Halker

      Он показал ему звёзды. Если Рома немного хоть припомнит, чуть-чуть хоть напряжёт мозг — точно узнает, что Вова первый. Первый, кто хоть что-то делал для него. Братишкин не захотел обращать внимания на странный вопрос Мокривского о том, что им надо кого-то, якобы, убить. Вова уже убил… Своей нелюбовью. Прости, милая Гаечка. Просто-прости… Убивать никого Семенюк не собирался. Плевать ему хотелось — Рому он простит. Рому он не боится. Он вылечит его.       Вытащив Мокривского после их чувственных поцелуев и танцев — Господи, дай когда-нибудь попробовать всё это снова — на крышу своей многоэтажки, Братишкин расстелил какой-то (взявшийся незнамо откуда) плед, и утянул Мокривского за руку вниз, на тёплую шерстянную поверхность. Нет, что вы! Он не собирался со стримером ничего делать! Они просто легли, просто посмотрели вначале друг на друга, а затем наверх, в небо, на сверкающие огоньки, называемые звёздами. Синими, белыми, красными — неважно уже, пока вы лежите рядом, и не думаете о своих проблемах, не заботитесь о давно записанных в блокнотик, потерянный где-то в глубинах комода, планах, не терзаете себя в раздумьях насчёт того, что же делать дальше. Просто, не сговариваясь, берёте друг друга за руки, и просто молчите. Теплота. Она окутывает, окружает, забавляет. Забавно, что Рома не чувствует ничего из того, что чувствует сейчас Братишкин. Наверное — он просто устал. Или ему этого просто не надо, и всё. Нету смысла. Он не привык к такому. Привык к боли, привык к своим травмам. Привык хвататься за спички, и прижигать себе кожу в области ног, снизу, где не видит никто. Давно этим, правда, не занимался. Ему не было больно из-за Коли, ведь Коля давал почувствовать себя другим, почувствовать себя каким-то нужным, всемогущим — хотя и при помощи сталкинга. Но он был ему нужен! Может — отдавать себя всем тем, кому ты нужен? Но Мокривский ведь не шлюха… Нет.

Если только тактильная, хе-хе-хе.

      Не, ну правда! Столько людей вокруг его любят — почему он зацикливается на одном Некоглае? Ну например, вот Хесус… При неожиданно вдруг вдарившей в голову мысли о друге, Рома закашлялся и вскочил с пледа, оказываясь в положении сидя, да громко захрипел в кулак. Стало больно. Вова тоже поднялся вслед за ним. — Эй, эй — парень обеспокоенно заглянул собеседнику в лицо, похлопывая того по спине, чтобы стало легче. — Что случилось? Ты заболел? — Семенюк бегло оглядел крышу, но в этом не было даже смысла — вы что, забыли, сколько стоят его часы? Естественно крыша тонированная. — Чувак, здесь же пекло. — вперебоях с кашлем, захмыкал Рома. — Нет, ну это рил смешно. Ты ещё спроси, не отморозил ли я себе член. На такое заявление хозяин квартиры не смог придумать ничего лучше, и просто цокнул языком, копируя широкую ухмылку Мокрицы, и также глуповато пошутил: — Сейчас проверю. И тупо захихикал в ладонь, смотря из-под неё на гостя. Но тот, отчего-то, выглядел серьёзным. Семенюк тоже перестал смеяться, и теперь просто внимательно на него смотреть, ожидая, что же тот собирается делать. Непонятно, неизвестно. А неизвестность Братишкина всегда пугала.       Зачем ему это надо — не знал ни Рома, ни его колотящееся в быстром такте сердце. Решил наконец-то довериться этому выбивающемуся из груди пульсу? Нет. Если бы стример Роман Мокривский доверял бы своему сердцу — давно б лежал в могиле. Но всё-таки, попробовать хоть что-то решил, поэтому то и поднял руку. Дрожит. Пальцы медленно, легонько так, потянулись в сторону своего недавнего спасителя, что его из этой дикой ямы грязи и вины вытянул.

Не дал самовыпилиться.

