Halker

      Рома нашёл Некоглая сидящим на холодной скамье, возле маминой квартиры, дрожащего и беспомощного. И такого мрачного, что хотелось сдохнуть. Убить себя потому, что не помог. Не защитил, не вытащил — как тогда, так и сейчас. Мокривский знал, что не должен винить себя, и Коле совсем не должен ничего — но всё равно не мог остановиться, не мог принять то, что виноват здесь не он. Парень молча присел рядом, и опустил голову вниз, смотря на грязный снег под ногами. Что говорить? Нужно ли что-то говорить? Может, просто промолчать? Нет, так просто проблемы не решаются. Для разрешения конфликтов и недомолвок нужно говорить. Разговаривать, вести диалоги, делиться своими проблемами, мыслями, размышлениями. Именно это помогает облегчить душу и не превращать ситуацию в неоспоримые последствия, приводящие к разрухе. Поэтому им нужно сказать хоть что-то. — Коль? — Ром? Произнесли одновременно, и тут же замолчали. Мокривский кивнул на Некоглая, там самым предлагая продолжать. Тому явно есть, что сказать. Лебедев вздохнул. Хакер не знал, стоит ли рассказывать о том, что крутилось у него на языке ещё с утра, но всё-таки решился открыться. Это же Рома — Рома поймёт, Рома поддержит. Поэтому, тряхнув намокшими от снега волосами, Лебедев судорожно начал рассказывать то, что его ежедневно так постоянно измывало, да мучило. Мокрица принялся внимательно слушать. И последующие слова его поразили настолько, что на несколько минут тот даже выпал из реальности. Да, эта чернота в Коле действительно была не случайно. — Я говорил уже тебе о том, что моя мать постоянно тащила в дом каких-то мужиков? Нет? Ну тогда знай — эта мразь практически чуть ли не каждую неделю, по одному, а иногда и двум, разу тащила кого-то в постель. — он на секунду замолчал, перебирая пальцами. — И… я за стенкой спал. Я слышал… всё. Абсолютно. Её стоны сквозь стены были различимы очень хорошо. Затыкал уши, блять, бил себя по голове и плечам, кулаками прям. Меня триггерило. Я кусал руки, пальцы, чтобы больно было, чтобы на боль эту отвлечься, стучал в стенку… — Коля со всей одури долбанул по месту между ним и Мокривским, отчего Рома вздрогнул, немного отодвигаясь — на всякий случай. Сталкер на это лишь грустно усмехнулся. — Не бойся, я хотел сделать больно себе, ни тебе. Это не помогало. — продолжил говорить Николай. — Ничего не помогало. Ей нравилось издеваться надо мной. Она ненавидит меня, понимаешь, Рома?! — он развернулся к стримеру и неожиданно начал яростно трясти Рому за плечи, больно сжимая кожу. Но лицо не злым было, нет — просто отчаявшееся лицо маленького мальчика, что так жестоко проживал те ужасные минуты детства. — И я… Знаешь, что я сделал, а, Ром? Ты знаешь? Ты уехал тогда, помнишь? Навсегда уехал… Если бы не это, я бы не поступил так. — он прижался холодным лбом к чужому, и приткнулся к парню посильнее, чтоб плотно, да тепло было. Чуть легче стало. — Нож. Я не мог больше терпеть. Он в столе был, внизу, в раздвижном шкафчике. Мне говорили, что ножик вреден. — усмешка. — Плевать. Я не собирался резать себя, не-ет. — Коля отрицающе потряс головой. — Этот мальчик совсем не идиот. — Лебедев с горделивой улыбкой ткнул себя в грудь, глядя на возлюбленного. — Я знал, что делаю. Я давно продумал. Сначала хотел очередного мужика её заколоть, но потом понял, что дело то не в них. — сталкер приблизился к замёрзшому от холодной температуры уху Ромы, и резковато снизил тон, обдавая его горячим дыханием вперемешку с лихорадочными, тяжёлыми вздохами. — Дело было в ней. Это она всё делала. Она находила их в своём излюбленном кафе, где и выявляла очередную одинокую жертву, а затем тянула её в нашу промозглую квартирку. А меня, — снова указательным пальцем на себя. — она запирала, в комнате, которая как раз за стенкой. Не мог понять, почему нельзя было пойти погулять или подальше, например — в зале лечь. Вернее, тогда не мог. Сейчас же… триггерит. Меня так жёстко триггерит, Ром. — парень уткнулся носом в ладони, не замечая шокированного от этих слов, и напуганного до смерти взгляда Мокрицы. — Каждый раз, когда приезжаю к ней… А та квартира, куда мы собрались — я даже взглянуть на неё не смогу. В твою зайти — мой максимум. — судорожный всхлип. — Нож… Я ещё не сказал про него… У него ручка такая ещё тяжёлая была, мне казалось, будто я не смогу его поднять. Но я смог. Смог и с собой притащил. Спрятал под подушками. В тот день меня задержали в школе, и пришлось топать пешком, без такси. А дальше…– Мокривского тошнить начало вдруг. Его мать ужасна. Коля — нет. И как он мог их сравнивать? — Пробравшись к ней в комнату, я заметил, что они спят. Это был мой шанс. Я спрашивал у одноклассницы, что будет, если воткнуть в человека нож. Маша сказала, что прольётся кровь. Будет море крови — и этому человеку будет больно. А затем она показала на вот это место. — Некоглай больно ткнул себя в право, в полость живота. — Вот сюда. Машка пояснила, что там, нахуй, печень находится, и что просто прекрасно будет вбить в это место клин. — Мокривский осторожно пригладил чужие непослушные вихры, в попытке успокоить человека и дать понять, что внимательно слушает и всегда готов помочь, вслед за этим легонько приобнимая того. Коля это знал, и не сомневался в чужом содействии стримера с психологическими проблемами, истерикой и припадками Лебедева. К горлу катила еле ощутимая блевота, разясь извергнуться прямо