Halker

      Первый раз в голове Хесуса слово пиздец появилось, когда Мокривский не написал ему, как всегда, в своей привычной манере:

«Mokrivskiy: «Ну, ты выходишь? Я уже заебался тебя ждать»

Лёша бы тогда ответил:

Hess1: «А ты хули не заходишь то?»

Он тогда подумал, что сегодня друг забыл о нём. Ну да, мысли же все в Коле… Хотя смутно ощущал, что всё совсем не так. Второй раз пиздец прилетел, когда Губанов не увидел того за их партой, сидящего в очередной раз сгорбленным, тыкающимся в телефон с любимой игрушкой. Лёша интуитивно оглянулся, впиваясь глазами в парту Некоглая. Пиздец — прозвучало в третий раз. Около Коли как раз таки и сидел его потерявшийся Рома, и они… улыбались! Они друг другу в глаза смотрели, а Мокривский поднял руку и зарылся пальцами в разные волосы, с нежностью оттягивая. А потом они смеялись… Весело так. Противно. Больно. Руки, что сжимали перегретое мобильное устройство, задрожали мелко-мелко, и Лёша, продолжающий во все глаза смотреть на новообразовавшуюся парочку, случайно выронил его. С треском так, громко. И успел отвернуться как раз тогда, как Коля с Ромой решили повернуть головы в его сторону. Мокривский недоуменно приподнял бровь и посмотрел другу в спину, затем снова улыбнулся Лебедеву, хватая того за руку под партой. Хесус трясущимися пальцами приподнял сотовый, и нажал кнопку питания, включая его. Первое уведомление, что он увидел, было от ВУЗ-слуха. Губанов ненавидел этот сайт. Они часто писали гадости про его хрупкую, нежную душу. Хесус же воплощение доброты! Суки! Парень решил успокоить свои нервы любимым делом — написать пару отрицательных комментариев, и разъебать уебков в очередной раз. Пиздец — это уже четвёртый или пятый раз? Пиздец потому, что главная статья в этом поприще гандонов была о том, что Мокривский и, мать его блять, Некоглай теперь встре-чаются. Огромными, красными буквами посередине жуткой писанины.

СТРИМЕР РОМАН МОКРИВСКИЙ И ЕГО ОДНОКУРСНИК НИКОЛАЙ ЛЕБЕДЕВ ВСТРЕЧАЮТСЯ?

«Парней засекли прямо посреди кабинета. Не скрываясь, Рома целует Колю в щёку:

«прикреплённая фотография»

Хес приблизил камеру ближе, и с отвращением сфокусировал взгляд на этой нежной сцене двух влюблённых человек. И инициатором всего этого ужаса был как раз таки не Коля. Что намного, намного хуже. Это был его, его любимый человек. Его, его, его! Хотелось выкинуть ебаный телефон прямо в спину сидящей впереди Олеси Булетки. Да он бы так и сделал, да проблем не охота… Олеся как раз таки в этом ВУЗ-слухе и главная. Обязательно эту новость на главную выведет, сука… Поэтому он только взял себя за руку, и до безумия больно сжал кожу, щипая, и одновременно с этим жмурясь от неприятного процесса самоагрессии. Плохо, как же плохо! А ещё тошнит, кружит и шатает пиздец прям. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Нет! Пожалуйста, пусть Некоглай сдохнет, пусть он сдохнет! Пусть его не будет! Пусть он исчезнет! Пожалуйста! Спасите его, ну кто-нибудь… Смартфон, мирно покоившийся на парте, завибрировал одновременно со звонком. Пока все вылетали из рекреации, Губанов открыл инсту и недовольно увидел новое смс от Братишкина. Тот разве не был у него в чс? Сейчас он как раз таки не настроен разговаривать с этим уебаном, ему и так хуево, как только может быть! — Че ты там хочешь, носатый? — недовольно протянул Хес, и раздражённо вздохнул, после чего всё же открыл диалог. Писал тот препогано, будто бы его во время кликания по клавиатуре одновременно с этим били по экрану головой.

