно разжал руки. Лицо его стало холодным и опустошённым — никакой былой привлекательности. Человек рядом с ним будто стал другим… Семенюк послушно отступил, и перевёл взгляд на Мокривского. У последнего же лицо выражало победу — ухмылка, приподнятая бровь и до ужаса мертвый взгляд, что тот на него направлял. Насмешка. Вот что оно действительно выражало — да буквально кричало! Хотелось в него плюнуть — сдержался. Лёшка и так его слишком ненавидит. Когда Братишкин скрылся из вида, Губанов обеспокоенно притянул к себе друга, касаясь шеи пальцами, и невесомо проводя по синякам. Мокривский ошарашенно покосился на него — что он делает?! — Эй, чувак! Прекрати меня трогать, мне больно! — Я… Я больше никому не позволю тебя обидеть. — стример посмотрел вниз, таращась на то, как Хесус сцепил их руки. Такое озабоченное поведение вызывало напряжение, хотелось оттолкнуть, и ударить. Пнуть, удавить нахуй электрическим проводом и бить по щекам, до крови стирая костяшки. Было противно — противно, когда тебя касался кто-то, кроме Некоглая, Мокрица будто предавал его в этот момент — и это грозило съесть живьём прямо сейчас, если Лёша не отступит. Что-то в его глазах стримеру не понравилось. Такое ощущение, будто он видел этот взгляд раньше. Когда-то очень давно… Или моментами, когда рядом был хакер. — Ты должен знать это… — Отпусти, пожалуйста. — жестким, приказным тоном Мокривский осадил парня. Но тому плевать было. Он ещё чувствует. И смириться больше не сможет. Никогда? Возможно. — Не делай, блять, того, о чём жалеть будешь. — в этот раз голос сорвался, надломился в конце, и Рома заткнулся, лишь бы не слышать его жалкие отзвуки. Губанов яростно головой потряс — отрицание. Сейчас лишь оно на его стороне. Лишь оно может убедить человека напротив в том, что ну неправильно это всё! Что Некоглай жестокий, лицемерный и держаться от него подальше нужно. Что не чувствует Ромка к нему ничего. И доверяет он людям слишком часто, хотя и выглядит вечно настороженно и напряжённо, анализируя каждого встречного человека. Так почему же за пеленой чёрных и отвратительных глаз тот не заметил всю гниль, что скрывает этот клоун и псих? А может, и не хотел видеть? — Давай просто попробуем? — тон умоляющий. Рома попытался вырвать руки, с силой толкая друга в сторону всем своим весом, но Хес и на шаг не сдвинулся. Ждал слишком долго, чтобы отступить. Он сам руки расцепил, но тут же поднял вверх, сжимая воротник. Немного съехав, и оголив шею, Лёша жадным взглядом прошёлся по чужим следам от пальцев. Это действительно было красиво… Так портило всю чистоту Ромы Мокривского, так пачкало… Он дотронулся до повреждённой кожи вновь, чувствуя дрожь через пальцы, надавил, ловя болезненный стон — тот, кто душил, явно постарался. Ну ничего, позже и он постарается. — И как давно? — стример понимал, что теряет их крепкие дружеские отношения — одним действием стираются все прожитые вместе моменты. Всё то дружеское тепло… В голубых глазах слёзы блеснули. Неужели он столько мучил своего друга? Самого близкого человека, что был рядом, каждый день издеваясь и подставляя мукам? Рома видел этот взгляд — но даже в самые тяжёлые моменты не мог интерпретировать ни с чем. Ну раз так всё и обернулось в итоге — он позволит. Потому что костлявая рука вины прибавила напор, сдавливая чужое сердце. Позволит, чтобы в конец всё прояснить. Чтобы Хесус перестал бежать от того нового, что окутывало его совсем недавно. А прежние, похороненные, забытые давно чувства — они на то и забытые, чтобы не возвращаться к ним более. Как же все в этом ВУЗе ебанулись… Мокрица перестал сопротивляться, а Хес, окончательно теряя остатки разума, притянул его голову, давя на затылок. Их губы соприкоснулись.