сейчас же, смачивая пересохшую глотку мерзкой жидкостью и слюной. — Эта девочка… хах. Эта девочка смогла, ведь ты знаешь, а, Ром? — Лебедев перестал созерцать свои ладони, и дёргающим взглядом вдруг одарил любимое лицо, принадлежащее его взломщику. Красивый. И глаза… Такие же ледяные, такие же злые: они прямо как у Маши. — Она заколола вилкой свою сестру, проталкивая прибор точно в лицо, повернула им пару раз, режа и колотясь в скулы и глаза, и оттуда вылетел красный, кровавый фонтан, о коем она так долго желала. Молодец… Я узнал об этом после изолятора. — от последнего слова Мокривский непонимающе приподнял одну бровь, как бы этим вопрошая — о чём это ты, милый? Николай понял сразу. Понял, и ещё более дрожащим голосом продолжил. — Меня… Меня поместили туда после этого. Снова. Они и до этого так делали, помнишь, когда я пропадал почему-то? Но в тот раз ужасно надолго! Это буквально убило моё я… — тонкие пальцы сжали холодную руку Мокрицы, лихорадочно-больно сжимая. Тот стиснул зубы, но промолчал. — Резка была заманчивой. Всё было заманчиво. Он очень тяжело тащился, но тогда мне было всё равно. Её мужик вышел, вроде бы поссать в туалет, что очень облегчило мою цель. То чувство, оно было… Охуенным. Я резко ввёл его до основания, и нож воткнулся прям до середины. Да, Маша верно подметила — было много крови. — на посиневших, дрожащих губах мелькнула жуткая ухмылка, которую Коля тут же подавил. Не хотелось пугать Рому. Хотя тот и уже практически окоченел от страха. — Я вертел его, я крутил его, вгоняя всё больше и больше, всё больнее, я наслаждался этим моментом… Но, к сожалению, мама не сдохла. Более того, этот случай выгодно повлиял на её гнилейшую жизнь. Мужика себе постоянного нашла, изменилась. Но я то знаю, что она такое. Что она ненормальна. Я должен был надавить тогда сильнее… Чтобы избавить мир от этой горы грязной посуды и серого, мертвенно-сирого дерьма. — хакер судорожно прикоснулся бледными, омерзлевшими губами тёплой щёки своего лучика света, солнца во всей этой потаённой тьме, что пожирала жизни и губила маленькие надежды осиротевших, не знающих как дальше жить детей. Детей потерянных, запертых в гнусавых помещениях холодных изоляторов. Ребят, что остались там навсегда. Коля улыбнулся облегчённо, улыбнулся с лёгкостью, отпустив что-то такое, что било его долгое время. Кто-то, всё-таки, смог выбраться. Некоглай замолчал. Он просто устал говорить, устал душевно, и морально. Язык не желал больше и слова произнести, просто покоился между сжатой челюстью рта, слабо иногда цокая в попытке хоть что-то произнести. Рома и не заставлял. Тихо положил крашенную макушку себе на плечо, и склонил голову к Коле. А вот сейчас лучше и помолчать — лишь смотреть на падающий хлопьями снег, и в унисон дышать. Колю сломали когда-то, Колю разбили. Колю никогда не любили. Рому тоже. Но о своих проблемах Мокривский решил не рассказывать. Не сейчас. Не время и не место. Смысла нету даже, когда кому-то плохо, о себе говорить. На себя внимание перетягивать. Сегодня день Коли, и он мешать не будет. — Коль, поехали? — Куда это? — усталым, сиплым и осыревшим голосом спросил Некоглай. Ему было всё равно, куда Мокрица предлагает ехать — сейчас хотелось просто лечь и умереть. Или заснуть. Было плохо. Воспоминания из прошлого покорябили хрупкую, детскую душу внутри Лебедева, но ещё сложнее было из-за того, что рядом был Рома. Как будто он перед ним так виноват, так гадок… Хотелось всё исправить. Всё своё жалкое прошлое изменить. И тяжесть вытрясти… — В мою старую квартиру. Я помню, что там ещё остались фотки. Тепло прижимая парня к себе, Мокрица уткнулся носом в его волосы, что сохраняли море снежинок, и стал думать.       Как же всё исправить? Теперь же, расположившись на мягком сидении уже такси, с мрачным лицом сидел пустой Коля, как каким когда-то был и стример. Губы плотно сжаты в тонкую, сдержанную полоску, а голова опущена вниз, отчего влажные, удлинённые локоны снизползали на лицо, прикрывая его. Рома не знал, плакал ли Нло, и не видел, как тот двигается вообще-то, но справедливо решил, что оного лучше пока не трогать никак. Лебедеву нужно побыть одному. Подумать над тараканами в голове, трясясь в серой машине, что бесконечно натыкалась на какие-то выпуклости да кочки, и посидеть в этой спокойной, бесконечно нужной тишине. Мокривский позволит ему. Заслужил. Заслужил больше, чем стример. Рома чистый? Ха! Чистый здесь Некоглай. Не Рома. Рома ведь хуже. Поэтому Мокрица просто отвернулся к окну, и начал смотреть за летевшими пейзажами. А стоило им вообще туда ехать? Не станет ли ещё хуже? Не проверишь — не узнаешь. Коля сам отмер. Он убрал, наконец, ладони, и явил на свет абсолютно безмятежное лицо, на коем даже и намёка на слёзы не было. Странно… Парень улыбался. Улыбался так, будто ничего и не было. Отлично скрывает свои проблемы. Некоглай придвинулся ближе, сокращая какое-то там расстояние, что было между ними двумя, и положил подбородок Роме на плечо. Было спокойно. Стример взял хакера за руку, сплетая их пальцы, и прикрыл глаза. Не хотелось больше думать, или винить себя. Самый хороший. Самый лучший в этой мире. Вот каким был человек рядом с ним. Ну и зачем это рушить тогда, если им так хорошо вдвоём? Хоть иногда и больно, да. Возможно даже трудно. Так много в мире умных слов, что не подходит ни одно. Пока они живы — есть ли смысл мучиться? Его просто нет.

