Halker

— Я и так нормальный. С чего ты решил, что это не так? Приписываешь мне незнамо че. — Рома не понимал, почему его сейчас назвали ненормальным. Он очень даже нормальный! Абсолютно. Очень и очень даже. — Два слова. Коля. Лебедев. Коля… Ненормальный. Коля… Неадекватный? Нет, пожалуйста. Не говори этого… — Он убьёт, если не оградиться от него. Если ты не разорвёшь общение, не перестанешь с ним разговаривать, не-… — Думаешь, он и после этого меня не убьёт? Вова снова замолчал. Да. Рома прав. Нету вероятности, что Некоглай не захочет в этом случае Мокривского не убить. Интересно, как тот это сделает? Снова душить начнёт? — Знаешь… Этот тон, он… Братишкин быстро обернулся, выразительно глядя на Мокрицу, и нервно дрогнул, когда увидел закрытое ладонями лицо. Рома… плакал? Что, что с ним случилось? Неужели до сих пор помнит те жестокие моменты? Но всё не из-за этого было. И парень дрожать начал. Мелко так, быстро дрожать. У него нервы уже сдавали. Плохо было. Ведь Коля… Всё, да? Они никто, никто друг другу? Ну почему так, почему?! За что это всё?! Да стример сейчас бы вновь хоть на удушительную от верёвки смерть согласился, лишь бы увидеть Некоглая снова. Три. Три часа он не видел этого бледного, нежного лица, эти чёрные, мёртвые глаза с бездумно-мразным водопадом черноты, и длинные, очертённые ресницы, что мило дёргались, стоило Коле начать жуткими глазами своими хлопать, да быстро моргать. Ему увидеть Колю надо, поиграть с ним, потрогать. Где он? Где его демон? Мокривский ненавидит Лебедева?

Враньё!

А сейчас так спокойно, так тихо… И слёзы очищающие из глаз льются. Это неправильно. Это… Ужасно. Не хочется быть нормальным. Хочется спать… А Братишкин всё едет и едет, и молчит и молчит, и куда едет — не понятно, и никто, кроме него самого — не знает. И открыл бы рот свой, сказал бы что-нибудь, чтобы Мокривскому не так плохо было, чтобы нормально всё было, и легче, легче стало. Но тот всё молчал, и ничего не говорил. Просто вперёд ехал. Но обещал же… — Вов, почему ты молчишь? — Хочу, чтобы ты свои сумбурные мысли наконец вместе собрал. — Зачем это? — Чтобы мы потом всё в это вместе разгребали. Далее Мокривский спрашивать не стал. Они едут к Семенюку, ясно же. И тот явно хочет провести какую-то психотерапию. Да — это даже пугает. Но от него тепло становится, и уже сам факт этого те неприятные мысли этапами прерывает. Может, Вова и прав? Ему надо исправляться? Ему надо помочь? Действительно ли это даст что-то? Ведь Мокрица глубоко в этом своём дерьме увяз, и выбраться навряд-ли сможет. — Садись.

