Да, это обычные цитаты из книг или фильмов, но это сейчас единственное, что помогает мне до конца не сломаться"
Не поверил.
Ну как ему Гаечка изменить может? Она ведь самая искренняя, самая добрая девушка в их школе, постоянно подкармливает его конфетками и целует мягко-мягко в нос, она всегда говорит правду. Любимые проблемы они обговаривали с помощью слов, всегда понимая друг друга и уважая, как люди в настоящих отношениях. Забота, взаимопонимание и доверие — что ещё им надо? Тоже самое потом сдавленно вопрошал Лёша, уткнувшись в колени своего друга в закрытом туалете, плача, как какая-то девчонка. Но ему было больно! Его предали, кинули, в грязь растоптали. Всё! Он давал ей всё. Он отдавал ей всего себя. Когда Лёше впервые искал гардеробную — как-то сумел заблудиться, поэтому и плутал потом везде. — Ой, а чего ты здесь? — откликнули Хесуса сзади, и он почувствовал невероятное тепло через ткань кофты — это что-то мягко сжала его плечо, а затем парня развернули, и он увидел невероятного цвета зелёные глаза. Они изучающе прошлись по его испуганно восхищенному лицу, и стали такими лучисто-прекрасными, что за душу хватало. — Привет. Тебя проводить? Я Даша. Неужели больше нельзя заглянуть в эти зайчики-блики?Как гадко.
Губанов покрепче обхватил тощие колени Ромы, сжимая их наподобие объятий, и громко хлюпнул носом. — Брат, ты мне все джинсы обмочешь. — тихим, печальным голосом пробормотал Мокривский, успокаивающе поглаживая лохматые вихры. У Мокрицы, честно — не особо выходило то кого-то успокаивать. Он и не делал этого никогда, поэтому сейчас и подобрать слов не мог нормально. Но джинсы с соплями ему носить не хотелось тоже! — У друга горе, а ты мне тут про джинсы втираешь. Дурак? Сопли можно отстирать. — Сопли — да, а вот боль нет. У тебя сейчас два варианта: ты либо продолжаешь убиваться из-за этой ситуации до конца жизни, либо сейчас берёшь себя в руки, миришься и влюбляешься в другого человека. Ясно? — и Рома от души тряхнул его за плечи, отдирая от своих штанов. Затем голубые глаза метнулись вниз, и Мокривский с отвращением оттянул намокшую на коленях ткань, что Лёша ему по полной прорыдал. Вот же Гаечка чёртова! — В другого человека? Ром, в своём ли ты уме? Я не могу больше, нет доверия. Как можно любить людей, если они так в душу, сука, плюют, а потом ходят за руку, и в словах любви клянутся? Как можно всем этим грязным лицемерам верить? Ром, ну скажи — как? — Губанов вдруг резко поднял голову, отчего Мокрица вздрогнул, и уставился на него такими заплаканными красными глазами, что у того самого сердце заёкало. Тоска окунула его в такие ужасные дебри мыслей, что даже рот будто слипся, не давая ни слова вымолвить, ни даже икнуть. Просто стало больно. Ужасно больно. Будто это его предали сейчас. — Выбирай друзей правильно, а любовь мудро. И только тогда ты найдёшь человека, что станет тебе всем тем, чего тебе не хватает или не достаёт. Понято? — что-то сказать, всё-же, вышло. И Мокривский надеялся, что эти слова другу ну хоть как-нибудь да и помогут.И действительно.