***

      Рома открыл немного ржавым ключом затхлую дверь — не без труда, конечно, — и аккуратно ступил на порог старой квартиры, что совсем уже обветхлела и стала пыльной. Рядом сонно тащился Лебедев, что успел и плечо ему отлежать, и руку отдавить. Всё-таки, Коля не лёгкая девушка — надо учитывать это. Ладно, подумаем об этом позже. Мокрица огляделся вокруг, и подметил пару раз знакомые детали, что помнил в детстве наизусть, пока жил здесь. Вот большое зеркало в углу. До сих устрашает своим размером и мрачностью. Брр. Вон там вот телевизор был, а здесь его любимые ролики. Но главной сейчас целью являлась комната на том конце площади. Комната, где мальчик переживал все свои радостные и безрадостные моменты, куда он сбегал от общества, чтобы ещё раз залезть в свой любимый, потёртый портфель, и достать из подкладки стопку фотографий, что сделал недавно. Солнце, цветы, звёзды. Коля… Коля был самым лучшим, что в его детстве происходило. Мокривский чувственно сжал чужую руку, чтобы Некоглай уж точно держался рядом, и чтоб не забрёл куда-то ещё, а затем потянул своего парня вглубь комнаты. Тот немного посопротивлялся, но быстро сдался. — Ну ты мне руку, блять, оторвёшь. Рома! Тот проигнорировал данную реплику, продолжая оглядываться на потёртые предметы мебели. Да уж, тут бы поменять всё, да переклеить. Грязно, и штукатурка сыплется. — Коль, прикрой голову. Будешь ныть потом что, типа, я не предупредил. Сталкер испуганно поднял взгляд вверх, затем раздражённо встряхнулся, но ничего не ответил. Не так уж сильно он беспокоится о своей причёске, чтобы его опекать. Разве что чуть-чуть. Лебедев привёл растрепавшиеся пряди в порядок, подмечая, что какая-то хуйня действительно застряла в волосах. Вот же древняя халупа, блять. — Спасибо, но здесь это бесполезно. Слушай, а ты меня в неё приглашал когда-нибудь? — А? Нет, вроде. А что? — кинул Мокрица через плечо, и наконец дошёл до спальни. Всё так, как было раньше. Стены такие же синие, как когда то в детстве, окно полу-разбитое — практиковал рогатку. Всё такое же было, всё старое. Родное такое. Рома улыбнулся своим мыслям, и выпустил наконец Колю из плена сцепленных рук, предоставляя ему возможность оглядеться. Хакер ухмыльнулся, бегая чёрными глазами по комнате. Так вот где его сталкер-в-прошлом обитал. Красиво, уютно. Прямо в стиле Мокривского. Парень присел на край компьютерного стола, что до сих пор оставался чахнуть здесь, затем склонил голову в бок, заставляя волосы скрыть лицо, и кинул взгляд на взломщика. Тот, кажется, что-то искал, что было видно по его слегка озабоченному взгляду. — Ром? Ищешь что-то? Тебе помочь? — вопросительно протянул Некоглай. — М? — тот отчего-то ответил лишь через секунду, отмирая от мыслей, и озадаченно оглянулся на Лебедева. — Фотки ищу. Портфель не видишь? — Тут есть выдвижной шкафчик, посмотри, может, они там? — хакер отодвинулся в сторону, чтобы не мешать Мокривскому. Рома подошёл к столу, и действительно увидел торчащую ручку. Он дёрнул её на себя, отодвигая шкафчик, и заглянул внутрь. Под горой тетрадей что-то было, какая-то перетянутая резинкой стопка, которая находилась под этим ворохом и слегка выглядывала их под них. Мокрица аккуратно выдвинул шкаф дальше, и оттолкнул тетради в сторону, приподнимая и разбрасывая. Тонкие пальцы осторожно обхватили стопочку за край, и вытянули на свет, дабы окончательно убедиться в правильности своей находки. Это действительно были те самые фотографии, что так упорно высматривал Рома, они