Halker

      Было ли проблемой это — точно не ясно, но Роме казалось, что им всем будет легче спать, если обиды прошлого наконец-то отсупят. Надо это отпустить. Мама встретила их немного странно. Сразу впустила в квартиру, и ушла куда-то в зал. Её вид был рассеянным, а волосы лохматые и растрепанные. Наверное только проснулась. Некоглай не говорил, какого гостя к себе приведёт, да и смысла не было. Услышит, что Рома — точно не впустит. И не выпустит. Что сейчас чувствовал Мокривский, сталкер не знал, но зато ему были очень и очень понятны именно свои ощущения. Мерзко. Не хочется здесь быть. В перестроенной её мужиком их милой квартирке, в месте, где умер папа… Если бы те остались на прежнем месте жительства, рядом с семьёй Ромы и самим Ромой — что-нибудь бы изменилось? Был бы ли Коля сейчас таким ужасным, коим сейчас является? Может, стало бы лучше. Или хуже. Некоглай и Мокривский молча сидели рядом, на неудобном диванчике, и выжидательно наблюдали за действиями мамы. Женщина тоже не произнесла ни слова за всё их пребывание здесь. Она лишь устало помешивала в кружке чай, и муторно глядела в стол. Когда же матерь, наконец, удосужилась поднять на них взгляд, то сразу же вперилась тёмными глазами за толстыми линзами очков в несчастного Мокрицу. Захотелось влезть в любимую ракушку и не вылезать оттуда, пока эта пугающая женщина не исчезнет. — Ты всё-таки привёл этого сталкера. — вдруг резко и в лоб прям хрипучим, насмешливым голосом. Мама Николай была слишком на самого Колю похожа… Такая же жуткая. Мокривский вздрогнул и аккуратно покосился на Лебедева, но тот и ухом не повёл. Более того — хакер улыбнулся. Сдержанно так, будто перед ним не мать родная, а свинья, которой срочно нужна чья-нибудь поддержка. У Некоглая всегда с ней такие отношения были? Многое проясняет… Но это дело — не его. Хотелось сжать чужую руку, да покрепче, чтобы приятное тепло с любовью ощутить. Хотелось раствориться… — Да, привёл. Ты же знала, что когда-нибудь это случится, не правда ли? Хочу, чтоб ты знала: мы теперь вместе. Стример кивнул. А затем ошарашенно повернулся к Нло всем корпусом, и непонимающе схватил того за плечо. Что? Что тот несёт?! У них разве была не другая цель? Совсем другое, другое планировали Рома и Коля! Притворяться перед мамой, что не встречаются они, да и вообще чужие люди, никто здесь друг друга не сталкерит. Не так ли? А может… Лебедев специально загнал его сюда? Сказал, что обиды отпустить все хочет. Сказал, что тогда хорошо всё будет. Но что хорошего? Мокрица вперёд посмотрел, в лицо её, такое уставшее и обрамлённое тёмными, лохматыми волосами. Казалось, оно не выражало ничего. Лишь беспросветная пустота, украшенная гадким сочувствием к самой себе. Матери Коли было всё равно, кто сталкерил её ребёнка. Ей было не всё равно на себя. Не хотелось проблем и злобных шепотков, что разносились бы в округе:

Жертва.

Бедный мальчик.

Куда мать смотрит?

Явно психологическая травма останется.

Его насиловали? Что с ним делает собственная мать?

Мать равнодушная и безликая. Желанная для другого мужчины женщина.

Психологический маньяк.

