Halker

— Коля, Коля. Какой ты смешной. Мальчик с него ростом весело приподнимает над своей головой камеру, и улыбается ему так ярко-ярко, что челюсть сводит. Коленки уже разбились о холодный асфальт практически. — И ничего я не смешной. Чего тебе опять, Рома? Снова будешь фоткать? — вторит ему такой же маленький мальчик, дожёвывая в руках мягкую булочку, что недавно приобрёл в пекарне, и тоже ухмыляется во всю ширь. Честно, ему приятно такое внимание, ведь его теперь ценит только он. Отец… Руки сжимают жалюзи в холодном автобусе. — Ну у тебя весь нос в в пудре. Был бы девчонкой — мог бы в зеркальце посмотреть. Давай я сделаю снимок? Посмеёмся потом вместе? Руки судорожно открывают мрачную дверь одинокой квартиры. Кажется, он порезал пальцы. — Хах, ладно. Но только один. — и вот мальчик с булочкой в руке и испачканным носом встаёт перед камерой, растягивая на губах добрую, счастливую улыбку. Он правда в этот момент счастлив. Ведь этот Рома Мокривский отдаёт ему всего себя. До сих пор. Или до того, как Коля не сжал тонкие руки, что лежали на шее, покрепче. До того, как не сделал самую последнюю ошибку, которую только мог сделать. Просчитался. Стал собой. Он снова стал собой. Перестал чувствовать. Любимая, милая грязь, спасибо, что ты вернулась, ведь мне так намного легче с тобой. Спасибо тебе за всё, что ты сделала, и кого убила. Без твоего соучастия ничего бы этого не получилось. Все эти грязные и мерзкие — они продолжали бы жить на свободе. Некоглай искренне благодарит тебя. Некоглай больше некогда не подступится к свету, ведь свет этот — тоже оказался тьмой. Рома оказался тьмой. Спасибо, что помогла мне, грязь, найти самого себя. И спасибо, что я не пробежал километры холодной площади крыши, чтобы разрезать собой воздух. Что не погряз в низине. Искренне и правильно. И с этого момента Коля будет искать лишь человека, подобного себе. Пожалуйста, приди к нему поскорее, ведь ты где-то здесь. Ведь парень это чувствует. И знает — ты где-то здесь.       Убегая тогда из квартиры Мокривского в ужасный холод и тьму, у Лебедева будто отключились все мысли. Он будто стоял и умирал, он будто бы сдох в тот момент, когда чужое помещение покинул. Чем это было связано, почему это было связано — ни сердце, ни нутро не знало, но… Темнота улицы в тот момент настигла даже его. Она должна была настигнуть. Коля заслужил это. Он любил темноту. Он жил ей.       Под ногами снег скрипит, пока сталкер идти продолжает по улице холодной и промёрзшей, ловя в лицо ветер ледяной, холодной, и бесит, бесит, бесит его мерзкую душа, ломая внутренности и перекачивая всё кровью. И зима эта Некоглая тоже бесит, и хочет он лишь лета, хочет света, и к Роме он хочет тоже. Только и только к нему. Ну пожалуйста. Ну перестань падать, чёрный снег. Что он наделал? Зачем сделал это? Он правильно это сделал, да Коля правильно это сделал. Да это вы все тривиальные, это вы грязные, отвратительные части социума, что и касаться его не смеете. Вы — бесполезные. Вы — мусор. Ему всё хочется, да хочется, всё сплёвывать и сплёвывать, хочется нахуй съехать, с конца прямой линии, на конец встать света, да умереть. Коля всё. Теперь это наконец завершено. Теперь псих стал окончательной личностью. Теперь он стал Нло.       Парень буквально вваливается в приоткрытую квартиру, и чуть ли не падает на пол. Его обитель, его пристанище. Место, где хранятся все-все секреты учащихся его любимого — естественно, в кавычках — ВУЗа. Документы, файлы, фотки, что на стене прикриплены — всё это Некоглай собирал так долго, что не подивиться самому себе ну вообще не получается. Какой же он гений… Самый лучший. Самый добрый человек во вселенной. Да он же олицетворение идеала, и все ему должны подчиняться! Так что же с Ромой не так? Почему стал вести себя не так, как хотелось сталкеру? Да Мокривский права не имел! Миллионы данных. Всё… Он скачает всё! Сломает всех, всех сломает! И Рому тоже. Его он тоже в список жертв своих включит. Впишет в толстую тетрадочку, убьёт самой жестокой смертью.