***

У Братишкина квартира серо выглядит, скучно какой-то, просто. Одиноко даже. Часто ли тот здесь бывает? А что с коттеджем? Родители вытурили? — Прежде, чем ты спросишь: да, родители выкинули прямо с монатками. Потому что: «Ну раз ты за своими упырями-друганами уследить не можешь, то и дом на тебя оставлять нельзя вообще». В общем, насолила мне Гаечка. И тот прест-… На слове преступник Владимир почему-то замолчал, и обречённо приготовился было уже и услышать неприятные вопросы насчёт этого от Мокривского, но его раненный гость отчего-то на этом промолчал. Потому что он и есть преступник, право таки. Ха-ха-ха. Радуясь, что собеседник не стал поднимать эту тему с Гаечкой — ведь не особо то клёво вспоминать лицо мёртвой шестерки — хозяин квартиры пошлёпал ставить чайник. Надо успокоить Ромку, а то совсем бледным стал. Интересно, что за мысли опять в этой голове копошатся? А Мокривский всё думал. Не знал, как поступить. То ли в полицию обратиться, то ли промолчать? Да и как доказать? Но самый главный предлог, почему тот ничего делать не хотел, заключался в снова же: чувство вины за испорченное детство. И любовь, что где-то там ещё внутри теплилась. Бесполезно, бесполезно, бесполезно. Бермудский треугольник, и всё тут. Не выбраться из него. Никогда он не сможет этого сделать. Никогда не сможет забыть, избежать, спрятаться, скрыться, сбежать, исчезнуть, да и просто разлюбить. Рома ненормальный, и это не остановить. А зачем таким, как он — жить? Некоглай прав был, когда говорил, что Мокрица грязь, шлюха и последняя конченная грязная мразь, что живёт на этой планете с названием Земля. Странно, что до него стример и не задумывался над этим. Странно, что вообще не задумывался. Взгляд вновь упёрся в обстановку. Её разглядывание хоть как-то способствовало тому, чтобы не потянуться к шее и не разодрать её в клочья. Нельзя — Семенюк ведь обещал Мокривскому помочь, сказал же, что вылечит. Но как тот это сделает — не сказал. Мебель серая, шкафы серые, всё по цвету, как Ромина душа в нынешний мрачный момент. Взломщик был бы и рад сейчас просто вернуться домой, счастлив был бы обо всём этом кошмаре забыть. А может — уехать. Может, махнуть в старую квартиру? Найти работу, найти девушку, и в порядок всё привести? Да как там жить — с такими то воспоминаниями? Его новый, жуткий триггер, от которого ноги ходуном ходят, а пальцы в волосы зарываются, зарываются, зарываются, корябают, корябают, корябают, и рвут и рвут и больно делают, и по клочьям разрывают его, как и душу, и сердце, и всё… Не нужен ему этот триггер. Не нужно ему в эту квартиру. И Коля ему тоже — не нужен. Пол, потолок. Пол, потол-… — Вот, твой чай. — его тяжёлые, гадкие мысли с лёгкостью прервал Братишкин, вытягивая оттуда, как кролика из ловушки, и поставил вперёд на столик чашку горячительного напитка. Рядом уже давно покоилась пиалушка с различными сладостями, но Мокривский не особо хотел сейчас ни того, ни этого. Хотя всё-же сказал спасибо, благодарно тому улыбаясь. Честно, эта улыбка была не за конфеты. Стример был благодарен за то, что Вова с ним так по-доброму обращается, и не смотрит, как на кусок мяса, как это делали другие парни. У Мокрицы не было особо много отношений до Некоглая, и все те парень пытался связать с девушками. Но они, видимо, были слишком хорошими, раз он выбрал такого у-е-бана. Тьфу. Тьфу, тьфу тьфу. Не думай о нём, Мокривский. Просто не думай. Не возвращайся мыслями к этим пухлым губам, не пытайся вспомнить, какие же на ощупь у того пушистые волосы, не заглядывайся на его великоватое тело, и не считывай, не считывай, пожалуйста, это выражение чёрных, смоляных глаз, что только-только тебя из этой свой бездны выпустили. И не думай о холодности его рук. Да нет. Он думал. Он — думал. Поэтому то вновь и потянулся к шее. Чуть сжал бинты. Ещё сжал. Посильнее. Стало плевать на Братишкина. Стало плевать на всех… — Слушай, а ты можешь ск-… Эй! Рома, что ты делаешь?! — кажется, его действия заметили, поэтому есть всего пара секунд, чтобы завершить дело. Завершить дело сталкера. Завершить дело Нло. Парень продолжал эти махинации, пытался кровь выдавить, и что-то да и прокорябать, но его руки резко сжали и грубо, ужасно грубо оттащили оттуда, прерывая и заставляя оставить эту идею, чтоб отступиться в корень. Как жаль то! — Мы все имеем времена такие вытормаживающие моменты, когда нам стыдно за наши действия, слова и поступки. И сдохнуть мы тоже хотим, различными способами делаем попытки суицида, аутоагрессии и прочей хуйни, но знаешь: если сейчас не прекратишь, если не отпустишь это — никогда и не узнаешь, что в конце. — Вове всё равно было, насколько пафосно сейчас прозвучало то, что сказал он — ведь парень говорил это от души, тащил всё это из самых недр. Заезженно и слишком уж банально, но всё-таки так правильно и нужно в это самое давящее мгновение. А Рома то поддался. Сначала решился посмотреть на него. Затем постарался как-то криво-косо улыбнуться. Да затем и вовсе кивнул, обмякая, и позволил всё-таки наконец чужому человеку себя приобнять. Тепло приобнять. Мягко так — Спасибо… — Мокривский аккуратненько уткнулся носом в чужое плечо, легонько его сжимая. — Спасибо… — Да за что? Спасибо, спасибо. — чуть недовольно пробормотал Семенюк, в ответ прижимая Рому ещё ближе. — Спасибо, что пришёл. И спасибо, что спас меня. И да, со мной всё нормально. — эти слова так легко давались, что странно их произносить было. А Вова… Он улыбался. Он наконец-то смог успокоить этого парня. — А знаешь, что мы сейчас сделаем? — вдруг выпалил Братишкин, неохотно отпрянув, и с улыбкой заглянул в беспокойно-покрасневшое лицо напротив. Ему на ум пришла гениальная идея! Ну, наверняка она была гениальной. Хотя бы в его представлении. — Что? — чуть недоверчиво переспросил его милый гость. Но на лице играла такая же искренняя ухмылка, которую любые слова не заменят, и никак даже не очернят. Кажется, стример в этот момент был счастлив. И спасибо богу, что больше к своей шее не тянулся. — Мы с тобой сейчас