Halker

      Почему Мокривского сегодня потянуло с самого утра увидеть Колю, он не знал, но руки уже сами тянулись черкануть своему сталкеру пару приглашающих заехать за ним строчек, и тут же, не перечитывая, отправить. Он это сделал, значит — передумывать уже поздно, как и поздно писать Хесусу о том, чтобы встретиться. Да и не хотел Рома его видеть. Хоть друг и сказал, что не любит больше, но стример не особо то и поверил. Да, пытался — кричал, что у того чувств давно уже нет, и что это прошло всё, только вот… Этот жадный взгляд, что видел раньше, он… Он стал появляться чаще. Он стал более жгучим, буквально пронизывал взломщика насквозь. Неприятно… Это ведь Лёша! Его лучший друг! Который оказался в него влюблён… В дверь коротко постучались, хотя у них там был звонок. Мокривский с подозрением глянул в глазок, и облегчённо выдохнул. Да, это был Коля. Рома счастливо улыбнулся и открыл дверь. Тот встретил его с ответной и немного кривой улыбкой, что растянул уголками губ. Затем Некоглай пихнул парню что-то в руку, и принялся снимать куртку. Мокрица опустил взгляд вниз и с удивлением приподнёс к лицу какой-то цветок. — Эт че, солнце? Роза? А зачем? — та была немного в снегу, но всё равно красивая, красная такая и немного жёсткая. Какие странные подарки хакер дарит ему с утра! — Роза, да. Я разве не могу порадовать своего парня? — хоть его голос и звучал твёрдо, Рома уловил в них нотки смущения, а после заметил и сконфуженое лицо Николая. Парень смотрел на цветок, не поднимая на него чёрных глаз, и крутил белую прядь пальцем, застенчиво кусая пухлые губы. Он был слишком красивым: хотелось бесконечно целовать его, касаться холодными пальцами мягких щёк, и любить до безумия сильно… К счастью, Мокривский мог себе это позволить. Продолжая держать дорогой цветок в руке, стример осторожно подошёл к нему, и приподнял парня за подбородок. Их взгляды пересеклись, и воздух в комнате вновь стал гуще. Прямо как в тот день. — Конечно можешь. Можешь делать, что угодно, пока любишь меня. Коля положил тонкие пальцы на чужое запястье, и широко ухмыльнулся: — Засунь это «пока» куда подальше и поцелуй меня. Да, прямолинейности ему не занимать. Но кто тут против? Они встречаются, значит могут делать, что хотят. Хоть трахаться в туалете насточертевшего ВУЗа, хоть опаздывать на пару, жадно целуясь прямо тут. Рома прикрыл голубые глаза, и потянулся к приоткрытым губам, тихо шепнув: — Не против опоздать на пару минут? Но Лебедев спешил. Поэтому он лишь коротко чмокнул стримера в мягкие губы и, гладя светлую чёлку, ответил: — Давай потом, а? Мне действительно очень хочется подольше с тобой тут провести, но скоро у меня важная защита, и надо бы сдавать проект проректору. Рома горестно вздохнул, а затем резко округлил глаза. — Проректор? Ты её разве не боишься? Ну, у вас, как я помню, не очень хорошие мутки… — Чувак! — грубовато осадил его хакер, прижимая к чужим губам ладонь, чтобы заткнуть. — Мутки с ней у Нлойекаг, не у Некоглая. Так что я — указательный палец на себя. — чист и свободен. Мне не угрожает ничего. Ты же знаешь, это я, великий и гениальный хакер Nloeykag! Мне ничего не сделают! — его речь звучала немного — много — безумной, и торжественной. Мокрица лишь усмехнулся. Какой самовлюблённый, однако! — Прямо такой уж и гений? — язвительно прокомментировал его слова Рома в манере Хесуса, и мокро облизнул языком сухие губы. Коля ухмыльнулся. Снова дразнит, сука. — А на язычок ты острый, Ромочка. — сталкер подошёл немного ближе, и вновь протянул руку к чужому рту, скользнув по его нижней губе пальцем. Сначала Мокривский чуть рассеянно опустил взгляд вниз, а затем вновь, улыбнувшись, повторил, смотря на Колю: — Не против опоздать на пару минут? Ну как здесь сопротивляться?

