Halker

— Слышь, пацан, ты че — права тут качать свои будешь? Ебало разбить — и нету твоего этого, ну… — Эго? — Не умничать, ублюжья собачька, блять!       Странные звуки разных по тембру голосов Рома услышал где-то за углом школы. Просто шёл с камерой, фотографируя всё живое и неживое, а затем до угла добрёл. И что-то ему эти голоса не понравились. Кто-то кого обижает? Очень плохое явление. Можно пройти мимо, но кем он тогда себя считать будет? Трусом или крысой Мокривский не являлся, людей в беде не бросал и там, где помочь мог — всегда помогал. Поэтому, спрятав фотик за пазуху, мальчик встрепенулся и маленькими, медленными шагами побрёл на звуки ругани. — Мелочь гони. Иначе я твоей мамке… — Заткнись, сука. Рома чуть напрягся, а затем с ужасом услышал глухой звук, похожий на удар, и хриплый вскрик боли. Зря этот человек решил препираться. Шагнув в пустоту будто, мальчик оказался за углом.       Мальчики старше него и старше того, кто прижимал к своей щеке руку, стояли прямо напротив друг друга. Рука нащупала фотоаппарат. Щелчок. Все резко обернулись к источнику звука. Когда старшики заметили Рому и то, что он их сфоткал, лица их стали бледнее мела. От страха. А затем покраснели — уже от гнева. Но Мокривскому было не страшно. — Вы либо уходите отсюда, либо это попадёт в участок, и ещё доказательства в виде синяка есть. Мальчик, что держал руку у щеки, благодарно улыбнулся и кивнул. — Меня Коля зовут. Спасибо тебе, что помог. — Меня Рома. Не знаешь, где эти парни живут? Бутылка в умелых руках — очень даже хорошее оружие. А Рома много тренировался. Будет хорошо, если враги понесут наказание.

***

      Коле сложно было понять, что он за человек то такой. Стыдно ли ему за свои действия, слова, поступки. Обычно он просто делал и не прощал никого. Говорил же — никакого сожаление и чувств в сторону Мокривского, повторил, записал даже! Так что же, как щенок с языком в уголке губ наперевес, спешит вниз, сжимая телефон, на коим недавно совсем нервно и судорожно строчил ответки на неожиданные смс Ромы Мокривского? Как, как он дошёл до этого? Никакой гордости. Никакого самоуважения. Иногда казалось, что это вокруг него всё происходило, будто это Рома — Nloeykag, а не сам Нло, сам себя под него подкладывает и сам же в грязи купается, душив себя да чувствуя неизгладимое чувство вины, тонким узлом всё сильнее затягиваясь на несчастном горле. Почему бы им никогда больше не встречаться?       Но Лебедев уже вниз бежит, а это значит — пути назад нет. Никто его не останавливает, никому дела нет. Не нужен — он никому не нужен. Ни одному учащемуся в этом отвратительном ВУЗе, где все так скоро отгребут по полной программе. Все они… Ну кто, кто поможет провернуть эти махинации? Конечно же Рома. Рома стал собой… Это ужасно пугает. Теперь… Кто хуже? Скажите?

Если человека морально убить — он убьёт тебя физически.

      Спускаясь в раздевалку, хакер заметил снующего туда-сюда стримера, что беспокойно сейчас наблюдал за своими ногами. Нервничал. Естественно — ведь сейчас они увидят друг друга спустя столько времени, и… Между ними столько дерьма произошло. Но всё-же… Давайте просто подойдём, почему бы не прервать этот блеклый, размытый перед глазами путь спасения навсегда и окончательно? Мокрица же смог. Забил на то, что недавно было. Он забил. Да, точно забил. Как хорошо, что ему стало плевать.

Наверное.

