Halker

      Даша Куданова всё своё пребывание в больнице упорно молчала, лёжа в палате с журналом под рукой. Назывался он примерно так: «Как переделать макияж если ты чучело?» — Семенюк заметил, что ей он очень кстати, за что тот в него и прилетел (больно, сука) — и игнорировала его ежедневные расспросы. Он и умолял, и запугивал, и деньги сулил большущие. Бесполезно. — Да ты пойми, Лёшка всё думает на меня, а как я обратное докажу?! Дашуль, имя скажи! Ну скажи, а? Похуй на договор и ответственность. Че ты, как партизанка, или эта, ну, зомбированная! Эй, гаечный ключ! Ответ насчёт три: раз, два… — Да че ты к этому Лёше привязался? Он тебя ненавидит. Посмотри внимательно, а? Отступи уже. Почему не бросишь это? — не выдержала Куданова. Держать в себе чувства к Вове становилось с каждым днём всё труднее и труднее, да невыносимо даже! — Вокруг оглядись. Разве не достаточно тут любящих тебя людей? — ревность кусками начинала сжирать. И она зажмурилась, ожидая очередную порцию криков и упрёков от своего босса. Но Братишкин молчал. Гаечка было уже подумала, что тот совсем уж в истерику впал, но нет: тот молча стоял возле её палаты и грустно улыбался. — Потому что я люблю его. И у Кудановой сердце оборвалось. Последняя, хрупкая надежда, что Вове надоест, что он это не всерьёз — шутка всё, ерунда — испарилась, будто без следа. Он любит его. Она любит его. А кого же любит сам Лёша Губанов? Ну точно не Братишкина. И злорадная ухмылка появилась на губах русой девушки. Ну что ж, бывай тогда, Вовик. Посмотрим, как ты справишься с Ромой Мокривским. — Так ты скажешь? — Лёша знает, что это не ты. А откуда у меня данная информация — сказать не могу. Можешь идти. И подай журнал, пожалуйста. На секунду в лице Вовы появилось лёгкое замешательство. Он не сразу поверил в слова шестёрки, но её бледное от малокровия лицо было твердо, как кремень. Куданова говорила правду. Парень просиял, и торжественно поднял потрёпанный журнал с пола, протягивая Гаечке. Та вытянула руку, и с вежливой улыбкой приняла его. Ну а когда дверь вслед за парнем с грохотом закрылась, позволила наконец горячим, горьким слезам стечь по опустошённому лицу, вниз и по подбородку.

***

Семенюк провёл расчёской по непослушным вихрам, одновременно с этими заглядывая в телефон. Твёрдые зубчики нащупали какое-то препятствие, и не хотели продвигаться вперёд. Вова недовольно надавил, и потянул её вниз, да так и застыл. Новое уведомление из инстаграма. Так, и что этому Коле надо от него? Зачем написал? Какие-то дела их связывали? Да нет, никаких, вроде, общих тем и не было. Так че надо? Решив, что стоять и гадать, глядя на себя в зеркало — довольно тупо, Вова открыл чат.

N3koglai: «Привет. Это Коля Лебедев, есть разговор. Уделишь минут 40? :)»

Самые наитупейшие смайлики, что тот видел в своей жизни.

Bratishkin: «Чего тебе?»

N3koglai: «Ой, а что так грубо? Я же нормально спросил (»

Bratishkin: «Быстрее. У меня блять с расчёской проблемы»

N3koglai: «С Расчёской? Кто это»

Тупость этого чувака зашкаливала. Но! Вова вспомнил, что его то он как раз таки и не опросил. А это значит, что сейчас будет в самый раз всё хорошенько провернуть.

Bratishkin: «Давай встретимся в удобной для тебя обстановке, что скажешь? Там и поговорим. Как тебе?»

Упускать такой шанс перекинуться с этим странным чуваком парой слов — было идиотизмом, а Братишкин идиотом как раз таки и не был.

N3koglai: «Как скажешь. В ВУЗе, в коридоре. Там незаметно и пересечёмся. Гудбай!»

Позёр. Семенюк ещё немного помучался с волосами, а затем пошёл в душ. Расчёска не высовывалась.

***

— Какой мрачный. — прокомментировал Некоглай, когда наконец обнаружил взглядом своего собеседника. Вова стоял весь в чёрном, облокотившись на стену, посреди шумного коридора снующих туда-сюда учащихся. Не лучшее место для свиданий, но отличное место для тихого разговора. Он вновь продумал всё до точности гениально. Там их точно никто не подслушает. И хакер с гадкой ухмылкой двинулся к Братишкину.