Чужие синие глаза сразу суше стали, а рот скривился в усмешке, извещая что его обладателю не так сейчас плохо да горько, как было до этого. Хес встрепенулся, придвинулся поближе и языком поцокал: — Вот же сказанул, а! Не знал, что Ромка Мокривский у нас — философ. — Ты многое обо мне не знаешь, придурок. — а затем Мокрица протянул руку, и двумя пальцами приподнял того за подбородок, заставляя смотреть на себя прямо, прямо и только прямо. Хотелось, чтобы Лёша забыл об этой дуре, чтобы к нему вновь вернулся тот привычный, взбалмошный образ чуть холодного иногда подростка. Его лучшего друга… Но как? Как это сделать? Как в сердце того, у кого теперь внутри лишь нож из лжи и обмана, внести светлый лучик солнца, проникающий во тьму печали и обречённости?.. Алексей сначала замер. Затем внимательно перевёл взгляд с холодных пальцев на своём подбородке и обратно, в понимающее лицо Ромы. Это был первый раз, когда они находились так близко. И теперь у Лёши перед глазами стояли вовсе не зелёные, горящие любимыми зайчиками блики, а другие, более светлые глаза, такие до наркотического вштыривания глубокие, обрамлённые лёгким веером ресниц и смотрящие прямо в разбитые осколки зеркала твоей бренной, забитой души, с с силой вороша там что-то то ли живое — то ли мёртвое. Какое-то отражение самого тебя, позволяющее затянуться так сильно и опасно, что начинают трястись руки, а губы бледнеют от страха. Страха не вылезти из голубых глаз этих ни-ко-гда. Но Лёша не был трусом, поэтому потонуть себе позволил. Рома ещё долго его жизни учил, любимыми способами пытаясь друга из дыры чёрной вытащить, но всё это уже было не так уж и важно, потому что и вытаскивать то его не надо было. Он никогда не полюбит снова. Потому что он полюбил навсегда. ______ Но Лебедева Хес в друзья выбирать не собирался. Пусть улетает в депо с этим своим: Мы похожи, поэтому нам стоит объединиться и убить всех нахуй. Ещё чуть-чуть, и этот додик точно с ума сойдёт. И Рома, и Лёша — обо пострадать же могут! И как быть? Только втереться в доверие, дабы взять того за горло и душить, душить, душить клоуна, пока не проколется нахуй. И либо в тюрьму падлень запихнуть, либо в психиатрическую лечебницу-клинику. Если даунов туда берут, кончено. Аха-ха-ха. Именно так рассуждал Алексей Губанов, когда садился рядом с Некоглаем, именно об этом думал, пока мило с ним разговаривал, типа они друзья, и именно так оправдал себя, отдавая тому телефон, дабы тот в полной мере своих пожеланий мог ответить Мокривскому. Именно тогда Лёше захотелось, чтобы его с дерьмом в асфальт закатали. Да потому что эта мразь сейчас писала от его лица такое, что без бледнющего лица и сжатых до боли зубов и читать то нельзя. И единственное, на что мог надеяться бедный, несчастно влюбленный парень — Рома поймёт, что это был не Губанов, не его лучший прилучший друг, а уебище Некоглай, и спросит тот Колю об этом прямо. И не будет между ними никакого разрыва ака пиздеца, что хакер, видимо, пытается устроить, строча своими длинными, кривыми пальчиками сообщения о том, что…А впрочем, почитайте сами.
Mokrivskiy: «Ничего мне объяснить не хочешь?»
Hess1: «Я вот раздумываю — сливать ли инфу про тебя и твоих родаков, или пожалеть?»
Hess1: «Мой милый мальчик Рома»
Mokrivskiy: «Всё нормально, Лёш?»
Mokrivskiy: «Почему ты такое говоришь? И что значит это «милый»?»
Mokrivskiy: «Почему ты сел с Колей, вы же ненавидите друг друга???»
Hess1: «А ты до сих пор не понял?»
Hess1: «Видимо, не такой умный, как многие о тебе говорят»
Hess1: «А хотя нет. Мне же мозг запудрил»
Hess1: «Типа такой добрый, хороший человек»
Hess1: «И я тебя люблю, ты только знай это, бла бла бла»
Mokrivskiy: «Лёш, ты же мой лучший друг»
Hess1: «Знаешь, я удивляюсь. Как так можно: писать всем, что ты их любишь, уважаешь, а затем каждого второго в грязь топтать?»
Hess: «С Вовой Братишкиным шароёбиться»
Mokrivskiy: «Стой, а ты откуда знаешь?»