У Некоглая уже совсем улыбка губы растянула, такая широкая, и наверняка дискомфорт приносящая. Но парень терпел. Терпел и растягивал её ещё шире. А затем злобно склонился к монотонному, скучному лицу, обсифачившему дерьмом этим грязным из сомнений и стыда, и выдохнул в него слова ядовитые, резкостью измазанные: — И нахуй ты не поменяла ничего. Видишь теперь? Можешь сколь угодно бежать от своего нутра аляпового, в чужие объятия и в словечки его тёплые, но знай — от себя не убежишь. Ты будешь вечно в этой квартирке куковать, как мышь опылевшая, скитаясь до скончания жизни. Поняла, сука?! — последние слова Коля в лицо выпалил, маму за подбородок сжимая, и злобно зубами скрипнул, чуть ли слюной не капая на мрачно-мёртвые скулы. Женщина не двигалась — казалось, будто бы ей было всё равно. А вот Мокривскому стало страшно. Он резко с дивана подскочил и алармистски схватил обезумевшего Николая за плечи, с силой оттаскивая от матери. На удивление, Лебедев подчинился, но в следующий момент Рома понял, почему. Хакер посмотрел на него. Посмотрел так жутко, зло, и ненавистно, что тошно становилось, и ненависть эта — она в чёрных глазах плескалась, как соль солёная, и жгла всё узкое пространство комнаты этой. Мокрица вбок, на стенку посмотрел. Там была прибита полка, а на ней… Анаболики разных прогрессий и категорий, упаковки химические, разноцветные. Да наркотики это были. Баночки. Много баночек. И явно не для одной матери. — Прекрати, Коля. Пожалуйста, не делай того, о чём жалеть будешь. — помнится, тоже самое когда-то он говорил и Лёше. Не помогло же, нет. Вот и Николаю не поможет. Не действуют на озабоченных слова такие. А на Рому бы подействовали? — Нахуй пошёл. Не трогай… — скинул руку со своего запястья и зубы показал — будто глотку перегрызёт сейчас: и Мокривскому, и матери своей. Коля ненавидел их сейчас. Он ненавидел всех. — Он в синяках весь ходит, не заметно разве? Отца нету давно уже, так кто это делает? Неужели тот мальчишка, любитель пофоткать? — Ну не мать же. Лебедеву себе в волосы вцепиться хочется и не отпускать, хочется рвать их на себе и плакать безвозмездно много, чтобы вода вся эта вытекла, да стекла, чтобы не видеть за литрами слизи из оного чего-то этого. Плохо. Снова — просто плохо. И полость рта жжёт, и внутренности горчит, и не понимает он уже, где находится. А рядом Ромка напротив, и маменька сбоку, и избить кого-то хочется, да так, чтобы больно было. Больно чтобы Коле было. Когда Мокрица действия его прерывает, в голову лишь одно спрашивается: да как тот смеет? Не может, права не имеет трогать его, мешать, гадости делать, не должен он оспаривать мнение, действия его, не может, сука, не может просто! Мокривский мразь, он жить не должен! Никто не должен! Рука сама тянется к канцелярскому ножу, что уже нащупывается сквозь ткань узких джинс, и буквально касается пальцами пластиковой ручки, как… «На месте Ромы Мокривского я бы никогда не сделал такого, не слил бы то, что не касается меня. И больно никому бы не сделал.» Не должен жить здесь Коля. Ведь только он здесь такой больной. А любовь, что пропитала его — нашла способ и отравить. — Рома? — бледное лицо из злобного и жестокого, из мстительного такого вдруг превратилось в растерянное, превратилось в смущенное и напуганное, в любимое такое… Хакер превратился в Колю. И ясно стало, кто здесь настоящая, полноценная личность, и отличия ещё заметнее стали, а взломщик понял: Всё здесь не просто. Всё слишком не просто. На лице женщины мина ледяная вдруг в горькую превратилось, и та закрыла руками его, начиная плакать, да всхлипывать. Некоглай… Он лишь цинично мимо ушей пропустил это и стал шире на Мокривского смотреть, моргнул карими глазами пару раз, и дёрнулся. Затем дёрнулся ещё раз, ещё и ещё, нервно руками толстовку сжал, а после лихорадочно бросился бежать. В ногах заплетался, не падая чуть, но продолжал отдаляться от них. Вон, прочь из дома этого, дома прогнившего насквозь грязной, липкой жижей, и провонявшей каждым уголком, дециметром этого до гнидства, до ненавизма жалкого помещения. Оттуда, где всегда улыбался папа. Оттуда, где когда-то научился ходить. Оттуда, где лампочки всегда были на квоту ярче, чем в изоляторе его обычного времяпровождения и пожирающего проживания.

Места, куда плавили часто непослушных, жестоких детей.

Детей, что птичкам головы отрывали и брали толстый нож, дабы ночью пробраться к матери и воткнуть его ей в тёплую печень, сквозь её кожу жирную. Дальше от смерти. Дальше от Ромы. Дальше от мамы… Дальше от всех. Рома обеспокоенно посмотрел своему парню вслед, а затем повернул голову к его матери. Та всё ещё всхлипывала. Что случилось на самом деле в далёком, смутном детстве Коли? Что не заметил маленький мальчик с камерой в вечно улыбающемся друге, и что делали с ним иногда в те промежутки, когда Мокрица никак не мог выследить это хрупкое тело, дабы ещё разок на камеру улыбку запечатлить? Куда он пропадал? — Вы ужасная мать. Единственное, что мог сказать. И когда произнёс уже это, собирался уйти поскорей, чтобы Колю найти да успокоить, как вдруг услышал… Голосок сначала хриплый был, нерешительный, а затем твёрже стал, всё чётко и чётко пробиваясь через густой пузырь из надрывных, истерических слёз чужой, юродивой матери. — Я… Я лишь боялась его, и всего-то. Ты… Если объясню, ты должен понять, должен, ты… — Хватит. Довольно! — стример махнул рукой и грубовато осадил женщину, этим самым давая понять, что не желает дальше её жалкие оправдания слушать. Та поняла всё. Поняла, но отчего-то продолжала лепетать невнятное тихо, и хрипло прерывалась через каждую букву, бормоча какие-то нелепые предложения, да мизерабельные и затравленные просьбы пожалеть её пришибленную бренную душу. Роме это было не нужно. Да ему плевать абсолютно, что у неё за причина была, почему действовала так, говорила, делала. Не должен был понять, не должен сейчас вслушиваться в это, выслушивать её, потакать и душу успокаивать.

Рома тоже ненавидел её.

Эта женщина была хуже. Была черней, замаренней самого Некоглая, она будто являлась горой этой самой горечи и грязи, что оторвала от себя кусочек, насильно отдавая его сыну. Она впихнула эту слизость мальчишке в глотку, забила липким комом в несчастное, хлипкое тельце, и заколола зарождающие где-то внутри эти светлые фибры маленькой души. Сдох Коля. Умер он. Рома должен отдать всё светлое, что в нём есть. Потому Рома идёт за ним следом. Он будет его маяком в темноте. Он потерпит.

Даже если затем, чтобы просто не быть виноватым…