      Семенюк всё ещё молчал. Не понимал, что делать и что происходит. Зачем стример протягивает к нему руку? Что-то хочет сказать? Просто коснуться? Ударить за глупость? За несмешную шутку? Рот не открывался даже, чтобы просто дышать. — Вов… Можешь сделать что-то… ну, другое? — Что? — Просто… — стример нервно выдохнул, сжимая чужую футболку, что была немного мокрой от пота. — Я… Фу-ух, ну как-бы это сказать то, ебаный рот. — Братишкин чуть поморщился после мата, на что Мокрица непроизвольно пустил смешок. — Что, неприятно от меня слышать мат? — Ну, относительно. Так какая просьба то? — может, ему тоже взять парня за руку? Кажется, Ромка не против. Но Вова подавил в себе это желание. Надо подождать: что же будет дальше? — Можешь ли т-ты… — Могу ли я-я…? — Со мной… — С тобой…? — Так, ты опять меня передразниваешь? Братишкин — ты попугай? — второй раз эта его политика начинала уже действовать уже на нервы. Почему нельзя хоть немного нормально его выслушать? Мокрица ведь не абы что сейчас предлагает…

Боже, как же сложно.

— Прости… — на лице Семенюка появилось искренне сожаление. Чёрт, заигрался. Видимо, сейчас действительно будет что-то важное. Неизвестность… — Ладно, всё. Попрошу прямо. — и стример решился. Сложил руки на коленях, сжал их покрепче, и в чужие зелёные глаза заглянул. Добрые. Не такие, как у Коли. Коля, Коля, Коля. Блять, всё, скорее. Пока снова не пошли эти ублюдские загоны… — Переспи со мной! — Мокривский выпалил резко и, не удержавшись, зажмурился, сжимая дрожащие мелко колени посильнее, чтобы не вскочить прямо сейчас, и не сбежать нахуй, в беспроглядную тьму. Ну что за хрень он только что произнёс? Переспи со мной, блять!       Ещё более он уверился в абсурдности своей просьбы, когда увидел вытянутое лицо Братишкина. Господи! Нет, нет, нет! Ему надо бежать, надо… — Про-прости! Я хуйню сказанул! Я… Мне… Мне надо домой! — подрываясь на колени, он хотел уже было сбежать, но его осадили. Вова снова крепко ухватил его за руку, как и до этого делал, и резко усадил на место. — Что? Я понимаю, что для тебя это ш-…       Но слова стримера потонули в неглубоком, мягком поцелуе, что заставил прикрыть глаза, и снова забыться. Снова ощущать ту необычайную лёгкость, что окутывала его в чужих объятиях уже по нескольку раз за день. Братишкин медленно положил руки на тёплые плечи парня, и стал аккуратно надавливать на них, стараясь не делать больно. Рома всё понял, расслабил напряженные мышцы и послушно начал опускаться вниз, на плед. Тот немного колол забинтованную шею, что Мокрица не особо то хорошо и забинтовал, отчего та бесконечно начинала чесаться и болеть. Вова оборвал короткий поцелуй, напоследок всё-же прикусывая нижнюю губу партнёра, и перевёл бегающий взгляд на действия Мокривского. Правильно ли то, что они делают? Стоит ли, стоит ли так загоняться? Проталкивать ситуацию внутрь, разрывать положенные давно рамки, или просто разворашивать души друг друга? Остановиться — нереально. Но сегодня всё какое-то нереальное, все какие-то нереальные. Так что же тогда вылезают за правила? Кому это надо? — Совсем бинтовать не умеешь… Можно, я?.. — выразительный, короткий взгляд на изуродованную синяками шею, по которой Мокрице до ужаса, до чёртиков перед глазами, хотелось провести ногтями, корябая повреждённую кожу. Но — нельзя. — Делай, что хочешь. — лишь бы скорее забыться. Превратись в мой раствор серной кислоты. Посоветуй, как правильно жить. — Такое предложение нельзя говорить незнакомым людям, Ром… — Семенюк покачал головой, осуждающе моргая, а затем пробежался пальцами по чуть задрожавшему от щекотки тела, перемещая в область шеи. Чуть ухватил краешек бинтов. Слегка — невесомо так, чтоб не больно — потянул за него, и укоснительно, неспешно принялся разбинтовывать её. Синяки. Следы. Ушибы. Кровоподтёки. Опухоль в местах повреждений… Настолько прекрасно, насколько же и ужасно. Блять… Лучше бы здесь были его укусы, чем этот пиздец, что устроил Коля Лебедев. Псих. Додик.