А пока…

Надо продолжать дело… Червячок ведь уже заморен — флэшка в руках проректора. Думали, он не знает? Да у него все ходы наперёд. Николай немного шатающейся походкой подошёл к компьютерному столу, и оглядел заметки, да собранные раннее фото. Вот Серёжа. О да, Жожо, да… Вытащи скорее очередной член из своей изнасилованной жертвы, чтобы оглядеть, наконец, все последствия своего преступления. Плевать Некоглаю было, кого он там насиловал. Но ему не было плевать на то, что это — грязь. Можно насиловать только грязь. Такую, как, например, Вова Братишкин. Потому что Вова любит Хесуса, а Хесус — та ещё грязь. Прекрасная грязь… Такая похожая на него самого. Чужие коленки еле ощутимо задрожали. Ещё и ещё. Так приятно было представлять мёртвое лицо Лёши. Чтобы из глаз хлынула кровь. Чтобы оно кричало. Чтобы увидел себя, и никакого больше никакого Ромы Мокривского. Чтобы никакой тёплой улыбки, и мягких касаний… Только грязные прикосновения самого себя до свой мразного тела. Чтобы его касался только он. Кто-то, как он. Кто-то хуже, чем он. Эти фото много чего в себе хранят. Вот например, эта — сбоку. Интересно, с какой скоростью полетит репутация Олеси Булетки? Или вон тот снимок Мазеллова? Что с ним станет? Столько фотографий, столько файлов, а информация!

Пальчики оближешь.

Да Некоглаша и сам тянется. Марит слюной ногти и ниже, ниже кусает, и до боли сжимает тонковатую кожу, что приятно и болезненно потом отдаётся разлитой истомой — и в сердце прям. Да, Коля доволен. Коля пиздец как доволен. Ему сейчас и дела то нет да какого-то Ромы Мокривского. Бз. Бзз. До ушей Лебедева доходит какой-то странный звук. Жужжание. Обычно такое у него при уведомлениях происходит. Да хакеру как-то не до этого сейчас, и не факт, что там не Мокрица свои жалкие смс-ки шлёт. Нахуй пошёл. Но любопытно стало, да. Оно взяло вверх, типа. Преодолев небольшое расстояние от стола до тумбы у шкафа, Лебедев подхватил телефон двумя пальцами, и стал в него тыкать. И тыкал до тех пор, пока тот не стал ломаться. В мыслях.

да потому что сука ему на телефон пришла фотография где Рома и Хесус сука сосутся нахуй что это такое блять почему эта мразь трогает его вещи как как он смеет вообще прикасаться того что принадлежит ему мразь конченая мразь

Мысли. Ужасные мысли — они в голове начали стучать, они молоточком бить по черепушке стали оттого, что оболочка насквозь там прорезала, туда чернота пролезла, внутренности забила, злоба эта бесконечная — да она парализовала его! Рука вскинулась, телефон перелетел и прямо на пол шлёпнулся, и звон ужасный раздался. Коля к столу тому самому подошёл, толкнул, ещё раз толкнул, а затем уже заколотил и пинать его начал с такой яростью, что с того все файлы падать да лететь начали. Когда это было? Когда они целовались? И кто ему это прислал?

Какая мразь решила всё разрушить?