***

— Не пойму, что этих додиков связывает. Пошли, узнаем. — Хесус нервно передёрнул плечами. Если по словам Мокривского хакер — Некоглай, а у Вовы с этим хакером как раз таки были дела, то-… Получается, Вова вновь ему соврал? Мразь… Лёша злобно скрипнул зубами и, не дожидаясь согласия Ромы, двинулся вперёд. Спокойно говорящие Семенюк и Лебедев вдруг одновременно стали злыми и хмурыми, разговор явно пошёл не в то русло. И кого Братишкину надо заложить на этот раз? Амину? Рому? Его? Склонялся к последнему. — Ром, где ты? Он оглянулся и заметил, что друга нет. Ну ебаный ты рот! — У тебя в привычку уже вошло пропадать… Ну ничего, сам всё узнаю. Губанов подошёл ближе, стараясь, чтобы его не видели. — Думаешь, я не узнаю? Я знаю о тебе всё, понятно! — Ну Коля, как всегда. — подметил Алексей. — Да кто ты такой вообще?! — Так. Значит, не знакомы. — заключил в итоге Хесус. А затем, всё же, вышел, и медленно подошёл к спорящим. И как раз вовремя — Некоглай уже начинал закипать. Он надеялся мило всё обговорить с Вовой и узнать, какие у них с Лешёй взаимоотношения, но тот буквально взбесился! Орать начал, что это не его дело, подсосом Мокривского назвал. И к чему это? — Эй, пацаны! Вы бы ещё тут публичную оргию устроили! Не, ну а чё? — Губанов хохотнул и, обошёв их, встал между. — Л-Лёша? Прив-вет… — Вова запнулся от охватившего его волнения. Сколько он уже не видел и не стоял рядом с Хесом? День, два? Сколько не слышал этого звонкого, насмешливого голоса? Приятно… Тот на его состояние внимания не обратил, продолжая стоять на месте. Затем перевёл взгляд на Колю. Как же от него тошнило… Он трогал его… Его светлое, такое недоступное тело… Эти мерзкие, грубые руки прикасались к шее Ромы, проводили невидимые линии, лапали… Сука! И шея… вся в засосах. Даже не скрывает, блять. Посмотрел на Семенюка. У того лицо было такое жалкое, что смотреть больно. Какого это — любить кого-то очень давно? Они знали. Оба это знали. Братишкин смотрел ему прямо в глаза, гипнотизируя и маня ярким зелёным огоньком. Оба попали в одну и туже ловушку. Но вдруг из неё можно выбраться? А Коля всё понял. Парень поднёс к губам сжатый кулак, и скрыл в нём гадкую, злую улыбку, что выдала б его победу с потрохами. Теперь он знает, на что давить.