наконец нашлись и цепко находились в руках стримера. Теперь он их точно не отпустит, и при себе держать будет. — Что, нашёл? Это они, да? — Николай подошёл к нему, и заглянул через плечо, наблюдая за тем, как парень перебирают её руками. — Будем смотреть? Мокривский промолчал, задумчиво глядя на детскую коллекцию сделанных им фото, и всё-таки решил ответить: — Знаешь, я не хочу делать этого здесь. Может быть потом, как думаешь? Коля мягко приобнял его, даря тепло и дрожь через одежду, и тихо произнёс: — Ром, делай, как считаешь нужным. Если захочешь показать кому-нибудь — покажи. Если появится желание оставить их при себе — оставляй. Невозможно потакать всем своим прихотям, мыслям или другим людям. — пафосно. — Ну ты сказанул, конечно. — фыркнул Мокрица и пихнул его локтем, легонько ударяя. — Блять, Мокривский, вечно момент портишь. — недовольно прошепел Некоглай. У Ромы никогда не получается быть серьёзным, если честно. Давно заметил. — А какого момента ты сейчас хочешь? — внезапно голос Мокрицы стал сиплым, звуча от этого глуше. По правде говоря, его отчего возбуждало такая нежность и эти тёплые объятия, что были совсем непривычны. Их отношения были обыденно-безумными, и вечно настолько сильно напрягали, что сейчас стало как-то… Странно, не находите? Здесь, в этой старой комнатенке маленького Ромки Мокривского, они будто бы стали совсем другими… И по другому всё стало… Легче, как будто бы. Будто бы стали другими людьми. Будто бы не свихнулись ещё. Будто бы они стали сами собой. Мокривский развернулся, и просто поцеловал его. Просто так, без разговоров. Пока ещё может, и пока ещё можно. Пока эта звенящая пустота с чернотой снова не начала бить его полностью. Пока Коля не открыл глаза. Их взгляды пересеклись, и стример понял, что эта убаюкивающая душу пауза… Закончилась. Что они вновь в этой поганой грязюке, и что снова всё надо ставить на пуск. Но лучше бы им дали перезапуск, блять, лучше бы они начали всё это делать заново! Лучше бы они не встречались… Коля наклонился, прижался к чужой шее носом, и прошептал что-то. Рома не услышал ничего за толщиной собственных мыслей. Парень знал, что Некоглай тоже это почувствовал, тоже ощутил этот прилив странного тепла и спокойствия, и ему тоже теперь плохо. Невыносимо. У Мокрицы гнильё какое-то в мысли заползо, какая-то отвратительная мысль в перемешку с червями. Содрогнулся. Если он думает уже о таком, то что же с ними дальше… будет? — Коля? — М? — Лебедев расслаблено поднял на него чуть мутноватый взгляд, что делал его слегка раскосым, и вопрошающе посмотрел на Мокривского, всё ещё не прекращая обнимать его за плечо. Тот дёрнулся снова. Может, и просить не стоит? Но Рома же ебанутый, почему не стоит? — Можешь меня… подушить? У хакера после этой просьбы глаза сразу приобрели нормальный оттенок, и вот уже он слегка отталкивается от стримера, смотря на него с ужасным недопониманием происходящего. Что тот несёт? Зачем? Прошлого раза не хватило? Да Коля вообще пьяный был! — Пожалуйста… — Нет! — Николай выставил руки перед собой, и приготовился отбиваться в случае чего, но Мокрица пропустил мимо ушей, или же попросту проигнорировал, по своему подступая ближе. Эта идея тусклейшей лампочкой загорелась у него в голове, засветилась в гуще и промёрзлости тьмы. Нужно было вновь почувствовать это, ощутить на себе морозящий душу воздух, вперемешку со жгучим желанием почувствовать на шее смыкающиеся руки. Душить… Надо его задушить. Потому что нельзя чувствовать себя нормальным.