Hess1: «Я знаю о тебе всё»
Hess1: «Все твои секреты»
Hess1: «Понравилось с ним трахаться??? »
Hess1: «ШЛЮХА»
Hess1: «Знаешь, а я ведь надеялся, что у тебя будет побольше мозгов, и что ты сумеешь стать лучше, извинишься»
Hess1: «Но, к сожалению, ты, Ром, ни вину свою признаватьки не хочешь, ни слушать никого, кроме себя, любимого и единственного, такого хорошего и милого, что тошнота берёт. Фу-фу-фу. Мне извинения от такого человека, как ты — не нужны»
Hess1: «Пошто ты грязь ебаная, и этого не исправить»
Hess1: «*смайлик тошноты*»
Mokrivskiy: «Я понял.»
Mokrivskiy: «Ты не Лёшка, ты Коля»
Hess1: «Ох ебать, догадалась»
Mokrivskiy: «Можешь сказать только одно? Почему мой друг Хесус сидит рядом с тобой?»
Hess1: «Потому что никто не хочет общаться с такой свиньёй, как ты»
Hess1: «Доедай объедки, сука, ахахахаххппз»
Hess1: «Ты ляжешь на дно вместе со всеми»
Mokrivskiy: «…»
Mokrivskiy: «Я тебя просто сейчас ненавижу»
Mokrivskiy: «Надеялся, что нет, но…»
Mokrivskiy: «А знаешь?..»
Mokrivskiy: «Просто хочу сейчас, чтоб ты знал кое-что»
Hess1: «Ну и? Че ты хочешь там, чтоб я знал?)»
Mokrivskiy: «Лучше жить с разбитым сердцем, чем с закрытыми глазами»
Mokrivskiy: «Почему нельзя безжалостно убивать людей, которые безжалостно раздавили твое сердце?»
Mokrivskiy: «Да, это обычные цитаты из книг или фильмов, но это сейчас единственное, что помогает мне до конца не сломаться»
Mokrivskiy: «Эти слова»
Mokrivskiy: «То, что я не один такой разбитый, не один такой одинокий»
Mokrivskiy: «Ты можешь издеваться сколько угодно, но я из этого дерьма выберусь»
Mokrivskiy: «А ты нет»
Mokrivskiy: «И знаешь, почему?»
Hess1: «?»
Mokrivskiy: «Только те по-настоящему мертвы, о которых полностью забыли»
Mokrivskiy: «Ты не нужен никому»
Mokrivskiy: «Теперь даже мне»
***
Мокривский оглянулся последний раз на ряд сзади, где сидел дрожащий, бледный Некоглай и такой же побледневший от досады Хесус и, улыбнувшись самой широкой улыбкой, что только можно было выдавить в данной ситуации, сел за свой ряд. А затем прижался к парте, хватаясь за светлые волосы, и уставился в одну точку, не в силах даже двигаться. Не в силах всё принять.Самая сильная боль, это понимание того, что не можешь быть с тем, кого любишь всем сердцем.
Но нельзя быть с тем, кто давно сдох. С тем, кто делает тебе бо-бо, играя, будто с ребёнком, и каждый раз, отбирая у тебя игрушку или воздушный шарик, бьёт им по твоей бедной, несчастной голове, в кровь разбивая лицо да нос.Разбитое сердце — не самое худшее, что может случиться с тобой в этой жизни.
Но что делать, если оно разбито мириады раз?У всех когда-то наступает момент, когда больше нет сил сдерживаться.
Роме хотелось просто навсегда замолчать. Закрыть сейчас глаза, лечь в прохладную, нежную гладь воды, и поплыть. Плыть всё дальше и дальше в море, уже не заботясь ни о Коле, ни о Лёше. Ни о Вове. Хотя Вову он забывать не хочет, признать это придётся. Но нельзя добрым людям брать на себя ответственность за тех, кого не спасти уже. Просто нельзя.Заглядывать в чужую душу опасно. Это чересчур сближает. Доверие — слишком большая ответственность.