***

После вчерашнего снимка от Некоглая, Роме было очень интересно, что тот будет делать с такой до невозможности прокусанной шеей, которая была в засосах практически везде, где багровые синяки до ужаса красиво обрамляли чужую, белоснежную кожу. Хотелось вновь сомкнуть зубы на слабом местечке, прокусывая до крови и сладкой, невыносимой боли. Мокривский сжал колени, чувствуя вновь окатившее возбуждение. Как же хотелось сейчас увидеть Колю… В кабинете он скользнул взглядом по толпе учащихся и заметил того в группе людей. Видимо, обсуждали недавний проект. Парень подошёл ближе, не отводя взгляда от желанного лица, на кое падали мягкие, непослушные волосы, и улыбнулся. Насчёт их мягкости стример успел убедиться ещё вчера. Это заводило — осознание того, что лишь у него была возможность прикоснуться к чужим, красивым локонам. К Колиным локонам. Лебедев что-то бросил стоящей рядом с ним девушке, которая всё время тыркала его в ожидании ответа, после чего всё же заметил взгляд Мокрицы. Его лицо вспыхнуло и он прикусил нижнюю губу, а затем непроизвольно потрогал шею, ведя по ней тонкими пальчиками. Рома проследил за ними жадным взглядом, а затем со смущением обнаружил, какая она искусанная. Блять… Его будто жаром от стыда откатило! Появилось ощущение, будто за ними сейчас все следят, будто бы они знают, что те вчера натворили. Знают, в какое болото Мокривский опустился… Прикрыть бы свою шею, что тоже испорченна, и никогда не открывать, не выставлять на белый свет. И Лебедев тоже чувствовал эту неловкость сквозь зал. Коля равнодушно отпихнул неказистую девочку, что липла к нему, извиваясь в ожидании, и шатающейся походкой двинулся к нему. Рома улыбнулся. Ему нравилось, что хакер стесняется и постоянно отводит глаза, как девчонка. Такая милая отаку, блять. Неплохо было бы увидеть его в этом образе… Всё, Рома. Ты заслужил по ебалу, поздравляю. Он скрипнул зубами, пытаясь вновь подавить возбуждение от представленной недавно сцены, и хлопнул себя по щеке. Николай непонимающе изогнул бровь, наконец подходя к нему. В руках парень держал коробочку, которую крепко сжимал. Интересно, что там? Лебедев неловко улыбнулся и тронул его за плечо. Будто бы и не было недавней ночи… Такой робкий и напуганный, аж жуть. Мокрица скосил глаза, наблюдая за коротким действием однокурсника, а затем — на секунду буквально — сплёл свои пальцы с чужими. Но и этого хватило, чтобы Коля смутился ещё больше. — Р-Ром… А вдруг увидят? — прошептал сталкер, немного запинаясь, и воровато огляделся по сторонам. Благо, всем было похуй. Наверное… Да плевать. Стример осторожно подошёл ближе, склоняясь к спрятанному чёрными волосами уху, и глухо, клишированно прошептал: — Я бы хотел ещё раз измарать твою шею, прямо здесь, прокусить прям… И трахнуть. Да, я бы действительно хотел сделать это прямо тут. Настолько ты возбуждаешь меня, чёрт… — он больно выругнулся, потому что стало относительно хуже. Хотелось касаться парня напротив себя, сжать его, почувствовать чужое тепло. И чтобы обязательно Коля дрожал… Как он сейчас. Мокривский протянул руку и мягко сжал плечо хакера, прижимая того к себе. Некоглай резко обернулся на него, затем на руку, испуганно огляделся и сглотнул ком в горле. Что Рома делает?! Здесь же столько народа! И все смотрят, смотрят, определённо же смотрят — ну прямо на них! Но, как уже и было сказано — стример плевать на этих даунов хотел. Он ненадолго замер взглядом на красной щеке парня, раздумывая: делать ли то, что хочет, или нет? И всё же решился. Лебедев почувствовал на щеке что-то мокрое, а потом понял, что его целуют. Мокрица склонил голову, и нетерпеливо прижался губами к чужой скуле, целуя долго и трепетно, чтобы до мурашек прям, а затем разжал руку, позволяя сталкеру выбраться из своих объятий. Чёрные глаза шокировано вперились в расслабленное и довольное лицо Ромы, вопрошающе бегая по нему. Забавный такой. — Эй! Мы ещё не встречаемся, чтобы ты такое делал, так и при людях вообще! — недовольно пролепетал Коля, когда вновь обрёл способность говорить. Но от Мокривского не ускользнула лёгкая ухмылка, что хакер быстро спрятал, прикрыв рот рукой Он так любил противоречить себе… — Твоя шея… — М? — обернулся Некоглай. — А, это? Да всё равно ж не скроешь такое… — Всё ещё болит? — перебил стример. — Ну, местами. — Лебедев немного оттянул ткань чёрного свитшота с жёлтыми надписями, и продемонстрировал засосы. Некоторые были сравнимы с отметками на шее Мокривского, что остались от пальцев Коли. Взаимно заменяемые, блин. — В следующий раз не буду таким грубым, клянусь. — он шутливо поднял ладони, широко улыбнувшись. У кого-то здесь сегодня ну просто отличное настроение. — А кстати… — лицо Мокрицы приобрело задумчивый вид, и он нервно потёр пальцами подбородок. — Если мы начнём встречаться, ты перестанешь вот так вот шарахаться? После всего, что случилось между ними, странно будет по прежнему оставаться друзьями. Да они и не дружили даже… Коля побледнел после данного предложения Ромы. Видимо, краснеть было уже некуда, и его организм сменил позицию. Ну и тупые же у тебя, Мокрица, мысли. Его большие глаза опустились на маленькую коробочку в руках, и повертели, отчего стал слышен лёгкий шум перекатывания каких-то штучек. Возможно, флешек? Затем они вновь поднялись на него: — А ты? Ты разве не боишься, что начнётся хейт или ещё что? — Конечно, нет. Буллинг хакера — плохо. Доёбы до двух хакеров, которые встречаются — ещё хуже. Сечёшь, Коль? — взломщик тронул парня за руку. Николай расплылся в понимающей ухмылке. Действительно. Если кто-то тронет Рому — его с лица земли сотрут. — Тогда мы теперь встречаемся? — Нло склонил голову влево, отчего его пушистые волосы красиво упали следом, и пошло облизнул пересохшие губы. Хотелось вцепиться в эти локоны пальцами, да прямо сейчас же!.. — Да. — стример не узнал собственного голоса. Он стал каким-то слишком хриплым и глухим, будто у озабоченного маньяка. Лебедев рассмеялся, затем осторожно подошёл ближе, и нежно чмокнул своего парня в лоб. А Рома Мокривский окончательно понял, что утонул в этом болоте окончательно. Даже протянутая Хесусом рука совершенно зря пробивалась через этот толстый слой льда и тины, и больше не могла за шкирку вытащить того на свет. Да и Хес не против его самого в такую же темноту завести. За все эти гнусные, подлые мысли Рому сковало новое, уродское чувство вины.