Рома — виновен.

Бездумие — его наказание.

Безумие — его жизнь.

Боль. Сейчас ему нужна только боль. И сделать это должен только самый больной человек. Человек, которого убил он. Рома убил Колю Лебедева — так пусть тот убьёт и его. — Ты не можешь отказаться. Не можешь. — голос стримера стал холодным, стал твёрдым. Мёртвым. Это не просьба, это — приказ. Пусть сталкер выполняет. Но Некоглаю на это было всё равно, поэтому он продолжал ошарашено качать головой из стороны в сторону. Отодвигаться всё дальше и дальше, дрожать всем своим телом. Было боязно даже взор поднимать на странно-ведущего себя Мокривского, что вдруг стал каким-то бешеным и фигню у него просит! Да Коля никогда! Коля ни за что не сделает ему больно! Да? — Нет! Я не могу! Перестань умолять меня делать какую-то херню, которой я не желаю! Ебанутый пидор! — он начал отмахиваться от подходящего ближе собеседника, что был уже раздражён немножко, и опустил голову в сторону, чтобы в случае чего не видеть, как руки делают тому больно. А пока только лишь легонько шлёпал того по локтям. Убежать надо. Сбежать. Уйти скорее от Романа Мокривского, что сейчас так по-зверски издевается над ним, ну и подождать потом, пока его стример не придёт в себя. Но Рома не хотел, он должен был. Поэтому резко притянул сталкера за хлипкую талию, держа цепко, чтобы не убежал никуда, и направил яростный взгляд на чужую шею. — Хочешь, чтобы я это сделал? Нло недоумённо поднял лицо и заметил, куда же смотрит Мокрица. И ему это не понравилось. — Почему мы хоть немного не можем побыть нормальными?! Рома? Не надо ни тебе этого делать, ни мне. Тот раз был ошибкой, ясно? И их отношения тоже были ошибкой. Да он же. Коля встречается с ненормальным человеком. Рома не чистый. Рома не добрый. Рома не светлый.

Он просто больной.

