Halker

«Всё хорошо, что хорошо кончается». Но, иногда, всё просто кончается. — В итоге на дно пойдут все? — Да. — А я? Что, на меня тоже что-то есть? Ну да, я же хакер, в конце концов. — Мокривский горько, как-то отрешённо даже, немного усмехнулся уголками губ. Всё скоро закончится. Это всё скоро закончится. — Нет. — Коля отрицательно покачал взлохмаченной двуцветной головой, что Мокривский недавно здорово пальцами помучил, задумчиво разглядывая свои покрытые мурашками руки. — Не идёт. — Ну, Гаечка. Я же разбил ей голову, так? Меня ещё за это не повязали. — Нет. — снова осадил Лебедев его холодно, отрицательно качая головой, и задумчиво прикусил губу. Через секунду взгляд парня просиял. — У меня есть идея получше! — указательный палец Нло поднялся вверх, разрезая взмахом воздух. — Помнишь те фото, что мы из дома забрали? — Я забрал. — Верно. — хакер чуть постучал по корпусу ногтями и горестно вздохнул, когда в голове ярким комом заплескали те жуткие, всеобъединяющий их двоих мерзотные воспоминания. — Не будем об этом, и сразу к делу. Помнишь, что на тех фото? Они где, ты с собой забрал? Рома сначала улыбнулся, а затем дурашливо хмыкнул, указательным пальцем потыкав свою мягкую щёку, на что Некоглай недоумённо покосился. Как такие деньки забудешь то? — Ты так часто попадал в передряги. — А ты меня постоянно из них выискивал. — Ну ты и жёсткий был, Ромка. С полумёртвыми селфился. Мы так угорали потом с них, блять. Рома не был жёстким, он просто хотел, чтобы его когда-нибудь за это наказали. Всё. Ну и Некоглая посмешить. Жуть. — Эти фото пойдут для… — Да. — А что насчёт Гаечки? Я её навестить с Вовой собирался. — Я её накачал наркотой. Почему, думаешь, её здесь нету? Причём сказано всё с такой холодной, твёрдой отрешённостью было, что даже удивительно. Мокривскому нравилось. Теперь у них обоих нету больше чувств. Похоронены в коробке из-под конфет на пустыре детскими, маленькими ручками. — Ты убил её. — почему-то после этих слов стример не почувствовал ни-че-го. Теперь было всё равно. То, что Коля жестокий или то, что человек, которого он видел неделю, две назад, больше не существует. — Лишь подтолкнул. — всего лишь это. Нас убивают не люди — нас убивают обстоятельства. Как что-то незаменимое и неотрицательное. — Есть что-то на Хесуса? На Братишкина? — Братишкина повяжет Амина. Да, Тендерли? Я же знаю, что ты это слышишь. — усмехаясь оскалом своим типично-жутким, Николай облакотился через стол и вытащил Ромину сумку. Длинные пальцы нащупали что-то, а затем парень вытащил маленькое чёрное прослушивающее устройство. — Что это? — Мокривский наклонился ниже, дабы получше рассмотреть, но сталкер быстро убрал его за пазуху, мокро чмокнув того в подставленную щёку. — Ой, Коль, ты чего? — парень смущённо ухмыльнулся, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и отпрянул назад. — Это всё скоро закончится. Такими моментами сейчас остаётся дорожить как можно больше. — Лебедев устало прикрыл чёрные глаза, что уже не могли смотреть нормально. Всё, что было перед ним, всё это — оно плыло и превращалось в тёмную размытую массу — Но мы больные, чтобы вести себя нормально. Понимаешь? — Именно поэтому сегодня всё и должно закончиться. Именно поэтому… Что, они не увидят друг друга больше, не так ли? И это… Хорошо ведь? Но отчего же Коля так резко прижимает руку к глазам, и что-то мокрое, что-то режущее на глазах чувствует? — Прости. И он уверен, что Роме тоже хуево. Ведь тот слишком сильно сейчас его обнимает. — Потерпи.

***

      В ВУЗе всё заглохло давно. Стало тихо. Казалось, что все готовятся к приближающемуся финалу, будто бы всё это сейчас происходит в неумелой книге начинающего автора. Всем было страшно. Все всё знали.

И очень хорошо скрывали.

