Halker

      Возможно, лучше было бы всё бросить и оставить вот так, но, к счастью, прокрастинацией он не болел. И привычек таких тоже не имел. — Вот же на первом этаже зивак… — пробормотал себя под нос Семенюк, стараясь спрятать голову в своей оверсайз толстовке. Любопытных, заинтригованных взглядов вокруг было до смешного много, казалось, будто это кошки в тёмном, травянистом лесу выглядывают из-за чёрных дебрей жутковатых елей, и огромных, мрачных сосен, коих вокруг предостаточно. Только вот это были не жёлтые глаза злобных тварей, а однотонные лица завсегдашних учащихся их ВУЗ-а, что сейчас поголовно были заняты мыслями о том, почему это Вова Семенюк со второго этажа сейчас ошивается снизу, рядом с первым курсом. Это странно, не находите? Может, у этот симпатичного, богатого мужчины здесь есть избранница? Хи-хи-хи. — Когда там Ромка то выйдет, боже. Голова от этого шушуканья болит. Я сейчас сам зайду. — недовольно ворчал себе под нос парень. А, там же этот уебок Губанов. Разобраться бы с ним по-хорошему, а то так и будет глаза своей наглой рожей мозолить. И как такое с Мокрицей водиться может? Лучше с этим Колей пусть… — Братишкин покосился на белую дверь, что была слегка приоткрыта, и недовольно покачал головой. Вот ж… Неужели. — Мокривский, тебя там ногами запинали, или ты в покер рубился? Почему так долго? — наконец увидев выходящего из кабинета Рому, Вова немного грубо схватил парня за плечи, и стал подталкивать вперёд по коридору, конечной целью, походу, выбрав туалет. Спасибо, что не женский, а то этих в прошлом было навалом… Уф, не вспоминать лучше. Но Гаечку навестить нужно, как она там, наша героиня женских туалетов? — Слушай, Вов… — стример чуть замедлил шаг, заставляя тащившего его со всей одури Братишкина затормозить и замедлиться. Ну и куда так лететь, скажите-ка вы мне? Руку, блять, оторвать хочет? — Что? Тебе больно? Чёрт, прости, не хотел так сильно тянуть… — чуть ли не врезавшись в веднеющийся сбоку острый угол, что в добавок может тебя ещё и побелкой извалять, Семенюк резко остановился, обеспокоенно одёргивая руку, что секунду назад так крепко сжимала чужую, и стыдливо потупил глаза в пол. Неужели он опять сделал что-то не так? Ведь с Ромой так нельзя, надо, чтобы он отвыкнул от плохого отношения. Но если и Семенюк будет подобного вида действия совершать — разве можно будет что-то да исправить? Какова вероятность тогда нормального, адекватного психического состояния человека, что сейчас рядом с ним напротив. А может — Вова слишком загоняется? — Слушай, ты не можешь сегодня… — Мокривский немного помялся, в раздумьи кусая мягкие губы, что сразу же приковывали внимательно раскованный взгляд, предпочитающий, если честно, на них не просто смотреть, а самому кусать, и всё же свою просьбу продолжил, хотя и слова, отчего-то, давались нелегко. — Можешь сегодня навестить со мной Гаечку? Ну, в больнице. Просто ты один, с кем я сейчас могу пойти. — А как же…? — Хесус, Дипинс? Мне кажется, я проебал уже всех, кого только можно было вообще проебать. А Коля… — голубые глаза стали серыми и безжизненными… Опустились в пол, замерли на кроссовках, переводя взор туда сюда, будто ему задали найти отличия, как ребёнку в детском садике, но что-то не особо-то у этого ребёнка выходило, перепрыгнули выше, и снова с грустью вернулись на место, к лицу собеседника. Воздух потяжелел будто. — Хочешь рассказать об этом? — тихо так произнёс, чтобы один Мокрица и слышал. Вова действительно настроен слушать. Готов дать совет. Всё, что угодно — это ведь Мокривский. Может любую проблему решить, всех в гроб закатать, лишь бы тот больше не рвал на себе волосы, да не выглядел, как сейчас. Разбитый. Поникший. Раздавленный. Мертвый почти. Умереть готовый. — Я пиздец как хочу, но не здесь, не там, где все подслушивают, наблюдают за нами. Давай отойдём, а? — смахнув невидимые слёзы — а Семенюк уверен был, что скоро будет всё в точности да наоборот — Мокривский усмехнулся и махнул в сторону туалетной комнаты, в кою они всё ещё не вошли, оставаясь стоять буквально в пару сантиметров от поставленной доселе цели. Ему действительно хотелось бы всем поделиться, и Вовик — идеальная для этого цель. Хотя если вспомнить, что было между ними… Досадно. — Ну так как, пойдёшь со мной? — подталкивая парня вперёд, переспросил стример недавний вопрос, воровато оглядываясь по сторонам в поиске крыс и ушей. Всё таки слова хакера всё ещё стояли у парня в ушах: «я знаю о тебе всё». Стоит признать уже наконец, что Некоглай опасен. Что нельзя ему доверять. Что его любить своей обдолбанной любовью не-льзя. Ведь не существует слова «льзя» — значит, и чувств к нему у Мокрицы тоже не существует. Какие чувства могут быть к тому, кто тебя душил? Какие чувства может испытывать сталкер? Озабоченность? Желание обладать?       Но если уж правду говорить — даже к лапающему его Бустеру Рома чувствовал будоражущее чувство. Стоило тому лишь пальцами легко спины коснуться… Или Гаечке под футболку когтями впиться, дабы кожу разодрать… Или к целующему его Хесусу. А этот взгляд Вовы, что испепеляет тебя сейчас так жадно и пошло… И то, что они телами сейчас чуть кусаются…