Мразь.

      Он наклонился, уткнулся носом в поломанные хрящики, и лениво провёл им вверх, по коже, задевая гематомы и раны. Мокрица шумно выдохнул — было больно, неприятно. Но, симультанно с этим, ещё и притягательно приятно. Чужие поцелуи прошлись короткой, мокрой дорожкой — слишком трепетно, слишком непривычно. Чужие пальцы прошлись по сонной артерии, чужие губы касались его кожи и тела. Нежно, тягуче… Отталкивающе.

Всё это было чужое.

Но не стоит же останавливаться на полпути потому, что ты… Всё ещё во власти сталкера?

***

      Стоя перед зеркалом в своей комнате, Рома думал. Попеременно он делал ещё несколько дел: трогал свежие бинты, старался хоть как-то приподнять воротник толстовки, чтобы никто этого позора не видел… Второй раз. Второй, мать его, раз он притащится в ВУЗ в таком виде. Что эти свиньи о нём скажут? Как все они себя поведут? Он выглядит уродски, ублюдски, он — мерзость, он пакость, и всё, что он делает — гнусно, гнусно, гнусно!       Мокривский с силой затянул один из бинтов покрепче, и вскрикнул. Ещё раз дёрнул. Сильнее. Больше боли. Позволил чувствовать себя любимым, позволил стать… Чистым? А разве он не был чистым?       Опёршись на комод, стример впился взглядом в своё отражение, в глаза голубые и пустые. Затем поднёс трясущуюся до нервных прыгалок перед зрачками руку к нижнему веку, и немножко его оттянул. Сосуды практически лопнули и были красными, капилляры вообще на волоске от того, чтобы начать резать глаза. События предыдущей ночи… После того, как всё это случилось, Мокривский замолчал. Надолго замолчал. Поверить не мог, что… Изменил. Что предал. Проебался.

Мокривский тогда так плакал…

      Вова не хотел его отпускать домой, одного, с такими мыслями, да и помнил, как Рома шею начал рвать. Знал бы он, что аутоагрессия — основная часть жизни парня — что бы сделал? Почему такая забота? Зачем такие поцелуи? За какие добрые поступки он заслужил это? Да и какие добрые поступки Мокрица делал? Людей унижал? Колю сталкерил?

Не достоин, не заслужил.

И никогда не заслужит.

Хотелось разбить это зеркало, впечатать кулак в стекло, лишь бы не видеть это жалкое выражение мерзкой, гадкой рожи, что всю эту жизнь носил Мокривский. Как её хотелось сейчас содрать ногтями…       Пальцы сами по себе потянулись к лежащему на комоде смартфону. Экран — инстаграм — директ… N3koglai. Nloeykag… Пусто. Ноль сообщений. Ноль уведомлений. Ни одного словечка… А имели ли они теперь право друг другу писать? Роме кажется, что нет.       Мокривский тихо входит в автобус (хотя так хочется сейчас побыть одному). Садится на любимое место в углу. В памяти всплывает момент, где Хесус и Некоглай спросили перед впиской, и Лёха его тогда пижоном обозвал. А потом они все вместе угорали над тем, что Хес никогда автобус поймать не может. Так смешно было. Рома, не сдержавшись, хмыкнул, а затем помрачнел.

Этого не вернуть ведь?

Больше нет…       Прижавшись щекой к стеклу, стример наблюдал за падающими вниз снежинками. И что-то внутри него менялось вместе с ними — только вот эти маленькие, белые точки таяли, а Рома — замерзал. И в голове его крепко накрепко заседала мысль о том, что нужно всех убить.

И только так можно будет спать спокойно.