И от мыслей этих на языке его стало гадко. Взгляд изменился, и Лебедев смотрел на стримера уже совсем другими глазами. Да, Мокривский это заметил — уловил в них что-то нормальное, без былого помешательства. Это как-то странно… Некоглай же качнулся в сторону, пытаясь отойти на значительное расстояние, но Рома всё ещё крепко держал. Неужели он похоронил всё светлое в чужой душе, и нету больше того стимула жить, кое было у него? Нету того, что так цепляло… Мокривский не сделал его хорошим. Это Николай сделал его плохим. У того на лице появилось лёгкое выражение испуга. Что с Колей не так? Да что изменилось, что произошло? Неужели Роман сделал что-то неправильное? Почему больше нету того жадного взгляда, что он обычно на себе ловил? А потом зеркалил. Может, его использовали? Может и не нужен он был Коле? Тот легонько растянул уголки губ, делая их наподобие улыбки Джокера, и кивнул. Затем перестал сопротивляться, и поднёс руки к чужому лицу, слегка сжимая да стискивая чужую челюсть. Хакеру было всё равно, что он ничего не чувствовал. Он просто сейчас выполнит чужую просьбу, и всё. Просто сделает немного по своему. Немного больнее… — Как же я могу отказать своему парню? — Николай протянул это медленно, гулко, с жалостью обводя чужую уязвимую фигуру. Тот уже ходуном ходил — было либо холодно, либо страшно. Может, сталкер уже и не был сталкером, но Мокривский всё ещё был его жертвой, что даёт тому хоть какие-то привелегии и возможности. Поэтому псих выполнит его просьбу. — Коль… С тобой вс-всё но-ормально? — стример отчаянно округлил заикающийся рот, выжимая из себя хоть какие-то слова усиленным действием, и глупо заморгал, глядя перед собой и на Некоглая. Хакеру плевать было, что эта сука там говорит. Тихо выпутался из чужих рук. Тихо обошёл его. Тихо встал сзади. Тонкие руки вытянулись вперёд, и хакер замер. Затем на губах появилась насмешливая ухмылка, коя означало лишь одно: пора начинать процесс. Мокрица сам это начал. Сам спалил себя и свою грязную натуру. Мокривский не сможет его спасти, он видит в нём лишь спасение себе, для себя извне. Рома обманул его — так пусть поплатится. Пусть чувство вины захлестнёт его полностью. Холодные руки опустились на шею, отчего стример дёрнулся, качнувшись в сторону. Ан нет, Ромочка. Сбежать не получится, не выйдет у тебя. Они. Они сжались. Да, пальцы Коли вновь сжались у того на шее, и вновь стало ужасно трудно дышать. По артерии и щитовидке заскользили.

Страшно стало.

Нло не собирался душить его полностью, до смерти — лишь сильнее, чем в тот раз, попытается надавить — и всё. Чтобы эта шлюха, эта мерзкая, лживая мразь смогла, наконец, кончить от своих грязных желаний убить и быть убитым. И чтоб наконец-то смог захлебнуться в этом своём чувстве вины, что лелеет постоянно тот так долго и трепетно, так жадно и бережно — что, блять, Колю жуть берёт. Фу. Омерзительная шлюха. Человек, что в своей грязи потонул. Да будто бы ты, Коля, знаешь всё это, и можешь кого-то судить. Ты сам весь и грязный, и мерзкий, ты сам не достоин жить. Хрип. Лебедеву жуть как приятно этот звук слышать, он в мириады раз лучше и слаще, чем всё то другое, мирское и однотонное, скучное да безликое. Остальное уж неинтересно как-то, ну честно. Боль. Как же приятно приносить грязным людям боль. А Рома оказался грязным. Рука сначала потянулась к ножу канцелярскому, дабы вытащить, выставить, перерезать в конец суке горло, но… Кажется, сталкер всё ещё любил его. Чувствовал, что не всё там, у того внутри потеряно, что не весь он сгнил, почернел и умер в конец. Но отступить уже не мог. Нельзя, ведь начало положено. Пальцы сжались сильнее, больнее, и Мокривский начал чувствовать, будто старые синяки лопаются, что кровь из них фантаном брызжет, катясь тому под свитер и футболку. Николай не жалел сил. Ему плевать было, если он до крайней точки дойдёт или убьёт того — неважно. Никто ему ничего не сделает. Он же хакер. Великий и ужасный Nloeykag. Самый лучший, гениальный. Мерзкий, поганый. Что же он делает? Коле хотелось плакать, но он не мог остановиться. Он стал другим, не собой. В этой квартире Рома стал лучше. На немного. Лебедев стал хуже. Надолго. Руки поднялись выше, к глотке, к горлу прям, так Нло и почувствовал, как стример сглатывает, затем почувствовал, как под пальцами что-то хрустнуло. Гланды. От этого стало ещё страшнее. Вновь захотелось остановиться, пресечь это всё, но хакер не мог просто. Ему было сложно остановиться. Лучше бы Рома его задушил. — Хв-хват… Странно, что у мрази всё ещё была возможность говорить. Более того, Некоглай услышал из его пасти стон, и это явно был не звук боли, а что-то хуже. Ужас.