Как же голова от этих пьянящих ощущений кружится!

      От этих вечно-влюблённых, направленных на тебя взглядов, что бесконечно раздевали-раздевали-раздевали, глазами трогая и облапывая, от этих вопросов шёпотом: можешь сказать, кто это? Симпатичный парень.

Слишком нравилось.

Мокривскому слишком нравилось это внимание.       Наверное, из-за этого он на первом курсе всем прямо заявил, что является хакером. Всем потом так интересно было, что же Мокрица из себя представляет… Кто он, как он это делает? К тому же по сторонам вечное: умный; гений.

Как же это заводит.

      Так же, как безумно-собственеческий взгляд Коли, что заявлял всем: это — моё. И никому трогать это моё ни за что нельзя, потому что иначе… А что иначе? О да — самая любимая часть Ромы. Потому что иначе все будут лежать с перерезанным горлом. Так же, как ревнивые, пропитанные ядом и желчью едкие комментарии Лёши в сторону Коли, что кричали в уши буквально: это — моё. И принадлежит оно мне. И ближе всех именно — и не оспоримо — я. Я, я, я. Так же, как волнительно-обеспокоенный голос Вовы, что всегда пытался окружить теплом и заботой укутать, помогая выкарабкаться из насущных проблем, что парня бесконечно окружали. Только вот Семенюк не показывал ничего из того, чему можно дать определение собственничество, и держать в своих руках Рому тот намерен не был. Но ведь и это можно исправить? — Куда? — они уже были в туалете, когда Мокрица полностью погряз в своих насущных, гадких мыслях, поэтому то и не понял сначало, чего Братишкин от него хочет, настойчиво пиля парня взглядом. — Что? Ты о… А. Я про Гаечку, больницу, тебя и меня, и нам надо её навестить. И купим что-нибудь, ну, ты же знаешь, вот эти… Как его. — ни разу не замечая остекленевшего из-за его слов зелёной радужки Вовы, Мокрица ходил по холодному кафелю взад-вперёд, в раздумьи потирая пальцами подбородок и быстро моргая сонными глазами. — А! Вспомнил! — от резкого, торжественного вскрика со стороны и в уши прям, Семенюк испуганно подскочил, головой чуть об стену не ударившись. Во второй раз, причём. Рома прыснул. — Ты чего так реагируешь? Расслабься, дорогой мой друг, и будем вместе думы думать, какими гостинцами мадам потчевать. — пафосно пропел стример, по-клоунски всплеснув руками, и также забавно поклонился — как сказал бы Хесус: — «хватит говорить таким образом, сука!»       Вообще, Губанов много чего мог бы ему сказать. Например, с какого чёрта его самые твёрдые, словно кремень, слова вдруг резко похерились, и вот уже вместо: «Ой, а Коля у нас — пиздоблядь лживая, клоун и имбицил», уселся рядом с тем, кого в душе так ненавидит и материт на чём свет стоит. Ещё и телефон свой даёт, и блокировку экрана снимает, чат с Mokrivskiy в личное пользование предоставляя. С какого, мать его, хуя тот со своими неприятелем, соперником буквально просто берёт и начинает миловаться да, наверное, и за ручки держаться? А лицемерия в Хесе никогда что-то не замечалось.       Мокрица в это всё вышеперечисленное ни разу не верил, поэтому то на Алексея обижаться не мог. Не сейчас, пока они всё ещё ни слова друг не сказали. Пока Губанов сам не придёт, и не объяснится. А парень уверен — причина такого странного, туманного поведения точно кроется в где-то на поверхности, и что она точно есть. Ну это же Лёша — его лучший друг. Искренний, честный и настоящий. Да, возможно — грубый. Может быть и резкий. Но с ним никогда тот не повышал тон, и в жизни слова плохого не сказал. И это так…