***

      Сегодня привычные шёпотки отчего-то были тише. Казалось, что этот ВУЗ утратил что-то, какую-то энергию, солнце, как будто… Умер кто-то? Да нет, все, вроде, живы. Правда, Гаечка ещё из больницы не вернулась, хотя и должна была, ну, давно уже появиться. Рома усмехнулся. А ведь он теперь ей должок должен. И пусть не сомневается — Мокрица сделает всё, что она попросит. Он всегда держит слово. Но ещё раз сводить Гаечку и Хеса тот не будет! Обойдётся. Интересно, а если навестить её в больнице, не будет ли это выглядеть странным? Хотя всем же плевать, оно и понятно. Ну, сегодня как раз за новыми бинтами сходит, и навестит Дашку. Смогут ли они сдружиться? Как Хес на это отреагирует? Его друг и его бывшая — и дружат. И что Мокривский вообще за хуйню несёт?       Но настроение у него от этих мыслей, честно сказать — поднялось. Может, не всё так плохо? С Колей и с Хесусом тоже ведь поговорить можно. Друг друга понять, объясниться. Да, говна много было. Но блять — было и было. Какой же Рома оптимист. До мозга костей прям. Сумка в руках, прикрытая шея, радостный взгляд, что по аудитории бегает. Люди, педагоги и учащиеся, что туда сюда летают-носятся. А ведь тут и половины не из тех, , кого он знал. Зато все, кажется, знают его. Рома Мокривский — хакер, ебать. Человек, которого опаса-аться надо. Вы ещё обоссаться от страха не забудьте. Когда увидите его лицо вне экранов компьютера.

Хакер-сталкер.

      Улыбка с лица стримера всё ещё не сползает, он открывает в рекреацию дверь, скользит взглядом по площади, что открывается его взору; сокурсникам, кои стоят там, да языками чешут; затем перепрыгивает на свою парту, что сейчас… Свободна? Простите, а где Губанов Лёша? Неужели он заболел? Прогулял сегодня? Проспал? Но почему тогда Роме не написал? Или написал, но Мокрица не заметил? Да нет, сообщений, вроде, тоже не приходило.

Так же, как и от самого пользователя Mokrivskiy.