Братишкину надо просто бежать. Его многие пытались спасти, и многие потом сделали выводы. Много кого остановилось на полпути, а кто-то вообще и половины даже не прошёл. Как спасти человека, которому нужна только боль? Отчаяние? Холод? Лучше оставить его умирать, а не брать за руку и спрашивать: откуда у тебя эти бесконечные шрамы, с какой целью ты это делаешь? Лучше не трогать человека, в чьих бедах ты тоже виноват. Наравне с другими, наравне с такими же жестокими людьми, что издевались плюс до смерти унижали.Почему нельзя, сука, просто в его душу не лезть?
Не проще ли обвинить кого-то другого, чем взять ответственность на себя?
Конечно проще. Наверное, поэтому многие умирают оттого, что виновники оставили их гнить в своих проблемах, переложив те: на одинарных, на родителей, что также виноваты, на любовь, на интернет, террористов, секты, пропагандирующие материалы — но только не на себя…Иногда самое серьезное решение — это признание того, что на тебя слишком много навалилось.
Мокривский слишком много общался с людьми. Слишком многим позволил понять себя. Именно поэтому тонкий стержень, что был плотно зажат внутри него, сейчас просто с треском про-ло-мил-ся. Проломился тогда, когда Коленька просто с холодной улыбкой на лице в инстаграм написал:«с такой свиньёй, как ты»
Никто не хочет равняться с таким, как он.
Даже такие, как он.Можно заплакать?
***
Коле действительно казалось, что ему сейчас станет либо весело, либо всё равно. Просто придурок Мокривский, который просто любит канючить и ныть. Просто однотипный Мокривский. Думал что он холодный, безразличный. Тогда почему сейчас такое чувство, будто ты потерял всё, что только было? Почему, сука, кажется, что ты дерьмо, которое никогда никому не было нужно? Не нужен.Не нужен маме.
Не нужен Лёше.
Не нужен Роме.
Кого он обманывал, когда говорил, что есть люди, с которыми тот похож? Некоглай ведь не человек, он не может идентифицировать себя с ними. И нет, Нло не будет сейчас затирать о том, что он — Бог.«Злобный человек — это как злобная мошка: это агрессивное насекомое без видимой причины нападает на тебя и повреждает твою кожу. Она улетает, а ранки и сильный зуд от укусов остаются, и порой облегчение может принести только время. У насекомого нет разума, но и люди ведут себя порой подобно неразумным и бессердечным тварям. Они не знают, что такое справедливость, бездумно повторяя поступки тех, кого считают сильными мира сего.»
Только так Николай может думать о самом себе. Он — насекомое. Мошка. Не важно, кому делать больно — лишь бы это делать. И наверное поэтому ему так безразлично, что человек, сидящий через пару сантиметров от него, сейчас так крепко хватается за голову, и сидит, сжавшись, лицом к парте. Ему безразлично. Ему безразлично. Ему безразлично. Ему безразлично. Ему безразлично. Ему безразлично.Ему — плевать.
Когда Некоглай придёт — а придёт он обязательно, ведь от своих целей тот никогда не сбегал и не отказывался — в свою любимую квартиру после пар — обязательно достанет из заднего кармана канцелярский нож, чтобы самолично на лице вырезать слово «похуй!»Может, тогда все это поймут?
Потому что любо бери и терпи, либо возьми и вскройся. Просто сдохни. Рома может пойти и сдохнуть. Хакер — на коленях клянётся — ничего не будет де-лать. Поймите — Коля Лебедев не будет этого стримера спасать. Ни в минуту смерти, ни в депрессию — никогда. Даже с тем фактом, что в душе ещё чувствует, что любит. Но этот самый факт, к сожалению, действует только с обратной стороны. Рома должен это понять и признать. Должен снова взять вину на себя. Ведь каждый человек сам, сам виноват в своих проблемах. И Мокрица виноват сам.***
А Лёша только и мог сейчас сидеть да думать, что лучше бы тогда он остался в старой школе.