Так приятно.

А вот Владимиру Братишкину было не очень то и приятно.       Да потому что представьте: вот заявляется к вам человек, и говорит о том, что они должны сходить и узнать о состоянии другого человека, и не просто человека, а того, кого ты, блять, убил. Да, Гаечка сама начала драться и брыкаться, и сама на шкаф нашла, быстро — быстро тот головой колошмя, но! Но ведь он её оттолкнул, он сам её к этому подтолкнул и сам же привёл к неожиданной смерти. Шестёрка всегда заканчивает несчастливо, и босс вправе делать со своей вербованной подсадной всё, что угодно.       Только вот как нормально реагировать на то, что вас берут и простят навестить девушку, чьё мёртвое тело ты взял и безжалостно запихал в железный государственный шкафчик, что где-то рядом стоит ждёт, когда же его хозяйка начнёт гнить да фанить, подбивая людей зажимать носы да вопрошать о том, что же это так воняет?       Как нормально после этого осознавать чужие слова о том, что они эту самую навеки неживую Куданову должны, блять, взять да в больничке сходить навестить, ещё и фруктов яблок-лимон принести, если она, сука, сдохла, сдохла, сдохла?! Её там нет! Это же ненормально вообще — кивать сейчас и соглашаться Гаечке в палате пар слов сказать, интересуясь: как же твоё здоровье, а, Дашенька? Кого спрашивать?! Кому витамины нести?! Трупу её в шкаф прямиком?! А может быть, всё Мокривскому сейчас взять и рассказать?       Конечно, конечно, когда тот в кои-то веки увидел подле себя нормального, здорового человека, просто взять, подойти и тупо заявить: Ром, а ты вот думал, что я самый в твоём окружении нормальный и в сто раз лучше других парней то типу начальника Хесуса да душителя Некоглая, но вот я, такой сякой, вдруг оказался хуже, я, прикинь, человека убил, которого ты сейчас навестить просишь, с которым ты увидится хочешь, поговорить, фруктами закормить, сдохла, блять, она! От моих рук сдохла, причём, и вообще в нашем ВУЗе сейчас в шкафу мёртвая чилит. Этакие спа-процедуры для трупов: ледяные коробки да душные, железные помещения. А что? Помершие такое любят. Да нет, им вообще всё равно. Похуй им. Это он сказать уж точно не может. Единственное, на что сейчас способен Семенюк — это выполнить первую часть своего плана: взять и подойти. Что тот и сделал.       В мужском туалете было довольно холодно и не романтично, совсем не то, что его тонированная крыша с видом на звёзды, но сейчас они оба были только в таком положении, поэтому вариантов то и не было. Только холодная, синяя комната. Только взбаламошно сейчас машущий руками Ромка, что с улыбкой что-то всё рассказывает и разъясняет, хотя и давно заметил, что его собеседник ни слова не слушает, надолго погрязнув в своих тяжёлых, великовесных мыслей, грызящих внутри чрево под корень.

только

они

вдвоём

Но напирать нельзя, правда? Это же Рома. — Слушай, Ром… — приглушённый голос прозвучал тихо и глухо, заставляя болоболящего в паническо-весёлой манере Мокривского резко заткнуться и замереть, быстро покрываясь холодными мурашками где-то в районе шеи и спины, напрягая да волнуя от неожиданности оного поднесь действия со стороны чужого пребывания в мерзлявости тусклого периметра, что освещено было холодным белым светом люминесцентных ламп с трехполосным люминофором. Ебануться словечки. Тёплое дыхание уже совсем близко оказалось где-то в районе забинтованной шеи, обжигая и будоража не настроенное на такие воздействия уязвимое хрупкое тело. Мокривскому стало страшно — но до всё так…

Так приятно, когда тебя кто-то хочет.