— Амин, ты вернулась, но мне не нравится это. Сейчас всем стоит бежать отсюда. — Дипинс недовольно покачал головой, с печалью смотря в карие глаза своей девушки, что сегодня были какими-то серыми или тусклыми. — Крысы бегут с тонущего корабля. Ты же знаешь, что это всё можно прекратить, я просто с ним поговорю. — и тон её уставшим был. Она слишком заебалась за этот год. Она просто хочет всё это закончить. — Ты ненормальна. Ведь лезешь в клубок змей. Коля — тебя убьёт. Ваня не сможет остановить её, итог ясен. Итог будет один. — Что, тошнит от её лица, да? — подойдя к Хесусу поближе, Рома заметил, как друг безотрывочно пялится на свою бывшую, что неожиданно припёрлась из-за незнамо откуда. Давно же этой тараканши не было. И так смешно с этих нежных объятий, в коих её сжимает Бессмертных. Это невыносимо смешно. Какая абсурдность. — А, Лёш? — Сказал бы привет хотя-бы. — Губанов грустно улыбнулся и, оборачиваясь к Мокривскому, заметил за его плечом маячившего в отдалении Колю. — Что, опять вместе? Собираетесь нас похоронить? — Да… Ты ужасно поступил, единственное, что я хочу сказать. — Изнасиловал Вову? — Хесус устало склонил голову и от души вздохнул. Единственный его проёб. Как досадно. А стоит столько, что и подумать страшно. — Меня тоже посадят? А я ведь только-только начал задумываться о переводе. Думал, не увижу больше ни тебя, ни Некоглая с Братишкиным. — сколько вообще можно пропустить в жизни, если следовать своим жестоким порывам? А ведь всё по другому бы было. — Это же Коля. Он бы нарыл на тебя ещё что-нибудь. — и Мокрица обернулся. А затем увидел, как к Некоглаю приближается Мирзоева, а затем с удивлением почувствовал завибрироваший в заднем кармане телефон.

N3koglai: «Надо отлучиться»

N3koglai: «Потом расскажу, о чём она мне затирала»

— Что, Минка никак не может оставить попытки всех спасти? — Алексей фыркнул. Люди не меняются, сколько угодно времени не прошло бы. Ну куда лезет? Господи. — Видимо. — стример скопировал чужую улыбку и посмотрел удаляющимся вслед.

***

      Они зашли в тёмно освещённое помещение — казалось, будто здесь и не было света. Лишь отблески через задёрнутые жалюзи пропускали хоть какие-то тусклые, поблекшие лучи. Коля знал, что Амина хочет от него. Он вообще много чего знает. Ведь кто сливал? Ведь кто здесь хакер? Он! Он гений! — Давай по чесноку, пацан. — Мирзоева смаковала слова медленно, будто подбирая их из своей переворошенной головы, где давно уже никто не видел порядка или хотя бы его отдалённых напоминаний. Мусорная голова, грязная. — Отдай флэшку и всё с тобой будет нормально.       Лебедев знал прекрасно, сколько же эта сука на него копала. И капала тоже — на мозг свой мамаше проректорше, что так любезно согласилась не трогать Рому. Хорошая женщина. Тоже скоро сдохнет. Рылась, как червяки в земле или коты в помойке, со всем тем сбродом, но в итоге ему самому пришлось запалить себя. Ведь все такие идиоты… Пришлось подыграть Дипинсу, Хесусу… Хес, ты реально считаешь его настолько тупым? Телефончик Нло ему нужен был. Цирковое представление устроили ему. Давай же, Амина. Стой здесь. — Хорошо, сейчас. Она у меня в кармане.       Тендерли уже готовилась было начать новые угрозы из-за чужого отказа, но тут же поражённо замерла на месте, чуть откидавая назад мешающий чёрный каскад прекрасных, длинных волос до спины. Хакер… Согласился? Что за…?       Девушка недоверчиво приподняла аккуратно нарисованную чёрным карандашом бровь, смотря на высокую фигуру парня во все глаза, что тяжело действовала всем, хоть отдалённо адекватным людям, на мозг. Честно, ей было очень страшно… Слишком мрачным выглядел этот… Как его? Некоглай, в тёмном помещении маленькой комнатёнки. Этот псих больной, эта мразь ужасна. Не особо приятно разговаривать с такой дылденью, а вдруг лицо сломает? Мало кто знает, что у человека, который так долго грезит мыслью всех разоблачить, сейчас находится в лохматой и забитой химикатами гениальной, но такой же и больной хакерской голове. Вдруг его тощая, ледяная, как у лягушки — Амине казалось, что она именно такая и была — сейчас тянется в задний карман не для того, чтобы достать флэшку, а чтобы вытащить, ну, например, канцелярский…

Нож.