IP. — Куда ты меня выведешь, дорогое? Так, так так. Дарья Куданова. Собственной персоной. Девочка молодец, но свой носик в чужие дела совать нельзя. Как хорошо, что я её тогда в больнице навестил. Надеюсь, она в полной мере наглоталась тех таблеточек, что я ей так торжество подложил. — и мрачная улыбка отразилась на лице хакера. На лице человека, что может разрушить и сломать жизнь тех, кто… Всех, кто. Не угодил кто, сказал кто что не то, сделал, или просто не так посмотрел на него. Некоглаю не нужен был повод. Он просто кромсал. Но не убивал. Он никого не убивал.

Возможно, кто-то скажет, что Коля не прав — но он ещё как прав!

И он это докажет, пока холодной и липкий снег будет падать. А пока надо написать Хесусу. Ну, нельзя же трогать… Чужие вещи?

***

      Тёплый плед и мягкий свет из окон. Чай горячий и вкусный. А ещё книжек, много книжек и приятная, атмосферная музыка. Волшебная атмосфера. Лёше очень нравилось так проводить вечера. Сидишь и просто наслаждаешься. И не думаешь. Он вообще ни о чём не думает. Ничего не делает, ни о чем не загоняется. Хесус вообще человек простой. А то, что изнасиловал… Ну и что? Вова же любит его. А он любит Рому, пусть знает. Эх, Рома, Рома, Рома. Почему же ты ему не пишешь? Забыл о нём? Тоже мне — лучшие друзья. Лучшие моменты, лучшие года. Так что же с тобой случилось сейчас, Рома? Если бы ни этот Коля, было ли бы так, как является сейчас? Они бы вновь все вечера вместе проводили, вместе бы гуляли, спали бы на одной кровати, и обсуждали звёзды. С девятого класса Мокривский твердил, что обязательно звезду себе купит, сфоткает её, и будет перед людьми хвастаться до скончания лет, пока не помрёт. А Губанов тогда спрашивал, как тот свою покупку и принадлежность к этой самой звезде докажет. Ромка на это сразу обижался, и называл его хесобломщиком. Забавный Ромка, милый. Парень из-за этих воспоминаний улыбнулся, тыкая в щёку палец, а другой рукой держа кружку с дымящимся напитком. Если бы не Коля, он бы и не почувствовал этот манящий привкус чужих, прекрасно-мягких губ. Спасибо, Коль. И, пожалуйста, умри. Бз. Бзз. — О боже, ну кому я опять нужен! Мешаете мне вечно, суки! И Хесус, чуть не скинув на пол книгу, что мирно покоилась на чужих коленях, потянулся к смартфону, открывая диалоги. — Блять, вспомнишь клоуна — вот и цирк. — закатил глаза в раздражённом жесте.

N3koglai: «Сейчас мы встретимся и ты мне объясняться будешь»

— Пф. В чём же это? Ты бы нормально написал, не? — Губанов насмешливо надул губы. Цирк, цирк цирк.

Hess1: «На хуе объясняться моём будешь»

N3koglai: «Это успеем. А пока я тебе разъясню, что трогать чужие вещи не стоит. Понимаешь? Мне кажется что нет, поэтому я просто обязан тебе это объяснить, чтобы ты своей тугодумой башкой всё понял, сука!»

— Аха-ха-ха-ха-а. — да у него слёзы из глаз после этого брызнули — настолько смешно это было. Да Хесус угарал с него! И с этим дауном Ромик решил свою жизнь связать? Лол, кек, и все такое прилагающееся.

Hess1: «Говори адресок. Научу тебя, как разговаривать со взрослыми дядями. Глотку готовь»

N3koglai: «Много на себя берёшь. Чувствуешь себя всемогущим? Ну хорошо. Давай встретимся в центре, у фонтана. Такой, из мрамора, знаешь же?»

Hess: «Кто бы, блять, говорил. Кто здесь хакер, я, или ты? Чсв здесь тоже ты. Слушай, я не обязан по твоей указке бегать, шлюха. Я это сделаю только для того, чтобы тебе всыпать наконец-то! Я докажу, хуйня ты ебаная, что ты его и трогать не можешь, тебе понятно?!»