Bratishkin: «Не избгай мня, ну пожлулйсста ты же знгаеш чтот эта не я сдлал (»

Bratishkin: «Ну, Лёша!»

Hess1: «Знаю, и че с того? На коленях приползти?»

Bratishkin: «Дав простовстретмся умоляю, яя не вынес. я»

Алексей уже было хотел написать чёткое «нет!», как сзади снова раздались милые, приглушенные смешки. Нет, не вынесет здесь он. Вова теперь — его маяк. Теперь он должен будет его спасти. Обязан спасти. Поэтому…

Hess1: «Ладно. «адрес». Давай, приезжай сегодня вечером. Если смелый такой.

Bratishkin: «Воу! дмал, в кафехку тебсводть»

Hess1: «Я тебя на свидание не звал, блять. Приезжай или пошёл нахуй»

Bratishkin: «Хоошоорошо. И спасбо, что докереоглся»

Доверился? Блять, ну еле разобрал! У него что там, руки трясутся? Пф. Лёша фыркнул и бросил несчастную трубку на стол. Пора забыть Рому. Надо попытаться забыть Рому. Потому что если он не сможет — пиздец будет уже в пятый раз. И он будет последним.

***

      Лёше плевать было на то, в каком сейчас состоянии его квартира, он хотел лишь переспать с этой мразью и изменить самому себе. Написать бы сейчас Амине… Она бы поддержала. Тупая мысль, если вспомнить, каким именно способом та совсем недавно хотела с ним встретиться. И расправиться. Бедная. Жаль, что её плану так и не суждено сбыться. Лучше бы малышка Тендерли реально его прикончила. Не пришлось бы сейчас так ужасно страдать… Скромный и тихий звук прервал мрачные мысли парня, и Хес, отпихивая в сторону тяжёлую дверь, впустил в квартиру Братишкина. Впустил и сразу же за руку схватил, натянуто улыбаясь и сжимая чужую ладонь до боли. Тот вскрикнул, скорее не от болевых ощущений, а от удивления. Что Лёша делает? — Чего ты творишь?.. — Заткнись и скажи: ты реально меня любишь? Семенюк удивлённо хлопнул пару раз глазами, и покосился на свое запястье, что Губанов крепко сжимал. Парень покраснел, а затем медленно, нерешительно кивнул: — Д-да. Я люблю тебя… А почему ты спраш-… Его грубовато притянули к себе, и Вова ощутил на себе горьковатый запах чужих духов. Лёша пах вкусно, нет, он пах просто охуительно! А его губы были такими сладкими и мягкими, что парень сразу же плыть начал. Почему Хес целует его? Когда успел полюбить? А что дальше собирается делать? Он растворился в приятных ощущениях и сдавленно простонал. А Лёша мог видеть перед собой лишь холодное и расплывчатое лицо лучшего друга. Ему нужен был не Вова, нет. Рома. Ему нужен был он. Поэтому Хесус, мучительно зело глотая скатившиеся слёзы, углубил этот мерзкий, отвратительный поцелуй, что сейчас соединял его со своим гостем, жестоко сжимая челюсть, чтобы сделать тому побольнее. Братишкин не сопротивлялся — хотя ему и было не особо то приятно, но он лишь шире приоткрытыл свой искусанный рот, что уже зудел от бесконечных попыток Лёши сделать ему больно. Такой жестокий. Слишком жестокий. Но вместо того, чтобы оттолкнуть того от себя сейчас же, Семенюк лишь молился, чтобы это всё не прекращалось, и чтобы они с Губановым могли простоять так побольше, яростно цепляясь губами. Каламбур, да. Его такой желанный Лёша… Так долго недоступный… Наконец-то принадлежал ему? Да ведь? Алексей знал, что он лицемерит, и вообще гадко поступает, но сейчас ему было всё равно, хотелось только трахаться, драться и забыть в кои-то веки бледное лицо Мокривского, и такие холодные, ледяные глаза… Такие мягкие губы… Вцепиться бы сейчас в человека напротив и сжать тому горло, чтобы хрипела мразь эта… Он не мог. Заместо этого просто прижал Вову