Фу, какой же ужас.

Он придвинулся ближе, и одной рукой грубо и быстро полез в чужие джинсы. И да, точно. Рома кончил. Кончил от того, что его до смерти душили. От этого факта у психа зрачки за краешек заехали, а яблоко внутри всё чёрной слипкостью наполнилось. Так отвратно… И где же он увидел здесь доброту? Всё. Мокрица уже задыхаться начал. Чужое тело билось в страшных конвульсиях, его из стороны в сторону шатало просто, он хрипел и мычал, мысленно прося помощи бога и мамы. Рома ненавидел… Он ненавидел сейчас Колю. Его тело обмякло, и он затих. В чёрных глазах страх мелькнул. Лебедев разжал руки и развернул к себе чужое лицо. Тот всё ещё был в чувстве, несмотря на эту длинную, жестокую психотерапию и кошмарную агонию. Глаза немного были закатыны, губы посинели от страха, а на подбородке виднелась запёкшаяся кровь — видимо, из доселе нижней прокусанной. Шея… ужасно, дико синяя. Мокрица умирал. Вернее, чуть не умер. Если полежит так — дыхание стабилизируется, легче станет. Да и телефон у него есть. Что же он наделал? Сталкер — иронично так — за голову себя схватил, и оттянул пряди, выдёргивая редкие клочки чёрных, белых окрашенных волос. Последние, что тот мог сейчас думать — как бы хотелось сейчас его сфоткать… Некоглай всегда подумывал над тем, чтобы собирать коллекцию своих жертв. Но ведь Рома… Хакер любил его. Любит. Пиздец как любит. Да он его обожает просто. Нельзя так думать, ведь Коля грязь не любит, а Мокривский — грязный. Так, может, ему эта грязь и нужна…? Нет! Только что-то чистое, и светлое… Может, позже изменится всё? Николай в сторону качнулся, затем ещё раз и, бросив чужое, тяжёлое тело на пол, что под Ромой издал жуткий грохот, парень ретировался дальше, назад отходя — а затем бросился бежать. Снова, как трус жалкий. Как кошка, что нагадила мимо лотка, и теперь страх как боится своего наказания. Если посмотрим на стримера ещё раз — оно придёт. Чувство вины и позора. А позор — удел жалких. И вина — по части Ромы. Это виноват Рома. Грязный здесь Рома. И обманул его тоже — Рома. Показал ему милую картинку, обложку журналу, а затем раскрыл, и там оказалось кучу жестоких, кровавых историй о плюще гадости и трупных лицах тех, кто творил эти гадости. Рома пока-что жив был. Значит, Коля ещё не совсем отбитый, не вконец он конченный и страшный? Хлипкая дверь затворилась. Сталкер ушёл. В комнате осталось лежать лишь холодное тело Мокривского Ромы, разбросанные повсюду тетради, да стопка тех фотографий. Сможет ли он просмотреть их? Сможет ли он вообще встать? Дрожащая рука вдруг поднялась, потянулась в сторону и стример, осторожно двигаясь по полу, нашёл всё же то, что так с надеждой искал. Телефон. Надо… Надо кому нибудь позвонить!

Как же он ненавидит Колю…

Надо кому-нибудь написать!

Вот бы тот сдох…

Хесусу.

Свихнулся совсем…

В скорую.

Хоть бы тот спалил свою жалкую шкурку хакера.

Пальцы муторно включили, в итоге, устройство и Мокрица начал дрожащими движениями вводить пароль. Ни с первого раза, но ему всё-таки удалось разблокировать смартфон, и уставшие глаза нервно вперились в горящий экран. Надо попросить у кого нибудь помощи, надо найти хоть кого-то, скорее — не лежать же ему здесь умирающим? Его помутневшему взору сразу же открылось табло уведомлений, а сбоку от директа показался увед из кнопки «принять запрос в лс». Может кто-нибудь оттуда спасёт его? «входящее сообщение от пользователя Bratishkin». У Ромы хоть и кружилась голова, но соображать тот ещё мог. Поэтому первая мысль, что пришла в чужую голову, звучала примерно так: — А этому то что от меня надо? Пиздец. Парень криво открыл с ним этот чёртов директ. Наверное, по-делу. Неважно, просто попросит помощи у этого странного додика.

Bratishkin: «Что между вами с Лёшей?»

