Halker

      Пол, потолок, пол, потолок. Холодно, тепло, холодно, тепло. Стук — открылась форточка. Звук — скрип двери. Коля не закрыл нормально. Коля. Коля, Коля, Коля. Руки и колени. Шея. Опять вся синяя, наверное. Два часа, три. Пол. Потолок. Фотографии. Пить. Хочется пить. А может даже и спать. Мокривский сжал голову в коленях. Нельзя было верить. Не надо было его искать. Ему он не нужен. Коля ему не нужен. Сколько ещё ждать? Сколько, сколько, блять? Он написал Братишкину часа два где-то назад. Да, знает, что путь не близкий, да, понимает, что тот не обладает телепортацией, и да — Семенюк вообще ничего ему не должен. Рома его подсадную чуть не убил, ясно же, что тому должно быть фиолетово на проблемы такого гнилого человека, что слова хорошего в его сторону не сказал. Но ведь и ничего плохого не было. Честно. Мокрица мог позвонить кому-нибудь другому. Дипинсу, например. Ах, да… Какая же Рома тварь. Чувак же делал эти фото для себя… Некоглай настолько его в этот свой тмин затащил, что даже думать нормально не получалось. Ну а сейчас… Что? Что сейчас? Тот ушёл. Навсегда, видимо. Если нет, то… Роме легче будет и без него. Он найдёт другого человека. Клянётся, что найдёт. А ради Лебедева больше и пальцем не пошевелит. Ещё чего. Мокривский с отвращением фыркнул, и немного подвигал больной шеей. Боль адская, так ещё и второй раз. Ублюдок… Лучше б ты сгнил. Лучше бы не появлялся. Но… Если бы был шанс всё исправить, изменить, вернуть этот предыдущий месяц, он бы прожил его с Колей заново. Если бы стример не сделал ту ошибку, не сделал бы этот неверный шаг — может быть, можно было всё это избежать? Они бы поговорили, как тогда… Но они не умеют разговаривать. Между ними только похоть — боль, и снова похоть. Роме приятно стало, когда его душили, так почему же тот жаловался? Хакера в чём-то винил? Оскорблял… Надо бы вновь череп себе раскроить, дабы папочку вытащить. И из неё, оттуда, своё милое чувство вины. Но сейчас, почему-то, не было его. Не хотелось винить себя. Впервые в мысли Мокривского заползла мысль, что это они все виноваты, а не он. Впервые в жизни… Такого не было никогда. Он будто стал нормальным. Опять. Когда Коли рядом больше не было. Когда он в болоте не тонул. Когда не смотрел в пелену безумных, чёрных глаз. Бездна не смотрела в него больше. Больше его не мучила. Отвратительное, одиозное чувство. Ты перестал отличаться от всех. Стал стандартом. Ты теперь — как другие. Но ведь все имеют какие-то психологические проблемы. Все, абсолютно. Так с какого черта он так думает?! Кто отличается?! От кого? Они все одинаковые! Все больные! Нету никого стандарта, нету отличий! Нет таких слов, как общество или социум, норма или порядочность. Все имеют свои скелеты в шкафу. Абсолютно. Так от кого же Мокривский отличается? Кто это придумал?

Сидя на холодном полу, Рома медленно обводил взглядом стены своей детской комнаты, где когда-то жил раньше. Честно, ему всё равно, где он сейчас находится вообще, и какая тут обстановка, но на большее и сил не было. Приходилось лежать и ждать. Раз, два. Монотонно стучит град по крыше. Или это у Ромы глюки? Чик, чик, чик. Будто кто-то поднимается по лестнице. Хлоп. Дверь. Кто-то открыл её. Может, Мокрица засыпает? Топ, топ, топ. Шаги всё громче и громче. Парень на локтях приподнимается, чтобы посмотреть, кто же это пришёл. Может, Коля вернулся? Или воры? Или даже маньяки?

Нет, его то они точно не тронут.

