Halker

Л-любимый ч-человек его из-на-си-ло-вал.

Он

с ним

это

сотворил

      У Вовы ноги болят — настолько его рвали. В стороны дёргали, заставляя нервные ниточки рваться. Выебали. Ужас. Никогда и не думал, что дойдёт до такого. Никогда не знал, что его упоение, что цель конечная, кою он в Лёше Губанове увидел — настолько жестоко с ним поступит. Хес должен был заменить… В Лёше Братишкин тоже увидел что-то светлое. Он был на него похожим… На него… На… На что-то другое похожий. На кого-то другого. Да, Алексей был менее добрый, язвил постоянно, но Хесус с ним сдружился, а значит — он ищет похожих людей на себя. Он выбирает светлых, не так ли? Потом Братишкин привык. Просил Амину. Шантажировал. Избивал. Следил, как сталкер ебаный. Но Семенюк не сталкер… Он ведь не любил окончательно. Просто видел в Губанове замену… Замену ему. Жаль немного, что всё это пришлось давить. Но когда Хесус изнасиловал его, силу применил… Вова больше не знал, что делать дальше. Кто поможет ему?

***

      Сегодня будничный день. Кто-то написал расписку и уехал, кто-то здесь по-прежнему учится, а кто-то в уголках ВУЗ-а просто целуется. Разговаривать в этом помещении ни с кем не хотелось. Ни с корешами, ни с кем-то ещё. Никто не должен сейчас его беспокоить. Тело ломит, болит. Больно-больно так. В сердце нет. Там пустота просто. Беспросветная и беспроглядная… Чёртов ублюдочный Хесус. Возомнил себе много. Посмел говорить что-то о нём. Да его гадкий голос не смеет и слова произнести, его тон грязный и липучий. И отправился бы ты лучше, Лёшенька, в ад. Барьер, что сковывал его в виде псевдо-любви к Губанову — он… Его больше нету, так ведь? Так что ему мешает отомстить? Да кому ты вообще сдался, милый-милый Хесус. Иногда казалось, что у того границ нет. Что этот чувак чувствует себя всемогущим, что думает только о своём всемогуществе. Ха-ха-ха. Раз Братишкин делал всё, чтобы защитить эту придуманную собой замену чему-то, и раз ему она не нужна теперь — смысл тогда для Лёшеньки поблажки делать? Он что, серьёзно думает, якобы такое простить можно? Насилие? Изнасилование? Эти слова? — В следующий раз не кричи, пожалуйста. Трахать тебя противно.

Да никогда.

Зачем Владимир тогда вообще пытается любить? Искать кого-то? Вдохновляться кем-то? Жить для кого-то? Не смейте любить человека, не смейте любить никого. Не любите? И правильно. А если и так — Семенюк придёт, и собственноручно свернёт вам голову. Вот бы наказать кого-то. — Вов… — позвал его тихий, мягонький голосок сзади. Только этого сейчас не хватало… Братишкин захлопнул свой шкафчик с вещами, и с раздражением обернулся. Гаечка. Нахуй не нужная сейчас Гаечка. Да и никогда не нужна была. Теперь смысла её тут держать нет, ведь Лёша ему тоже больше не нужен. У Даши на губах играла какая-то по-особенному грустная улыбка, блестящая из-за обильного количества помады. Зачем так краситься? Ему никогда не понять. Людей не за макияж любят, за душу. Он тоже любил. Он пытался забыть. Заменить. И Семенюк знал, зачем она пришла, и о чём хочет поговорить. И уже давно поговорить. — Выслуш-… — Я не люблю тебя, Даш. — Дай сказать. Хоть секунду помолчи, пожалуйста. Я хочу тебе кое-что показать. Это насчёт… Лёши. Вова напрягся, не чувствуя ничего хорошего. Ведь это же Гаечка. Она всегда несёт за собой только плохое и нехорошее. И в лице её ничего такого, что могло ввести в эйфорию — не было. Что там? Миллионы снимков, где Хесус насилует других парней? Или, может, девушек тоже? Или бьёт их, а парней насилует у тех на глазах? После того, что случилось с ним, Губанов в чужой голове виделся, как воплощение самого страшного зла — воплощение монстра. Монстра ужасного, и жестокого. Что грызёт по ночам головы маленьких детей, и набивает их страхом. Разрушает их нервную психику, заставляя прогнить кости мозга.

Бедные дети.

Бедный Вова.