***

— Ты так целуешься, что у меня болят губы! — жалобно прошептал стримеру в ухо Некоглай, когда они сидели за его партой, и недовольно провёл по лицу рукой, показывая Роме еле заметную кровь. Мокривский закатил глаза. Однако поныть тот любит. — Губнушку купи и намажь. Как тогда дальше жить собираешься? — Ну я думал, что ты мне сам их намажешь кое-чем. Мокрица сначала не понял, к чему тот клонит, а затем резко повернул к Нло голову, удивлённо одарив усмехающегося парня взглядом. — Фу! Коля, блять, не шути так больше! — А кто — Лебедев подпёр щеку рукой. — сказал — задумчиво обвёл рекреацию взглядом. — что я — поджал губы, кусая и чуть жмурясь от боли. — шучу? — и, наконец, закончил. Ну да. Когда это Некоглай шутил? С чувством юмора у этого одержимого явно недотягивает. — Слишком ты пошлый. Ну раз так хочешь, то я… Не закончив фразу, Рома фыркнул от смеха, и начал сдавленно смеяться в сжатый кулак, чуть ли не хрюкая. Лебедев пару секунд недовольно смотрел на него, а затем тоже хмыкнул, и уже сам засмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы не мешать другим в помещении. Со стороны Хесуса прозвучал какой-то грохот, и парни одновременно повернули головы в его сторону. Что он там делает? Да, Роме было стыдно. Он не написал ему ни строчки, ни позвонил и даже ни сел привычно рядом, приветливо сжимая чужую ладонь. Но ведь Лёшка должен понять, нет? Его друг в кои то веки завёл новые отношения, в которых он сейчас пиздец как счастлив, и хочет провести рядом с любимым человеком как можно дольше времени… Ревность. Вот чем несло от Губанова. И эта хрень явно была готова сожрать того до основания. Поэтому им лучше сейчас взять передышку, и немного побыть друг от друга на расстоянии. Всё стабилизируется со временем, и они снова смогут дружить, как раньше. Рома и Лёша — лучшие друзья. Как же он ошибался… Прозвенел звонок, а Хес всё продолжал сидеть на месте. Мокривскому правда хотелось подойти и потрепать его по плечам, как раньше, но… не мог. Честно — не мог. Потом. Не сейчас. Хоть бы Лёша не плакал… — Слушай, Ром… — будто сквозь пелену вдруг пробился тихий голос Некоглая в его мыслях. Стример лениво обернулся, взглядом вопрошая: что Коле от него надо? Лебедев смотрел в парту и довольно нервно перебирал пальцы. Видимо, он собирался с силами, чтобы что-то ему сказать. Интересно. Рома напрягся. Ничего хорошего от такого Лебедева он явно не ждал. И точно. — Ну… Я тут подумал… Почему бы нам, с тобой… Ну… Почему бы нам не съездить, скажем так… Э… К моей маме? Она ведь до сих пор ненавидит тебя, и мучается этим. И вот, ты проходишь к ней, вы вместе обговорите о детстве, и она это наконец отпустит… Ну, что скажешь? — бесконечно заплетаясь и сбиваясь, хакер всё же закончил свою сдавленную речь и испуганно заметил, с какими глазами парень на него смотрит. Рома от таких слов, мягко скажем, удивился. Нет, он был в шоке! Он к такому не готов! Да она же его топором зарубит… — Скажи, Коля… — медленно и деликатно начал подбирать слова похолодевший стример, будто с больным разговаривал. — Как — ты — это — представляешь? — произнёс слова медленно, по слогам, и отделяя многочисленными паузами. Николай отвёл глаза и сконфуженно спрятал лицо в руках. Ну какой же он идиот! Конечно Ромик не согласиться на такую хуйню! Наверняка помнит, с какой ненавистью кричала та, когда обвиняла ребёнка во всех грехах вперемешку со злыми слезами. Отвратительно. Нельзя же так… Понятно теперь, почему Мокрица реагировал так. — Блин, Ром, прости. Я опять глупость спиздел. — его голос прозвучал глухо из-за прижатых к лицу ладонях, но стример услышал. — Забудь. Тебе наверняка тяжело было после всего того дерьма… Прости. На самом деле, Рома просто не считал это чем-то важным. Ему было всё равно. Но тут в голову тоже стукнула одна идейка. — Давай так. — Мокривский обвёл взглядом сидевших за партами людей, и склонился к сталкеру ниже, чтобы тот его слышал, и снизил тон. — Мы сначала съездим к тебе, и я поговорю с твоей мамой, а затем мы вместе посетим мою старую квартиру. Ну, как тебе? Часик туда, часик обратно — и вуаля: и твоей маме легче станет, и воспоминания освежим. Ну, как тебе? Некоглай просиял и яростно закивал головой. Ну точно оторвётся скоро. Стример усмехнулся: Коля ребёнок ещё… И как может быть таким жестоким