Этим кем-то оказался всего лишь Вова Братишкин, что как раз кстати пришёл в то время, когда взломщик уже приготовился самостоятельно вставать с пола, дабы подняться на ноги и дойти до двери хотя-бы. Было слишком холодно и больно лежать на полу. Сначала Мокривский увидел его кроссовки. Затем, когда парень начал на нормальное расстояние приближаться — взор открылся полностью, и стример облегчённо выдохнул. — Ну тебя три часа ждать, блять! — это вышло слишком, слишком сипло, будто бы он пел всё это время без продышки. Мокрица заткнулся от ужаса и отвращения. Брр, как дверь старая. Спаситель, казалось, пропустил эти слова мимо ушей, взглядом внимательно осматривая Рому, и недовольно свёл брови к переносице. — Что? — недопонял тот. — Твоя шея… Что с ней? Рома сглотнул. Стоит ли рассказывать? Стоит ли приносить Коле проблем? Он ведь и так наверняка там переживает, мучается. Ну стример на это, хотя-бы, надеялся. Потому что если нет — то нету вообще смысла стоять здесь и пытать выжить. Потому что насмарку всё. — Просто отвези меня домой. И я про Лёшу расскажу. Вова недоверчиво хмыкнул, но далее отвечать не стал, лишь подошёл к лежащему на полу разбитому и расстроенному — по глазам ой как видно — парню, и принялся помогать. Протянул руки, подхватил его за талию, немного сжимая, и приподнял того выше, чтобы был на равне с собою. Затем обернулся. Посмотрел в лицо, скользнул взглядом и остановился, заглядывая в чужие глаза. Голубые такие. Так гипнотизируют… У Хесуса были похожие, но… Они были синими. Они не смогли заменить. Холодные. Режущие тебя насквозь, но… такие добрые. — Эй, чувак. — недовольно пихнул его локтем Мокривский, отводя взор. — Ты чего завис? Я тут умираю, если не заметил. — Да вроде всё нормально, как я погляжу. — заметил Братишкин, хмыкая. На язык так говорить хорошо горазд, а как проблема какая-то — помогите. Но он Рому не винил. Кажется, тот недавно пережил такое, что собственные события однодневной давности, казались просто, ну, шуткой какой-то. Человек был на грани жизни и смерти, на грани сумасшествия, и поэтому стоит хотя-бы выдохнуть с облегчением, что Ромик сейчас стоит и разговаривает, а не хватает себя за голову, и раскачивается, как тронувшийся. Вова помнил такие следы на чужой шее ещё неделю назад. Значит, Мокривскому не привыкать? Господи, какой ужас. — Ром… Кто это? Кто это сделал? Он далеко ушёл? — вдруг быстро и обеспокоенно залепетал Вова, случайно тряхнув Мокрицу. Тот болезненно замычал. Ебаный Братишкин! — Сука, больно… Ты аккуратнее можешь? У меня всё болит! Прямо по спине ещё прошёл… Пид-… — Кто. Это. Сделал? — у Семенюка, кажется, все проблемы на потом ушли. Лицо серьёзным стало, мрачным. Да ему то что за дело? Какая разница? С этим человеком было странно общаться. — Почему ты спрашивал про Лёху? Ну, в лс? Так ещё и про нас… — Он меня изнасиловал. Улыбка, что была на лице стримера, просто… Будто стёркой стёрли. У него внутри отпало что-то. Кажется, от жуткого страха и судорожных мыслей о том, что человек, которого он знал, с кем он с девятого класса дружил — поступил таким вот образом. Изнасиловал? Что? Лёша?! Человек самой доброй души, тот, кто был с ним в палатке одной, под дождём тёплым, и так мягко, как брата, прижимал к себе, успокаивая из-за несчастной любви. А сам страдал от чувств к нему… Может, Рома был с ним слишком резок? Не замечал, не видел всей той симпатии, доброты и внимания, которое уделял ему Губанов? Поэтому он поступил так? Поэтому он стал таким? Надо было дать ему шанс. Поздно ли? И просто. Господи, как же он виноват. — Я сам… Сам попросил… — неожиданно даже для самого себя, Мокривский начал рассказывать то, что недавно случилось. Рот сам открылся, и слова сами полились, вываливаясь в одно. — Сам попросил себя подушить. — после этого он выдохнул и облакотился на чужое плечо. Будто бы эти слова выкачали из него все силы, спустили воздух из лёгких. От этого прикосновения Вова вздрогнул. — Почему? Зачем ты это попросил? — всё ли нормально там, в этой белёсой голове было, когда Рома эти слова произносил? Явно нет… — Я виноват перед ним. Если бы я не превратил его понимание самого себя в идеал, если бы не говорил, что этот мир так прекрасен, он бы не столкнулся с этой жестокостью, не пошёл бы на поводу своей матери. А теперь… Он душил меня с ненавистью. И я… Я ненавижу его, но я заслужил это. Ему хочется убить всё грязное, не похожее на меня, ясно? — негромко продолжил стример, всё ещё передвигаясь такими странным образом. — Но если ты его идеал. — медленно проговорил Семенюк, выставляя руку в вопросительном жесте — То почему он стал душить тебя, не отклонился? — Вове непонятно было, что произошло между ними. — И про кого именно ты говоришь, Ром? — Про Колю. Я