Когда тебя хотят все.

Когда тебя все целуют, любят…

Кстати, о поцелуях.       Секунду спустя где-то стример уже не думал ни о чём, таком по типу: мне стыдно, я виню себя во всём, что я делаю, или говорю. Только о том мысли и были, какие же тут холодных — ледяные просто — двери кабинок, к одной из которых его сейчас прижимали. О, как же хочется притащить сюда Некоглая и прямо на его глазах потрахаться с… Да с кем угодно. Лишь бы тот понял, что Роме Коля не ну-жен. Лишь бы почувствовал всю свою жалкую, несчастную сущность перед тем, кто раньше его так мягко и влюблённо целовал, нежно в поцелуй привлекая, слова тихо на уха шепча, что «я люблю тебя». Что «ты мне нужен, нужен, нужен».

Лишь бы тот заплакал.

Как бы стало легко и хорошо. И, кто знает — может, Мокрица простил бы его?

Но не суть.

      Рома затылком чувствовал, какая же эта дверь холодная, и животом, какие же чужие пальцы на самом деле горячие, наглые, но одновременно с этим осторожные да невесомо мягкие, ведущие по коже вдоль, вверх и сразу же вниз, оттягивая и заводя так сильно, что хочется стонать, словно шлюха, здесь, прямо в общественной комнате общественного места, и трахаться, трахаться, трахаться на виду у всех раскосых детей, что случайно на удивительном шоу как-то оказались. Но Братишкин был слишком спокоен, что так бесило. Злило…       И именно от этой злости стример как раз таки резко побудился всё делать сам — притянул чужое лицо за подбородок слишком грубо к себе, ногтями впиваясь в тонкую, бедную кожу, коротко бросил холодный, бесцельно скучающий тусклый взгляд с голубой радужкой-обоймой на напуганную и приходящую в лёгком шоке чужую физиономию, и с силой надавил левой рукой на лохматый затылок, дабы после буквально стукнуться губами о чужие, изображая что-то наподобии поцелуя. Но… — Открой. Рот. У Мокривского есть список определённых вещей, которые люди должны — нет, обязаны, исполнять в его кругу. И не его забота, если у тех не хватает духа выполнить какой-то определённый пунктик, который красно по белому подписывает на листе умный, хороший Рома Мокрица. Это их обязанности. А если кто-то не выполняет — оказывается, сука, затоптанным в грязь ногами, и с лицом, разбитым кулаками. Не факт, конечно, что все они выживут. Не факт, что все они справятся. Те мальчики ведь тоже не выжили. И не справились. А ведь Роме так приятно было пачкать новые серые кроссовки этой детской кровью… Какой умный четырнадцатилетний школьник. Какой Роман гениальный. Ой, какие-то не те мыслишки пошли. Хи-хи.       Семенюк открывать рот не хотел. Он хотел отсюда сбежать, чтобы его больной, очень нездоровый пациент в лице Романа Мокривского остался наедине и никаких глупых ошибок не мог совершать. Но тело не двигалось — наверно потому, что стример его слишком сильно за лицо держал, давя на скулы буквально до какой-то противной боли, и своими мягкими, манящими, сука, уже столько лет, губами и побуждает, побуждает, побуждает на действия настолько неадекватно запретные, что хочется прямо тут встать, вытащить из заднего кармана чёрные, дорогие наушники по цене аля yes too huge as a member, price, и прямо сейчас на балке перед унитазом повеситься, угарая в агонии над тем, как визжат забредшие сюда девочонки — в мужской, да, аха-ха-ха-ха-ха. Но зачем от Ромы отодвигаться? Рома же такой податливый сейчас… И неважно, что это всё человек напротив делает лишь для того, чтобы свою потребность телесных касаний и ярких эмоций самоудовлетворить. Но… это же… грубо? Зачем? Почему нельзя спокойно попросить поцеловать себя, не притягивать буквально за уши, дёргая да заставляя просто пососаться без каких-либо всевозможных чувств да эмоций, приказывать Вове что-то, делать… больно?