временами? Указательный палец прошёлся по нежной щеке, очерчивая линию. Мягкий… Но тут взломщик нахмурился: — Подожди. А говорить о наших отношениях мы будем? Взгляд Лебедева из весёлого стал испуганным. — Ты чего! Нет, блять, нет! Как раз наоборот надо — просто покажешь, что мне ничего не угрожает. А то она до сих пор звонит и спрашивает, нашёл ли меня тот мальчик-сталкер. Зря ты тогда сказал, что обязательно отыщешь меня. — и Коля горестно вздохнул. Да уж, Мокривский явно наделал тому проблем. Но… — Мне же десять лет было! — что это за бред такой? Бояться маленького ребёнка, что не способен и слова сказать в присутствии взвешенного взрослого? Но Мокрица тогда, как раз таки, и сказал. И очень чётко. Ясное дело, чего эта мымра так разошлась. — Ох, Рома… Ты не представляешь, как мне сложно… Когда приходишь к ней в квартиру, а она… Обходится со мной, как с красивой мебелью, от которой надо отгонять мух, чтобы не дай бог не изгадили своими маленькими, липкими ножками… Ты и представить себе не можешь, как я сам не хочу туда ехать… — у Коли на этих словах голос сорвался — настолько быстро всё говорил. А затем уткнулся лицом в ладони, и буквально вцепился пальцами. Рома не стал его останавливать. Он не знал, почему. Хотелось, чтобы Некоглай сделал себе больно. Рома, отгоняя это странное, сумбурное желание, положил сталкеру руку на запястье, и с силой оттащил. Да, так и знал. Лебедев плакал. Кажется, впервые за столько времени. И было даже его жаль. Да. Мокривский же любит его, наверняка любит! Или, может, ему стыдно за те ранние годы, что он провёл в далёком детстве? — Коль. Перестань плакать, мы всё сделаем правильно. Слышишь? — если придётся потерпеть, Мокрица потерпит. Он обязательно потерпит, чтобы Коле было хорошо. Чтобы не быть перед ним виноватым… Стример снова взглянул на сгорбленную спину друга, и губы, что так долго уже зудели от бесконечных, нервных укусов, порвались, выпуская тонкую ниточку крови. А Лёша? Он простит его? Надо будет вспомнить адресок своей старой квартиры, а то куда они тогда поедут? Не в пустую же. Достать бы сейчас фотик, да запечатлеть бы этот чёртов мир в серой камере. Да чтоб там и остался! Вместе с тем больным человеком, что сидит рядом с ним…

***

      Снег, он чёрный. Всё думают, что эта масса белая, но все попросту заблуждаются. Рома бы доказал это, да смысла нет. Смысл доказывать грязи о том, что она грязь? Вот и нету смысла показывать всем реальную оболочку чего-то. А ведь она есть, эта оболочка. У всех она есть. Гадкая. Мерзкая. Как галька морская и жидкая под голыми ногами. После того, как Мокривский просыпался утром — больше не был тем, кем был до этого. Поэтому сейчас, когда они с Некоглаем сидели в машине уже — даже за руку того не взял. Ему хотелось увидеть Губанова. Может даже и извиниться. Ведь столько боли сделал! Так виноват! А в душе холодно было. — Ром, с тобой всё нормально? — обеспокоенно заглянул тому в лицо Коля, и убрал с чужого лица мешающую чёлку. Очень хотелось отодвинуться, но Рома лишь улыбнулся ему и сдержанно кивнул. — Просто спать хочется. На выходных всегда так. — в доказательства Мокрица прикрыл голубые глаза и выжидательно глянул сквозь ресницы на Лебедева. Ему честно хотелось заснуть сейчас, и вновь почувствовать то трепетное тепло, что окутывало всего лишь несколько дней назад. Но спать как-то не хотелось, поэтому пришлось лишь смириться и ехать молча, сидя на холодной спинке старого автобуса, да наблюдать за припоганой, нелюбимой погодой. Роме действительно такая была не по вкусу: вся мрачная, холодная — она действительно раздражала. Как постоянно ёрзающий туда сюда Некоглай. — Будешь так постоянно вертется — выебу прямо в автобусе, не церемонясь. Да, и я не шучу. Ты не знаешь меня. Поэтому, пожалуйста, не ёрзай. И тон такой холодный, и лицо, что он откинул вверх, лёжа на спинке сидения — всё было сейчас настолько твёрдым и неприятным, что хакер сразу же замер. Стало страшно. Хотелось поскорее усыпить Рому, чтобы тот снова вернулся в прежнее состояние тёплого и солнечного Мокрицы. Это просто сон — вот так хотелось. Доехали быстро, хоть стример и ожидал долгой трясучки и привычной тошноты. Похоже, матерь Коли жила неподалёку. Придерживая сталкера за руку, Рома двинулся из автобуса прямиком на (чёрный) белый снег, что сразу же хрустнул