включим музыку, и… та-да-да-дам — потанцуем! — Потанцуем? — удивлённо переспросил Рома. Но тот ему не ответил, потому что уже давно подбежал к какой-то колонке, быстренько вставляя туда USB и подключил его к телефону. А после, вслед за этим, Владимир провёл уже какие-то личные махинации со своим тяжёлым устройством, затем что-то прикрутил, кое-что там прибавил, где-то в местах кнопки какие-то понатыкал. В общем — в вк залез. И вот уже из колонки полилась тихая и плавная, неизвестная Мокрице доселе нежная американская музыка, что тот слышал первый раз. — Что это за песенка, Вов? — только и успел спросить Мокривский, как вдруг его тут же резво подхватили за руку, заставляя подняться и пронестись в середину осерелого зала. Ноги наткнулись на мягкий половик, отчего шатающийся бедный парень чуть не упал — и снова же тракторией на ближне стоящего Братишкина. Оказываться в чужих объятиях уже во второй раз — не очень красиво, не находите? Заставляет смущаться, и говориться какие-то глупости. — «Leon Bridges — River». Любимая песня моей мамы. Они на свадьбе с папой под неё танцевали. — ответил на недавний вопрос Вова, постепенно с этим принимая стандартную позу для танцев. Рома его останавливать не стал, просто наблюдал за чужими действиями, и так лучезарно улыбался, что на душе спокойно становилось. Будто из тебя всю массу выкачали, заставили парить и лететь всё выше и выше, пока не унесёшься так далеко, что вернуться уже навряд-ли получится. Только на попутке. Вова не против оттуда не возвращаться никогда. Больше не видеть Хесуса и этих страшных картинок, больше не чувствовать той боли, что всё ещё мельком отражалась в его убитой, сломанной душе, не пробовать на вкус горечь каждого бесполезного и несчастного дня. Осторожно беря Мокривского за запястья, парень медленно, будто этим самым спрашивая — можно ли? — положил одну его руку себе на плечо, а вторую взял в свою. Рома не смотрел на это: всего лишь немного склонил голову, и просто улыбался из-под лобья. Может было и печально, и не очень счастливо уже, но всё же… Эта улыбка принадлежала тому самому человеку, что сейчас всё отпустил. Расслабился. Сделал, наконец, усиленное действие над собой, чтобы принимать реальность за ту действительность, которой она и является. Ведь этот мир огромен — значит, и жить снова стоит. Рома не против завязнуть здесь. Больше не думать о Коле и тех больных мгновений, что их связывали, не желать всех резких, болезненных ощущений, что обычно приносил Некоглай ему, не упоминать Колю иногда в разговоре и никогда, никогда больше не влюбляться в подобных тому людей. Покрепче сжав чужую руку, Мокривский отдался ощущениям, двигаясь вместе с Братишкиным в медленном такте. А музыка всё играла и играла, и было так весело, что плакать хотелось. Хотелось больше тепла чувствовать, больше спокойствия. Стример будто бы сейчас энергетическим вампиром стал, со всеми этими желаниями нежности и близости, и ощущал себя похоже. А Семенюк это видел. Видел, поэтому и обхватил партнёра за талию теснее да ближе, мягко касаясь её пальцами, немного провёл по спине лёгким, совсем невесомым движением, погладив, чем и вызвал маленькую цепочку небольших мурашек, что прошлась по спине Ромы, заставляя смеяться да улыбаться шире, пока уже губы не заболят. Было… было круто. Действительно было круто — по другому уж нельзя не назвать. Невозможно никак назвать. Интерпретировать, отрицать вперемешку с чем-то. Спокойствие, спокойствие, спокойствие — и это всё, что они сейчас так ярко ощущали. Ощущали такой ясный, такой вселяющий и расплавляющий душу кокон, дарящий глубокую надежду круг, что не окунуться невозможно было, не имелось способа не почувствовать эти искорки внутри, с головы и до ног, не выходило разрушено таять льдинками под режущими глаза лампочками зелёного света. И эти все ощущения… Они заставляли подниматься их двоих всё выше и выше, пока вдруг не окажешься уж слишком непозволительно. — Ты… Ты уверен, что стоит делать это? — Братишкин перевёл взгляд с адово-ирреальных глаз на такие же заводящие, мягкие губы, что всё-же немного дрожали, хотя и изображали какую-то ложную линию губ, являющую миру что-то наподобии усмешки. Его ладонь давно сместилась к линии чужого лица, нерешительно ложась на скулу, а из колонки мелодично заиграла другая песня. «Wake Up — moow feat. Lotte Kestner» — с точностью мог сказать Рома. Ведь эта песня играла в его наушниках, когда хоронили родителей. Любимая песня его отца. Тогда ещё дождь такой холодный был. А может быть и тёплый — кто знает? Как бы сейчас ему хотелось побегать под этим дождём… — Мне кажется, что стоит попробовать. — ответил Рома. Стоило, стоило, стоило. — Но мы же не любим друг друга? — Ну и что? Ты разве не считаешь это правильным? — стример немного глаза прикрыл, но всё-таки ещё смотрел на своего собеседника слишком туманным, слишком манящим его такую сейчас уязвимую душу взглядом, что заставлял, затягивал, зарывал… Закапывал. И это — ловушка. Вова знал. Но всё-таки потянулся к чужому, безмятежному наконец лицу, что такую великоправильность в данный момент выражало, отчего просто не поддаться и не смочь, наконец-то, поцеловать — ну просто не получалось! Это — надежда. Это шанс. Шанс найти себя и исправить. Всё исправить. И заново влюбиться. Хотя бы на мгновение. Хотя бы на один день. Семенюк просто уткнулся носом в чужое лицо, и немного сместил челюсть, чтобы его рот оказались как раз априори на уровне чужих тонких губ, да притянулся поближе, расстояние стремительно сокращая. Не прекращай, не останавливайся, не замирай. Чувствуй этот момент — ведь он, возможно, последний в этой жизни самый нормальный, самый правильный и настоящий. А музыка совсем по ушам не била, и страшно им совсем не было.       Просто красиво. Песня снова на какую-то другую композицию сменилась, но они уже не слышали ничего. Они тихо целовались, не прерываясь, и также тихо друг другу касались. И хорошо им было настолько, что не хотелось и открывать глаза, чтоб грустно не заплакать.