Мокривский — не совсем в своём сейчас уме. И это факт.

      Жаль, этот самый факт не блокирует и не прерывает сексуальное желание его организма, заставляя в низу живота жарко потянуть, что извещало о нежелаемых воздействий сексуальных стимулов, принимаясь активировать начальную фазу полового возбуждения эрогенных зон человека, и вынуждая просто подчиняться да вестись. И Братишкину остаётся только поджимать коленки, огромными расширенными зрачками наблюдать за миленьким, притягательно-волшебным личиком Ромы Мокривского, что сейчас его буквально с катушек сносит тем, что в этом размазанно мокром поцелуе так пошло причмокивает этими своими суицидальными, снова склонящими к мыслям о повешении через шнурок от наушников губам, что ещё и к тому же слишком, слишком регулярно приоткрываются в монотонном акте этой пытки ужасной, дабы его тело заставить трястись этими своими рваными, протяжными до чёртиков стонами со сладким, бархатистым придыханием, что просто, сука, как музыка звучат и отдаются в его ушах грязным, ржавым, плюс всекиллограмовым отчаянием, звуком и бьющим так глубоко, что начинают резаться ушные перепонки и тонкие позвонки на приоткрытой, тонкой шее, кою Мокрица сейчас быстро пальцами с обрезанными ноготками принялся мять и резать, и оттягивать и колоть, дабы сделать то-ли приятно, то-ли больно. Да Господи, это такая гадость.

Весь этот обдолбанный мир.

Как голубой цвет может называться голубым, если он нисколечки не похож на цвет глаз прекрасного Ромы Мокривского? Как могут деньги иметь какую-то ценность, если в этом мире есть Рома? Как вы вообще все можете жить, если когда-то этого парня посмели обидеть? Наорать на него, накричать? Душить, сука, его? Так видите в умрите же, если думаете антипатично мыслям Вовы Братишкина.

Если вы такие глупые и тупые.

Становишься зависимым, просто на этого парня гладя. Становишься зависимым, когда этот парень просто произносит твоё имя. А когда позволяет жалкому, смешному тебе к себе прикоснуться — ты становишься неизлечимым. Ты превращаешься в больного. Ты превращаешься просто в ручного зверька. Кажется, он сейчас просто от этого поцелуя кончил. — Знаешь, Вов, ты просто скучный и слабый. Ты хочешь меня вылечить и успокоить. Ты хочешь сделать всё, чтобы мне было хорошо. Мне жаль, но мне одновременно и смешно. — кривой, простодушный на губах оскал. — Именно ты проиграешь, потому что я первым делом сделаю больно именно тебе. Не Коле, не Лёше — именно тебе. — Рома прижал кулак ко рту, Рома в него прыснул, склонился ниже к животу и затрясся в смехе ещё больше, буквально уже прокусывая до кровяной боли тонкую кожу, и захрипел, захрюкал издевательски в руку себе, приводя Семенюка в такой непопровимый ужас, что гадко становится, и тошнит, тошнит того в области горла омерзительно мерзко, заставляя липкую жидкую массу из отчаяния и боли застрять где-то в районе выше адамового яблока, и чуть ли не выблевать это всё прямо здесь. Как же больно… — А ты… Ты повёлся. Не, не, не, подожди. — стример приподнял руки над головой, чтобы свою речь этаким образом отменить, и на лице Вовы голубыми глазами сощурился. — Ты до сих ведёшься. Ха. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха. Крутит, крутит, крутит. В Вове что-то грустно крутит. Наверное, это пластинки, что любила включать его мама в далёком, любимом детстве. Жаль, что этого не вернуть. Жаль, что он не такой уж и злой, чтобы себя защитить.       Мокривский уходит в туалет, Вова выходит из туалета, а навстречу ему заходит в туалет Губанов Лёша.

Да, да. Ему ведь за эти пару минут не хватило говна.

      Ну этого то и избежать вообще можно было, если бы Семек не открыл рот и не позволил бы себе вопрос спиздануть: — Что, Мокривского ищешь? — А тебя ебёт? О, смешная шутка. — Сейчас и мы, Лёшка, вместе с тобой пошутим. Ты не уходи просто никуда. Сейчас они пошутят

Потому что пришло время посмеяться уже Вове.