N3koglai: «Солью эти переписки ментам за оскорбление личности»

Hess1: «И че? 5к с меня сдерёшь? Удачи)»

Hess1: «Голодаешь там, наверное, раз на такое идёшь (»

N3koglai: «Скоро буду смеяться Я»

Hess1: «Уй, как страшно: (»

Да, он действительно сейчас собирается расквасить это круглое белое личико своего врага. Соперника и просто хуйни, что не должна была появляться в жизни его друга. Никогда. И когда Алексей увидел эти чёрные глаза, ему стало казаться, будто его тоже бездна начинает засасывать. Но ведь и у него бездна. Безумная такая. Однобокая. И кому же придётся хуже? Ему или Коле? Кто кого поглотит первым? Как слипкую палочку-леденец. Губанов в детстве любил леденцы. Пока у него не появился кариес. Фонтан не работал, ну да — конец ноября практически. Мерзляво, холодно. Да и время позднее… Навивает боль. Они оба боль чувствовали, оба одного человека любили. И оба также ненавидели. Его, друг друга, и себя… И… Это правильно. Стоять сейчас тут, и молчать. Хотя и клялись друг другу морду разбить. Так почему вдруг льются слёзы? Почему их лица будто бы в крови, но совершенно чис-ты-е? Лёша эти белые, или эти чёрные пряди, обязательно потом схватит, и подбородком Колю заставит пройтись, но это будет потом. Сегодня днём было так хорошо… Но почему же сейчас так плохо? Некоглай толкает его в снег прям, в ледяной синий снег, будто спать укладывает, и Лёша макушкой открытой чувствует, какой же тот холодный. Лицо сверху точно такое же. Некоглай — он как снег. А на снегу этом — чёрные капли крови. Он чёрная кровь, пусть не отрицает. Хесу нравится. Что-то родное в этом лице есть. Такое же чувство всевозможности, такие же мысли и отстойные слова из такого же мерзкого рта. Лебедеву горло чужое сжать хочется, но он любит себя. Он себя не тронет. Человек, что лежит сейчас снизу, на промерзглой поверхности, он… Гомогеннен, эквивалентен ему, и он… Копия него. Такой же. Гадкий, мразный. В чём-то непохожий, разный, но такой же. Теперь он его. Теперь у него новая жертва. Он сам. Но Коля не знает, что именно сейчас Хес скрывает. Что именно от него пытается скрыть.

Пытается, пытается, пытается.

Лёше слишком жаль, что он поступил так с Вовой Братишкиным. Что буквально растоптал его, растопил, размазал. Ему — жаль. А ещё Рома. Губанов любит Рому — действительно любит. Правда, это правда. Всей той нежной любовью, что копил и копил. И столько накопил, что изнутри уже вылезает. Хакер этого не знает. Пока не знает. Лёша усыпит его бдительность, чтобы искупить вину. Чтобы Вова с Ромой его простили, и перестали видеть того монстра, которым они Губанова окрестили. Он обманет психа. Он исправится. Он справится. Некоглай выдавил улыбку, а затем приблизился. И, наклонившись, выдохнул прямо в губы: — Убьём его? — Да… — вторил таким же шёпотом Хес, смотря в чёрные, омерзительные глаза. Мнимые, пустые. Пустой Коля. Мертвый Коля. А Коля снова лыбится, и впивается в губы поцелуем. Поцелуем тленным, поцелуем ужасным. Мнёт, оттягивает их. Зубиками своими резкими проходится по жалким губам человека снизу — но он! Он видит там себя. И чувствует он себя. И целует тоже себя.      Вкусно. А когда оторвался — там никого уже не было. Только он. И промозглый ветер. Да — сказал Хесус. После тебя — подумал Хесус.

Только

Через

Мой

Труп

Коля верил, что нашёл подобного себе человека. Но Коля не знал, что он просчитался.