оказался в его голове говном. Он не понял. Он перефразировал мои слова под свои. Не знаю, что в его голове. Там слишком многое смешалось. — Мокрица вновь хлопнул себя по лицу. Момент аутоагрессии начинал наступать на него всё быстрее и быстрее. Хотелось бить себя кулаками, но тут парень был не один. Не мог. Нельзя было — такой вот грустный факт. Как же хотелось сдох-нуть. После этого Семенюк вновь подвис, продолжая тащить чужое тело по лестнице. Было тяжело неудобно, но он не останавливался. Плевать, насколько ему не просто — Рому спасти он обязан. Понять бы ещё, от чего. Наконец, когда парни дошли до машины, в которой, судя по всему, и приехал Братишкин, последний обрёл способность говорить. Хотя навряд-ли он мог указывать Мокривскому на что-то, или учить, но попытаться, всё же, стоит. Ведь когда что-то ломается — это должен кто-то и починить? Хоть он и не имеет права даже с ним говорить. — Ты не должен винить себя, Ром. Ты загоняешься слишком сильно, слишком много. Наверное, поэтому тебе так плохо. Не умеешь отпускать. Вечно колёсики в своей башке крутишь — неудивительно, что те у тебя, блять, заржавели. Смазка нужна — понимаешь? — Кха. — Мокрица хмыкнул. — Лубрикант? — Могу одолжить. — Каким именно способом? Усевшись поудобнее впереди, на теплом сиденье чужой машины, Рома с улыбкой оглядел салон. Честно, после этого разговора стало как-то легче, проще стало. Левые люди всегда могут поддержать больше, чем свои, родные. Те, кто знает твои секреты, как влитые, и не применут воспользоваться ими в случае надобности. Горькая, но правда. Ведь над Мокривским столько издевались родные люди… — Так… Как ты оказался у Хесуса? Почему именно ты? — продолжил стример начатый недавно разговор. Ему действительно было интересно, что же там случилось, какие были мотивы. Хотелось поглубже покопаться в больной черепушке своего друга, узнать, какие там причины сподвигли того на изнасилование. Наверное, стоило бы спросить, но… Он? Позвонить Лёше? Да в своём ли вы уме? Хуйня это. Сюр. Сожрёт Лёша его. Сожрёт скоро. Сразу же, когда увидит. Когда найдёт. А пока этого не случилось, может быть, попытаться это пресечь? — Не хочу врать и обманывать. Этот конченный чувак был мне нужен, использовать его хотел. Вот и допользовался. — горько усмехнулся Вова, вращая ключ зажигания. Затем завёл машину и положил руки на руль, резко крутанув баранку. Красивые руки, честно говоря. Рома смотрел в пол. — То есть, как я понимаю, ты… — Я… — Ты… пытался… — Я пытался… — Помолчи, блять. И у тебя есть аптечка? У меня шея вся в синяках, можно было и давно дать. — стримера уже подбешивать начинали эти игры в кошки-мышки. Этот человек за рулём его будто за ребёнка держал. И разговаривал, как с маленькой, потерянной девочкой. Неприятное чувство. — Ой, сейчас, подожди — Братишкин засуетился, быстро ища что-то правой рукой в бардачке, и стыдливо протянул давно ожидаемую Ромой аптечку. Тот выхватил её, и принялся строить догадки дальше, одновременно с этим обрабатывая ссадины и отёки. — Ты пытался найти в Хесе замену кому-то, я так понимаю? По-началу всё шло хорошо, но затем между вами что-то произошло, и ты… — Произошёл ты. — вставил водитель резко, сворачивая руль вправо. У Мокрицы чуть бинты из рук не вылетели. — Можно аккуратнее, а? — раздражённо кинул стример. — Я тут перебинтоваться пытаюсь. И причём здесь я вообще? Семенюк вздохнул. Было непросто о таком разговаривать, плюс машину вести. Он не всемогущий. Ещё и Мокривский атмосферу нагнетал. Вот что Вове в том не нравилось никогда — это по-женски противная, занудливая язвительность временами. А с ним они немного говорили. Так, пару раз. Когда на перемене стояли с Хесусом, в ВУЗе пересекались, и… — Никогда не пойму, почему ты отказал мне тогда. И дальше тишина. Рома пару раз протёр отметины от чужих пальцев, затем, вздохнув, начал забинтовывать шею. Что было говорить? Стоило ли это вообще обсуждать? Так давно было, неужели тот помнит ещё? — Ты мне не нравился. Слишком хороший. Слишком добрый, и правильный. Ты всегда пытался выглядеть крутым, жёстким. Хах. — усмешка. — Это и сейчас не действует. — Может поэтому ты и страдаешь? Мазохизм у тебя? Что значит не нравился, потому что хороший? Сука, ты себя слышишь? — их в сторону тряхнуло, резко качая в сторону, и Рома больно ударился затылком о сидение. Что ж за день сегодня такой? — Слышу. Я говорю так, потому что это — я. Это моё мнени-… — А надо бы, сука, пересмотреть своё мнение, иначе ты. — Вова указал на парня большим пальцем, не отрываясь от дороги. — Продолжишь ходить с синяками, и ждать, когда тебя левые люди спасут. — Левые люди мне в любви признавались. Видимо, ещё живой. Кстати, а куда мы едем? — Ко мне. Будем исправлять тебя. Хватит быть ненормальными.