Может быть, у стримера и были загоны насчёт чувств Хеса к нему, но разрывать общение тот не собирался. Наверное, Лёша обиделся. Значит — точно от Ромы к кому-нибудь отсел. Было такое в классе девятом. Тогда то Лёшка и появился в их школе. _______ Это был где-то конец сентября, когда, вроде бы, всего ничего учишься — а заебался уже пиздец. Рома тогда ещё волосы по другому отращивал, и был шатеном. Он бы рискнул даже применить к себе определение: жгучим шатеном. Да и вообще красавчиком. Все за ним увивались! Ну, не все, но вниманием обделён не был точно! Но не о его шикарной внешности сейчас речь, вовсе нет. Выходной день, суббота, когда все по кроватям должны спать давно, но нет — девятый класс сидит, и слушает технику безопасности, прежде чем взять мётлы да грабли, и пошлёпать разгребать территорию школы. Когда учитель дочитала последнее правило — что-то со стороны двери громко хлопнуло, заставляя всех подпрыгнуть. Ромка повернул голову в сторону хлопка, и заметил, что это сама дверь и есть. Но не просто какая-то обычная вертикальная плоскость, а… В проходе, обрамлённый утренним светом, стоял какой-то высокий парень, что расставил руки плюс ноги на ширине плеч, и теперь злобно осматривал их своими синющими глазами. Уф. Что это за монстр? Чем-то, знаете, на него похож даже. Мокрица надеялся, что с данной личностью ему знакомство вести не придётся. Да и вообще он не особо то общительный. Закончив осматривать класс, монстр перевёл взгляд на учительницу. У той и самой лицо не лучше чем у других было. Да уж, этот долговязый чуть дверь с петель не снёс. Ну, богатый, видимо. Заплатил бы. Парень, не закрыв за собой даже двери, быстро понёсся в центр класса, видимо этим надеясь сбить ещё пару-тройку голов, стульев или ещё чего, а затем, подхватив бежевый рюкзак повыше, заговорил: — Всем ёу, привет и так далее. Я ваш новый однокашник — Алексей Губанов, ака Хесус, Хес, дед и тд и тп, называйте, крч, как хотите, но только так, как я сказал, ясно? — от такой логики Мокрица, не сдержавшись, хмыкнул и зажал пальцами нос, чтобы не было характерного прыскания. А то вдруг этот парень услышит, и по шее даст? Чёрт его знает, кто это такой. — Как я вижу, вы тут без меня всё прослушали, но я с радостью буду готов посидеть с вами и закрепить полученный материал. Техника безопасности по уборке территории? Прекрасно! По классу раздались возмущённые речи, но Губанов не обратил на такую хуйню и доли внимания, продолжая свой путь. Парень ещё раз внимательно скользнул взглядом по рядам, оглядываясь, будто искал кого-то, после двинулся дальше. Роме было интересно, куда же тот сядет, если места не совсем то и много — но честно надеялся, что ни к нему. Надеется то надеялся, а этот Хесус шёл всё дальше и дальше по рядам, вглядываясь в лицо каждого ученика. Мокривский краешком глаза заметил, как учитель тоже начинает медленно закипать, и заранее прижался к парте в ожидании шоу. По правде сказать, таких весёлых моментов, да и новеньких тоже, — у них припомнишь относительно мало-мальски, да и не припомнишь совсем. Всё какое-то однотипно-монотонно-одноликое. Короче говоря — скучные, типичные деньки в их школьной жизни. Поэтому, хоть ему и было страшно — всё равно жуть как хотелось узнать, что же этот долговязый монстр «акха Джесус» — типа, Иисус, чтоль? Вот же самодовольное мурло! — будет делать дальше, и кто он вообще такой. Одежда, видно, не из помойки, кеды по последней моде, да и портфельчик охуенный. А этот запах… Какой приятный одеколон… Так, стоп. С какого Рома стал размышлять насчёт одеколона? От неожиданных мыслей парень пару раз моргнул, а затем сфокусировал взгляд, разглядывая странное пятно впереди себя, что стремительно начало приобретать форму, материализуясь во что-то более высокое, и какое-то недовольное. Когда Мокривский по-настоящему понял, кто-что-кто же перед ним стоит, глаза из раскосых резко превратились в кругло-широкие, удивлённые, выражая собой всю гамму чувств, кою сейчас испытывал Ромик. Хесус увидел в этих глазах изумление — и страх… Красивые глаза, голубые. Видели ведь людей с такими очами? Нет? Значит — жизнь не видели. Да в таких глазах свою душу разглядеть можно! Парень перед ним пару раз моргнул, передёрнулся — от неожиданности, наверное, и открыл было рот, дабы хоть что-то сказать, но Алексей опередил. Накрыл рукой чужие губы, прищурился. Затем, всё-же, руку соизволил убрать. Что это за вольности такие, м? — Ты по внешке идентичен — то бишь, похож — на меня, значит и сидеть я буду с тобой. А затем, не обращая внимания на возмущённое мычание новоявленного одноклассника, перекинул через него портфель и уселся своим элитным задом прямо рядом с Ромой, широко улыбаясь тому, вслед за этим протягивая руку ради рукопожатия. Мокривский был, как-бы, этим недоволен, — да более чем недоволен! — но решил не пререкаться, тем более, что не злясь — этот Хесус выглядил очень даже причиной личностью. Может, они даже станут друзьями? Или чем-то более близким… Чуть приподняв уголок губ, Мокрица, всё-же, протянул в ответ свою. Лёша обхватил его ладонь своими длинными пальцами, что приятно ударили Ромку током, сжал покрепче и скрепил между ними, таким образом, довольно сумбурное знакомство. Мокривскому показалось, будто его даже погладили этими самыми пальцами, но, возможно, ему всё-таки показалось. Паранойя. — Р-Рома. Мокривский. Мокрица. — опомнившись, протароторил тот, представляясь ещё и прозвищем, что недавно взял сам себе, и неловко вырвал руку из чужой хватки. — Круто. Крашно. А меня ты уже знаешь! — Губанов чуть склонил голову набок. — Буду рад с тобой юзаться. Ебаный сленг. Именно так они с Хесусом и познакомились. В их жизни было ещё море таких вот весёло-грустных деньков и лет, но об этом я расскажу как-нибудь потом. _______       А сейчас также, как и Лёша когда-то, Мокривский продолжил разглядывать аудиторию. И то, что он увидел — в корень ему не понравилось. Хесус сидел с Некоглаем.

***

Mokrivskiy: «Ничего мне объяснить не хочешь?»

Hess1: «Я вот раздумываю — сливать ли инфу про тебя и твоих родаков, или пожалеть?»

Hess1: «Мой милый мальчик Рома»