у того под ногами, и выдохнул. Стало легче. Сжимая руку Коли, Мокривский ободряюще улыбнулся ему, отчего у Некоглая от души отлегло. Немного, правда, ну да и что? Главное, чтобы всё хорошо было. — Пойдём? — притворно-весело задал вопрос Лебедев, и кивком головы указал в сторону. Стример небрежно вырвал его руку, и двинулся вперёд, на ходу поясняя: — Так надо. Мы же договорились, что не будем друг друга вести, словно парочка. Сказав это, Рома двинулся вперёд один. А Коля… У Коли внутри всё сжалось. Он почувствовал… Почувствовал злость. К Роме. Он почувствовал злость к Роме! Ужасно, это просто… Это… Да что с Мокрицей не так? Почему поступает так? Недавно же был совершенно другим! Тем, другим Ромой Мокривским, коего сталкер добивался целыми неделями, пробивал все компьютеры и хранилища в поиске данных о парне, хранил и копил, изучал всё это! Только из-за него… Больно так… Плохо. А его злость — она как открытая долгое время конфорка. Стоит зажечь спичку — и всё сразу же вспыхнет, разрушая мир изнутри! Но Рома… Нельзя делать плохо Роме! Он же только-только начинает ему доверять! Лебедев сжал руку в кулак, и надавил на мягкую сторону ладони жёсткими ногтями. Совсем не больно — а жаль. Может, глаз проколоть? Нет, его же ждёт Мокривский, его ждёт мама. Некоглай пока не может провести свою любимую психотерапию. Оттянуть волосы. Дёрнуть вверх. Пройтись несколькими шлепками по бледным щекам. И бить себя… Бить больно, кулаками, да так, чтоб синяки оставались. Что же ты сделал с ним, Рома, всего одним холодным, безразличным взглядом, да пустым взмахом руки? Хотелось просто уснуть. И, идя следом за своим таким любимым, недосягаемым человеком, Николай не мог думать ни о чём другом, как столкнуть Мокрицу в холодный, проточный лёд, что лежал на поверхности озера, а затем, хватая за потемневшие корни волосы, тыкать лицом прямо в эту мерзкую, безликую и мерзлявую массу, что частенько манила Некоглая своей ледяной, раздробленной гладью и прозрачным, глубоким дном, где он бы с удовольствием оставил своё мёртвое, ломкое тело, и протёк в воде багровой кровью, наполняя и обволакивая собой узкие метры небольшого, мутного пространства. Коле хотелось убить и быть убитым. Коле хотелось любить. Чужие, подрагивающие плечи идящего впереди Мокривского очень тянули к себе, тихо шепча: тронь уже! Потрогай их! Оберни его к себе! Пусть посмотрит, наконец! Но Лебедев, не обращая ни малейшего внимания на противоречивые голоса в голове, двинулся следом. Стример шёл немного в бок, и Коля быстро зашагал вперёд, подталкивая того в другую сторону. Мокривский обернулся, а а затем одарил Нло улыбкой, такой печальной, и до ужаса лёгкой… Лёгкой, чтобы понять наконец всё. Некоглай не хотел понимать. Он хотел, чтобы они просто любили друг друга. Поэтому, судорожно хлопая ресницами и мило шмыгая носом, резко прижался к чужому телу своим, и приоткрыл рот, касаясь таких же мягких, как и у него, губ. Пусть Мокривский снова поймёт, что они нужны друг другу… Ну пожалуйста! Не вынуждай его, Рома, дай утонуть себе в болоте черноты, в болоте грязи, презрения и обид, таившихся глубоко внутри Николая Лебедева. Дай ему завладеть тобой… Дай своему свету окраситься, наконец, в красный, дай полететь так высоко, как только сможешь… Не обижайся на него. Не злись на него. Просто растворись в нём, в своём милом сталкере-хакере. Окунись полностью. И никакого больше Хесуса, и чувства вины перед другими. Он никого не сталкерил — он был любопытным, маленьким ребёнком. Он не разбивал голову Гаечке — он избавлялся от своих проблем. Он не бросал Хесуса — он просто решил немного отдалиться. — Перестань уже винить себя, Рома. Перестань это чувствовать. И Рома понял. И сам поцелуй углубил. И любовь хлипкую почувствовал, любовь, загоняющая органы его. Отпустил. Наконец-то отпустил! Ведь Николай отлично может запудривать мозги. Будь это слова, взгляд или шантаж для очередного, ненужного долбоёба. Рома, наконец, отпустил. Или же он думал, что отпустил? Они шли вперёд все дальше и дальше, и холодный, мирской снег пробивался им под куртки, ниспадая на головы. Но парням было всё равно — они просто хотели войти, наконец, в квартиру, и решить очередную, вставшую горой проблему в виде Колиной матери. Пора развеять сомнения, не правда ли? Пора в очередной раз всем напиздеть.