      У парня всё ещё была забинтованна шея, как тогда, как в тот день — ничего не меняется; глаза какие-то потускневшие, забитые и мешки под ними, да и он сам будто бы осунулся, закопав себя и своё тело под черную, грязную, жижную землю. Может, ему плохо было? Какое вообще Некоглаю дело? — Ты в п-порядке? — лёгкое прикосновение к плечу и вот уже стример резко переводит дикий взор на него и к нему, расфокусированным, растерянным взглядом глядя в лицо того, кого ждал, но… Так больно было в эти голубые глаза смотреть, видеть задушенную, подавленную душу человека, что тобой убит, другими, всеми абсолютно. И будто бы понимаешь, наконец, что виноват здесь ты, на других вину не скинешь. Какое же он дерьмо. — Абсолютном. Пойдём. — приказ, не вопрос. Никаких вопросов. Сегодня лишь холодный, пасмурный вечер, по которому надо будет сапогами жестоко пройтись. Сегодня лишь ничего — одно и сплошное. Они сами, кажется, это самое ничего и создали. Коля, когда руки к шее потянул чужой. Рома, когда к нему с этой просьбой подошёл.

Больные ублюдки.

      Они шли по заснеженной улице, и свет тусклого солнца нисколько не освещал замёрзший, твёрдый снег, что громко хрустел под тяжёлыми ботинками. Они шли молча. Никто не нашёл в себе хоть граммика сил, дабы посмотреть один на другого. Да потому что истерика сожрать может, и станут они на всю улицу кричать, будут кулаками бить друг друга… Сука, зачем они вообще рядом здесь стоят, вместе, друг с другом, если такое говно между ними было это время последнее? Но всё говно к говну тянется, и это неоспоримо, понимаете?

Но пока не поймёте — хоть что-нибудь разгадать сможете?

— Знаешь, я тут извиняться не буду насчёт того, якобы за шею тебя держал… — Душил. — поправил Рома, незаметно ухмыляясь уголками губ, и чуть пихнул хмурого собеседника плечом. Говорить о той ситуации, что раньше колом в горле вставала мёртвой жижей чёртовой — сейчас, вот в минуту данную, об этом говорить было намного легче, совсем больно не делая, и шея жаром не отзывалась, и пальцы Коли… Всё забылось будто.

Казалось, что забылось будто.

— Да… Мне не стыдно. Хотя. — на этом моменте Лебедев замер. А затем, резко побежав вперёд, чего Рома не ожидал даже, прикрыл лицо руками и во всё горло закричал: — Сука! Сука, просто хочу забыть всё, что я тебе, блять, сделал! Других я хочу убить, но ты… Как смириться с этим всем, как мне ненавидеть?! Я же-… — снова пауза, а тон такой уже, будто хочет зарыдать во всю глотку свою жалкую. — Я сталкер, ты понимаешь?! И мой выбор пал на тебя-… Мокрица продолжал стоять на месте, а на его неприкрытую, белую чёлку падали холодные хлопья снега. Чёрного снега.

И бежать ему некуда было.

— Я начал первый. Пошли. Расскажешь, как ты пришёл к желанию слить всех тех людей, что учатся в нашем техе.