Так, и причём здесь Губанов? Ладно, сейчас вообще не время об этом размышлять! Он умирает! Многократно ошибаясь и опечатываясь, Мокрица всё же смог настрочить ему более-менее нормальное сообщение, покрываясь мурашками от холода. На полу лежит, всё-таки.

Mokrivskiy: «Раскжу всё, если заьрещт менч ищ кое—кудп»

Mokrivskiy: «адрес»

***

Один день назад. — Вот, держите. Флешка с моим проектом. — Коля приторно улыбнулся и протянул руку, вручая проректору флешку с заданным проектом. Женщина улыбнулась в ответ — Лебедев был приятным, добрым парнем, а ещё очень обоятельным и умным. Она уверена — этот проект он сделал лучше всех. Наталья Владленовна откупорила крышечку и, вставляя её в ноутбук, нажала на USB флешки. Здесь был всего один файл. Наманикюренный розовый ноготок ткнул на мышку, и её взору открылось его содержимое. Красные губы уже растянулись в ожидании отличного содержания, как вдруг её лицо замерло, не успев стать лучистым и улыбающимся. Это был не проект. Далеко не проект. Это была база данных их ВУЗ-а. Судорожно трясущиеся руки проректора нащупали телефон, и женщина с побледневшим лицом начала искать номер в списке контактов. Так-с. «Аминочка» — высветилось на экране. Громко дыша, Наталья стала ожидать, когда же дочка возьмёт уже трубку, одновременно с этим прокручивая все данные, что были отображены на мониторе её нового компьютера. Ученики. Экзамены. Её фотки, которые использовал хакер для шантажа. Хакер… Коля? Не может быть! Такой замкнутый и скромный мальчик не может быть хакером! — Алло? — наконец прозвучал в трубке нудный, женский голос. Затем последовал какой-то хлюп. Несмотря на страх, что сковал её недавно, женщину это возмутило, и Наталья Владленовна не применула высказать своё мнение насчёт того, что же она об этом думает. — Опять пьёшь свои ужасные алкогольные напитки?! — Мам, да это обычный коктейль! Розовый такой и клубничный, я же тебе показывала! — Да что ты! Ладно, неважно. Я звоню тебе по-делу. — проректор снизила голос, чтобы никто не имел возможности их подслушивать. Хотя в комнате никого и не было, но — даже у стен есть уши. Неоспоримая истина. — Ты че там шепчешь, на занятиях, что-ли? — Я нашла хакера. И это не Мокривский, как мы думали до этого. Это Коля Лебедев. На том конце провода громко подавились и послышался хриплый кашель. — В смысле не Мокрица? Мам, ты точно в этом уверена? А Лебедев кто вообще? Левый чувак какой-то, я таких не знаю. — Коля принёс мне флешку, и там данные нашего ВУЗ-а. — ногти цокающе постучали по краю стола. — Реально? Вот лошок! Это точно тот гений, что слил меня? Ах-ахах-ахаха. — девушка от души рассмеялся, гаркая и хрюкая, а затем громко захлюпала напитком из трубочки. Наталья закатила глаза. — Прекрати смеяться и вести себя, как свинья! Амина, этот человек до жути опасен! Надо его дисквалифицировать, ты это понимаешь?! Этот человек взломал нашу систему, слил тебя Братишкину, шантажировал меня, и ещё бог знает кого. Нам надо быть начеку и аккуратненько его устранить. — Мать, а вдруг он специально тебе её вручил? Ты об этом не подумала? Раз этот Колян такой ге-ниа-льный — то всё может продумать наперёд. Как тебе такая мысль? Проректор нахмурилась и ещё разок окинула взглядом выведенные на экран файлы. Почему-то хакер пометил папку с данными учащихся. Наталья Владленовна нажала на неё мышью, и прокрутила скроллом вниз. Было выделено имя Романа Мокривского. И зачем это? Причём здесь взломщик Мокрица? А если они действуют заодно? — Слушай, проследи пока за этим Николаем Лебедевым. А заодно с ним и за Ромой Мокривским. — Что, ещё подозреваешь его? — Да так… — проректор задумчиво потёрла подбородок. — На всякий случай. Поняла? — Да! — громко и восторженно крикнули из трубки прямо в уши. — Сделаю всё в лучшем виде! — Не спались, смотри. Когда ты возвращаешься? — Мм? Скоро, мам. Очень скоро. И я, блять, обещаю — они все будут у меня летать! Никто не смеет сливать Амину Мирзоеву! — Да, да. Не ори, успокойся. Давай, до связи. Женщина отключилась, вытащила из компьютера флешку и принялась думать.