Больше не будет больно и плохо. Сегодня не кончится никогда.

Пережить это мгновение — как пережить всю жизнь. А забыть — будто бы умереть когда-то. Самой жестокой смертью. Будет больно им после. И плохо им потом будет, наверное, тоже. Когда придётся возвращаться в ту реальность, где они сами привязаны к чему-то или кому-то. К другим людям. Ненормальным и больным. Но а пока — почему бы просто не спелетать руки, обнимать друг друга, и просто целовать? Пока не оказались на дне. Пока не услышали вновь из уст других все ужасные слова. Пока заново не уткнулись в свои раковины, с мыслями изо дня в день о том, что больше не хотят жить. А когда уже пришло время отрываться, Вова всё-таки не сдержался от своей ещё одной грешной наглости. Ещё одно невесомое касание. Всего лишь приобнял. Просто приобнял. Просто уткнулся носом в чужую шею, забинтованную бинтами, и просто тихо задышал. Тёплое дыхание, спокойное. Роме нравилось. Да и сам ему Братишкин тоже нравился Не как парень, нет. Как человек. Вова был человеком. Нормальным, хорошим человеком, что на денёк смог вытащить его из болота гадости минувшего дня.

Роме был ему благодарен.

Роме сейчас было грустно.

Когда Семенюк от своего несдержанного желания оторвался, Мокривский приблизился к нему снова, читая в чужих зелёных глазах всё глупое непонимание-недоумение. Недопонимание. А стример Рома Мокривский всего лишь простенько побегал по смущённому лицу взглядом, чуть разок моргнул своими голубыми, милыми глазками и, немного опускаясь к однотонным губам, что были отчего-то нервно приоткрыты слегка, слова какие-то тихо выдохнул. Сказал что-то.

Произнёс? нет!..

Резанул ими он. Рома чётко задал вопрос. Мягко спросил что-то. Просто скромно произнёс эти два словечка на что, о боже, он даже и не хотел какой-то там ярой реакции. Он спросил…: — Убьём их? Всего лишь спросил, видите вот? А Вова на это всего лишь подумал. Подумал, подумал, подумал. Он — подумал.

Подумал.

Он всего лишь подумал: Блять.

ну

а

Роме

захотелось

рассмеяться

Кажется, он снова приходит в привычную для него норму. И это — правильно. А тот, кто с этим не согласен, просто же…

Умрёт?