***

      У Некоглая действительно вся комната была, как настоящего хакера. Ну или же парня, что задротит на все этакие прибамбасы компьютерного гения, который грезит мечтой быть великим и ужасным взломщиком, скупающий оборудование, делающий фотографии однокурсников подтишок, дабы затем прикрепить к стенке — настоящий хакер!       Но Мокривский прекрасно знал, что всё это взаправду. Поэтому его удивлению не было предела, и оторваться от разглядывания всего этого он ни на секунду не мог. Куча… Приписей, подписей, данных были на этих жёлтеньких, тоненьких, бумажных заметках, расположенных подле фото и прибитых кнопками разного цвета. Сколько же Лебедев это делал? Ну точно не один месяц. — Впечатляет, не правда ли? — заметив взгляд Ромы, Николай ухмыльнулся и прошествовал вглубь комнаты, дабы врубить свой портативный компьютер, что частенько заменял ему семью, друзей и работу, кормя и убоюкивая лёгким свечением монитора. Лучший друг, так сказать — помощник в самые трудные времена. Коробка смерти. Нажав на кнопку питания, парень с расслабленной улыбкой на лице откинулся на стул и чуть прокрутился, ожидая, когда же процессор отойдёт ото сна. Через пару секунд экран загорелся, больно ослепляя своим ярким светом.       Мокрица же встал рядом и, чуть облокотившись руками на стол, принялся за действиями Коли наблюдать. Хотя стоять сейчас рядом с Нло было довольно боязно. Кто знает, что он вывернет? Ну а сталкер же, забыв давно обо всём, что есть здесь и чего нет, начал вводить какие-то пароли, входить в скрытые папки, искать какие-то данные. Впоследствии стример понял, что это, как раз таки, и есть те, зашифрованные от внешнего мира, секреты людей из их ВУЗ-а. Мокривский поближе наклонился к компьютеру, чтобы с удивлением окинуть всю ту информацию, что была так долго от него недосягаема. То, что настолько долго было скрыто от общества. Какие же все эти люди мрази. — Б-боже… Здесь столько… Это правда всё, так? Это… — Нравится? Мне тоже. — хакер чуть бешеным взглядом прочитал чье-то имя, и тут же произнёс вслух. — Вячеслав Леонтьев! Так, что же по нему? Сейчас-… — Нет, стой, стой. — Рома быстро развернулся, дабы прикрыть чужой рот рукой, затыкая торжественно-бешеный поток слов, что готов хоть прямо сейчас густой, обличающей волной политься из покусанных губ, дабы всю правду о своих жертвах пролить. На удивлённый взгляд Коли, что вдобавок ещё и глазами раздражённо захлопал, парень тут же пояснил: — Понимаешь, я хочу на потом это всё оставить. Чтобы это для меня пока что оставалось загадкой. Вместе со всеми послушать хочу.       Некоглай, с всё ещё лёгким недоверием глядя на него, неспешно кивнул, а затем — быстро перевёл взгляд с чужого, бледного от испуга — из-за этой вольности, что стример себе вдруг позволил, лица накрепко запечатанную ладонь на своих губах. Долгий, сырой взгляд — он будто раздумывал о чём-то, чего и понять было нельзя, если не залезешь в его искусственную, распоротую по швам злую душу. В эти ржавые, изрубленные чужими пальцами грубые механизмы. Поняв, что стоит так слишком долго и, вроде как, нагло, без должных слов разрешения со стороны того, кого постоянно — если честно говорить — боится до ужаса, до крупинок внутри себя, Мокрица поспешно убрал дрожащую руку, слишком уж испуганно отшатываясь, что нельзя не заметить тому, кто рядом сидит, и уже было вновь хотел тупо и с притворным, показным интересом пялиться в гениальную работу, что проделал Лебедев — опять забыл спросить периоды, блять — как шокированно вдруг почувствовал цепкие, схватившие его пальчики на своём приоткрытом локте, немного потянувшие его за руку назад, к себе. Не оборачиваясь, Рома отчего-то решил всё-таки взять и поддался этому порыву, досадно прикрывая заколовшие от своей тупости да стыда несчастные глаза. Устал. Как же от всего этого он устал. Надо было бы вперёд бежать, спотыкаться, но уходить скорее отсюда, чтобы его в игрушку заново не превратили, но — это ведь их общий, блять, рестарт… Это новое восстановление, новая, гениально продуманная, внешняя система, что даёт перезапуск и новый шанс на новую жизнь да возможность что-то изменить. Они теперь начали всё это заново — можно ведь и повиноваться, не правда ли? Не Коле, ни себе — судьбе. — Сядь на меня. — не прекращая всё ещё осторожно тянуть чужое тело, сталкер отрывочно указал указательным пальцем на свои специально раздвинутые колени, приглашающим жестом ещё и похлопывая по ноге, а после слегка потемневшими глазами облизал чужую, уязвимую перед ним стоящую рядом фигуру, немного останавливаясь на губах, а после и на изуродованной, прикрытой всеми способами любимой шее. Вот последнее его действие Роме, честно говоря, вообще не понравилось, но и вырываться из-под гнетущего Колиного давления — желания тоже нисколько и ни разу не было, как и чувства самосохранения, кстати. Какой пиздец.

Придётся повиноваться.

      Послушно сжимая пальцами широкие плечи, Мокривский, куда-то вбок покрасневшими глазами плюс широкими зрачками бегло, ненормально, как у больного идиота, раскосыми несчастно смотря, со старанием человека, что пытался не сдохнуть, забрался на нетерпеливо ожидавшего продолжения Николая сверху, нерешительно рассматривая стопку тетрадей на том конце комнаты. Ещё когда утром он обжимался в туалете с Братишкиным — и подумать то не мог, что окажется здесь, на коленях своего бывшего, которого убить клялся и готов зарезать был в любую чёртову секунду…

А может — стоит, всё-таки, попробовать?