ближе и грубо полез рукой в чужие штаны, стягивая и озлобленно обхватывая чужой член. Семенюк рвано вздохнул, и ошарашенно вылупил глаза на действия парня визави. Лёша на него не смотрел, он продолжал трогать чужую плоть пальцами, мерзко отмечая, что Братишкин возбуждается от его действий. Это густопсово, антипатично, мерзопакостно, одизно, гнусно, отвратно, паршиво, муторно, ужасно, это… Это так противно. Рома, он такой… чистый, светлый, слишком прекрасный, охуенно-красивый и невыносимо добрый, он… Братишкин не Рома, и он никогда его не заменит. Хесус цинично и по-скотски, как собаку в живодёрне, толкнул Вову на стол, заставляя того растянуться и лежать смирно, пока с ним не закончат то, что хотят сделать. У Семенюка на языке гадко стало. Он плакал — да, он плакал. Не хотел, но просто не смог сдержаться. За что тот так с ним? Почему это делает? Впервые Вова почувствовал, как ненавидит этого парня сверху, напротив. Губанову было… Ну, скажем — похуй. Тонкие запястья Вовы давно уже сцепились друг с другом ремнём, и больно лежали у того на груди, а из чужого горла рисковал вырваться отчаянный крик боли — настолько грубо сейчас Алексей развёл его ноги, отчего парень прямо прочувствовал, как мышцы разрываются и рвутся. Его затошнило. Братишкин хлюпнул носом, и зажмурился. А в сердце была лишь надежда на то, что Лёшка, его милый и добрый Лёшка, которого он хотел получить так долго, сейчас образумится, и после будет жарко извиняться, и они снова поцелуются, но уже нежно и чувственно, прям как надо. И всё у них хорошо будет. Но тот лишь спустил с него нижние вещи окончательно, немного сплюнув на руку. Без разработки да? Ну конечно, зачем ему это. Просто изнасилует. Как же Хесусу сейчас хотелось выебать Рому — это жуть. Не этого жуткого додика Вову, а именно Мокривского. И чтобы тот извивался под ним, и стонал так громко своим прекрасным, звонким голосом с мягкими, мурчащими нотками, а Хес бы был с ним нежным, безумно нежным, и шею бы ему кусал, и вкусно так было бы им обоим, обязательно… Но тут перед ним Вова, а на Вову ему было похуй. Поэтому Губанов так и продолжал трахать это размякшее тело, совсем не заботясь, больно тому или плохо. Не входил во всю, конечно, но сколько мог, столько и получалось, чё. Так-же он потом накажет и Некоглая, выньдаположно и без сомнений трахая того в до омерзения блядский рот, что тот всенепременно любит открывать перед Ромой, и сосёт ему так грязно и мразно, что… Тошнит, что. Хотелось выблеваться, хотелось впихнуть в рот два толстых пальца и выплюнуть всю ту боль, что скопилась в нём этой густой, гнидской массой густопсового дерьма и мерзости. Как же Лёша Губанов сейчас ненавидит всех. Как же он сейчас ненавидит себя… — Блять… — хотелось материться чёрно, хотелось закричать, блять, так — как никогда. Сдув со вспотевшего лба мокрые пряди, Семенюк жалобно посмотрел на своего мучителя и взглядом попросил остановиться. Хесусу же снова было похуй, и он монотонно продолжал вбиваться в мокрое тело на столе. Как же неприятно от самого себя… Как же… Как же он проебался. Не закончив дело, и не кончив ни разу, Лёша схватил Вову за плечи и обнял, утыкаясь носом в чужую шею, горько плача и вздрагивая плечами, что бесконечно дрожали. Тот коротко хлопнул его по спине и улыбнулся. Неужели это всё? А затем парень слышит, как Хес шепчет что-то невнятное. Братишкин широко распахивает заплаканные глаза. Губанов произносит лишь одно имя. И оно не его. Это имя Мокривского.