Шестёрка приблизилась к зависшему на месте парню ближе, придвигаясь боком, тряхнула русыми волосами, вытащила из кармана узких джинсов тоненький розовый айфон, и быстро включила, листая что-то указательным пальчиком. Семенюк не смотрел, что она там делает и что ищет, он тупо пялился в пол и нервно кусал губы в ожидании какого-то конкретного пиздеца. Тот не преминул ждать. Зелёные глаза в экран. Она протягивает его ему, прямо в нос тыкая, и трясёт телефон вверх-вниз, вверх-вниз. Парень её за запястье хватает, а затем вырывает трубку из ручёнок, что слабо под его напором разжались, дорогой айфон выпуская. Кажется, именно таким был тот, который ей разбили. Фотка. Там была фотка. И было там то, что его уверило окончательно — он всё это время бежал вслед за монстром. А монстр, в свою очередь, гнался за светом. Но свет этот — он принадлежал не ему. Да ему он вообще не принадлежал! Хесус целовался с Ромой. Не сказать сначала, что это поцелуй, но если присмотреться поближе, то можно рассмотреть соприкосновение чужих губ. Гаечка выжидательно смотрела на Вову. И тут… Внутри у него начала закипать злость. Да что этой Даше от него надо?! Зачем показывает?! Какие у неё цели? — И че ты после этого ждёшь? — Братишкин оттолкнул розовый айфон, не желая больше лицезреть этого. Какая гадость — и тот факт, что Куданова тут что-то выстроить пытается, и то, что он увидел. Почему все вокруг трогают его? Никакого контроля над ситуацией, и никакого контроля над собой. И, кажется, Вова всё ещё потерян. — Ты теперь знаешь, что Лёша тебя не любит, и поэтом-… Но Семенюк снова же не пожелал дослушивать, грубо отпихивая шестёрку в сторону. — Я знаю. Отъебись уже. — Братишкин! — вдруг её голос из тихого и спокойного сменился на ядовитый шёпот, что заставило Вову вздрогнуть. Парень вовремя повернулся, чтобы заметить, как на него с диким лицом набрасывается Дарья, и в ту же секунду почувствовал, как острые ноготки девушки впились в его кожу. От неожиданности тот дёрнулся, и сцепился с ней. Что происходит? Боже! — Я люблю тебя! Он — нет! Хватит! Просто дай мне себя! Отдай! И безумие. Пена изо рта. И те самые чувства, с которыми она выполняла каждое поручение своего босса. Братишкин знал, знал, что она влюблена. Но почему пошла дальше? И зачем сейчас рвёт на нём кожу? Не обнимает, не упрашивает о шансе — просто делает больно? Почему все делают ему больно, но он — никому? — Я заставлю тебя сменить свою позицию… Я. — Гаечка потянула к чужому лицу руки, и практически вцепилась в зелёные глаза, пытаясь разорвать до крови. Вове помогло лишь то, что он с силой схватил её за руку и, развернув, пихнул в сторону. Грохот. Жуткий грохот. Даша упала, но всё продолжала подниматься и смотреть на него со своей той злобой, что у неё была. Поскользнулась. Повреждённая ранее голова с шумом приземлилась на железную ручку, что торчала сбоку. Острая ручка. — Блять! — послышался вскрик боли. Наблюдая, как его кровожадная подставная, что давно уже была готова на всё, медленно подступает, Братишкин сделал шаг назад, но упёрся в стену. Выход — только если обогнуть Куданову. Но та снова же встала, не смотря на жуткую боль из-за повреждения, и кинулась опять же. И опять же всё повторилось. Стук, грохот. И так раз три. Последний толчок был самым сильным. Семенюк правда не хотел. Это действительно вышло случайно, но ему ведь глаза чуть не выкололи. Даша, ты уже подписала договор. Ты — завербованная. Тебе нельзя было любить его. Но Вове было страшно. На его руках сейчас лежало, мёртвое уже окончательно, тело Гайки. Ему правда жаль. С ней было так весело… Но все шестёрочки кончают плохо. Достав из заднего кармана Даши ключ от шкафа, парень нервно подошёл к нему, и раскрыл. Пусть будет здесь, пока не начнёт пахнуть. Это — лучший вариант решения проблемы. Семенюк столкнул мёртвую девушку в небольшое пространство, что уже поджидало свою хозяйку. Согнул её голову, затем согнул в позу эмбриона, и усмехнулся. Пока-пока, Гаечка. Спасибо, что искала инфу о Хесе, и следила для него за ним. Спасибо, серьёзно. Но Лёша ему не нужен больше, ведь Лёша — насильник. Лёша монстр, что многое на себя взял, что решил, будто на его поступки никто не обратит внимания, потому что его любят. Но его не никто любит. Спасибо ему, что побыл таблеткой для его бренной души и тела. Что стал его культом на время. Но теперь можно попытаться добиться другого. Добиться его. Парень провернул в шкафчике ключ пару раз. Затем бросил его в школьную сумку, дабы избавиться от него после, и пошёл к мужскому туалету. Там уже направился к раковине, чтобы стереть с рук тёмную, ржавую кровь. Хорошо же его Дашка измарала. К счастью, только пальцы испачкала. Встряхнул руками. Вытер салфетками. А после услышал пиликающий звук. Рома. Ответ на его вопрос. Чужие руки нервно задрожали. Интересно, что он написал ему?

Mokrivskiy: «Раскжу всё, если заьрещт менч ищ кое—кудп»

Mokrivskiy: «адрес»

Братишкин пару раз хлопнул глазами, а затем вздрогнул. В сердце пробралось нехорошее предчувствие и он, стараясь хоть как-то дышать, принялся строчить сообщение.

Bratishkin: «Скоро буду»

Хоть бы с ним всё было нормально. Боже, пожалуйста. Не отбирай у него шанс. Не отбирай его.