— Не думай ничего делать лишнего, зай. — шёпот немного хриплый, чёрт — какой-то слишком возбуждённо-блядский даже. И снова же не тот Коля. Снова же эти другие эмоции, слова, действия, снова же те грубые поступки…

Всё, всё теперь другое.

И Роме это, кажется, нравилось. Если судить по электрическому току, прошедшему между его лопаток, в лёгкие вбивающийся целым потоком того самого ужасного чувства, что мешает нормально думать, превращая тебя в подобие какой-то куклы тряпичной или же робота на пульте управления. Завёлся — на ключик, будто. На эти касания слишком собственные, слишком влаственные потянулся, позволяя этой грязной мрази ласкать его снова и снова, рычать тебе в ухо какие-то ублюдские звуки, что были ещё и… нежными? — Ты мне слишком нравишься. Знаешь, именно это, Ром, и вынуждает меня, блять, тащиться к тебе по-собачьи, как чмо какое-то, с вновь опущенной головой и слюнями капающими, сука, на пол. У меня сейчас кровь из носа хлынет от этой хуйни, что я тебе говорю, заткни мне рот! Всё, что мог Некоглай — это отрицать, отнекиваться и сбегать, сбегать, сбегать. Даже сейчас он сбегал — ни от Ромы. От самого себя. Но Мокривский не будет ему сейчас что-то выговаривать. Им вообще лучше больше не говорить, это бесполезно и не приводит ни к каким хорошим последствиям. Поэтому он просто сейчас затянется, как сигареткой в промозглый, сырой вечер, чужим убогим поцелуем, и поделит всю эту боль на двоих. После всего этого можно будет издохнуть. Но сначала они просто немного подождут. До суда. А пока Рома просто позволит ужасно жестоким и зверским укусам терзать его плечи и руки, что после отдаются по коже гулкой, резкой вибрацией, режущей опасностью да проникающей мошками в сердце. Бам, бам, бам. Воздушные пузырьки, запущенные в небо, лопаются, не долетая до неба. Они и не могут до него долететь, слабые же. Вот и Мокривский перед Некоглаем тоже — слабый… — Ударь меня, если хочешь. — уткнувшись носом в холодную, чужую ключицу, просипел Лебедев, и немного её зубами прикусил. Легко, не больно совсем. Но стример не на это внимание обратил — совсем на другое. На слова. На такое долгожданное разрешение.       Мокрица тягуче и неторопливо отодвинул бледное лицо Коли от себя на короткое, небольшое расстояние. Тихо взял сталкера за подбородок. Глаза Коли черно-черно бегали взад-вперёд по сконцентрированному лицу своей милой, возлюбивой жертвы, пытаясь разобрать скорее его, понять schnell, какой же ход предпримет дальше слабый, мертвый Рома.

Чтобы остановить его, аха-ха-ха.

Но кто не знает таких, как Некоглай? Мокривский вот знает. Именно поэтому, именно благодаря тому, что каждую мыслишку в чужой, разбитой и неадекватно-ебанутой голове по деталькам и камешкам так точно, отчётливо знает, в тихой комнате раздаётся громкий хруст звонкой кровавой пощёчины, а после и охрипший смех человека, обращённого полностью в психа. Вот что нужно было Коле — ему нужна была боль.

***

— Ещё раз вы троните этого пацана, и я забью вас до смерти, блять! Резкий, сильный удар ногой по линии челюсти разбивает подбородок, и Мокривский видит густую, потёкшую вниз струйку крови, что льётся из несчастного снизу. Но все в этом мире обязаны платить. Звук бутылки о голову. Кровь — снова же. Кровь, кровь, кровь — она повсюду. Она везде. Ржавая, чёрная. И пахнет неприятно так. Как рыба. Рома лишь закрывает нос двумя пальцами и продолжает бить ботинком по в горлу уже напуганного, бледнеющего с каждой секундой второго.

Эта их вина и их плата.

Кажется, именно тогда внутри мальчика с камерой начинают копошаться черви.