Сейчас и мы с тобой поиграем, Аминочка. Сейчас, сейчас, сейчас. — Видишь ли, никто просто так ничего не делает. Стой, что у тебя за вид, Амина? — заметив вдруг бледное лицо и чёрные, выпученные глаза, Некоглай неожиданно рывком ухватился за живот и с шумом фыркнул. Ему… Да ему смешно было. — Ты серьёзно думала, что я тебе флэшку отдам, сука? Убогая. Какая же убогая у этой крысы была физиономия. — Нож — это предмет искусства. Что же у тебя из прелестей, а, моя хорошая? — хакер медленным, неспешным совсем взглядом чёрных, озабоченных жаждой мести омертвело тленных глаз дико обвёл тонкую, хрупкую фигурку девушки, что чисто-физически могла легко привести любого в состоянии омерзительной тошноты, что та в своём жалком чреве изо дня в день, из ночи в ночь каждому в этом ВУЗе несла. Амина… Может, отрезать этот её кривой нос, что так упорно спрятан сейчас под хлопковой маской? Или, может, по щекам разок проехать длинным, расчётливым ударом, дабы кровавую и прекрасную полоску вдоль оставить? Но нет, кровь Некоглая не интересовала, только не она. — Какой у тебя длинный каскад чёрных, блестящих волос… Такие красивые. — А? — быстро-быстро хлопая глазами тараканьеми от страха, Мирзоева на ногах своих вытянутых, как струна, стояла, как вкопанная, и не поняла сначала, что же собеседник тихо ей сказал. Ну а когда же, всё-таки, всё поняла, то чуть смущённо опустила голову и улыбнулась, откидывая вышеупомянутые волосы назад. Честно, после этого она даже как-то расслабилась чуть, хорошо ей стало да приятно. Хотя никогда нельзя терять бдительность. Особенно, когда у человека напротив, блять, ножик лежит в руке, пусть и канцелярский…

Вот и Коля так думал.

Медленный шажок вперёд — а до Тендерли так много…       Но она не видела ничего, пока продолжала смущённо да тупо пялиться в пол под ногами, думая о чём-то своём, девчачьем. Ох уж эти девушки… Сегодня с Дипинсом обнимается — через час с Лебедевым флиртует. С психом этим, да. Что нож вперёд выставил, глаз с её длинных волос не сводя. Что сейчас так хищно улыбался да глаза навыкат пучил, что любой нормальный расторопный человек давно бы уже со всех ног или рук вон из кабинета бросился, скорее спасая свою жалкую, несчастную шкурку.

Но его жертва на крючке уже — а это значит, что скоро ей конец.

      А он уж за спиной стоит. Под ногами пол скрипит. Псих чуть приподнимает жёлтую ручку, и изнутри звук лезвия дребезжит и трещит. И звон такой над ухом, что не услышать сложно. А Амина всё стоит и всё стоит. И резко вдруг, будто надвигающуюся опасность слышит из-за спины, что неожиданно под чрево проникает, тупо вопрошает: — Коль, а флэшка… Ты её отдашь мне? Сейчас он, кажется, от смеха сдохнет. — Не сомневайся. Вот она.       Некоглай тянет руку — резко, рывком, и хватает чужие длинные волосы со всей силы, дабы затем потуже в кулак зажать и накрутить, хватает до боли и натягивает тонкую, несчастную кожу так высоко, что девушка начинает визжать — настолько это больно, настолько режуще кожа оттягивается этим маньяком ублюдком, что свою очередную жертву в ловушку схватил и поработит сейчас. Убьёт. Изрежет голову ей, полость всю, засовывая так глубоко всю ручку под кишки, что всё уже, ты умираешь — остаётся замирать, страдать, осознавая, что всё уже — что это всё конец, такие уж последствия. Чик, и нет тебя. Никакой крови, Коля сказал уже.       Всего лишь запертая каморка, всего лишь чуть приоткрытые жалюзи, что свет тусклый зимний поднутрь пропускает, жалкое, бледное лицо Амины Тендерлибае освещая, что искривилось в немом от страха крике, не в силах и слова нормального вымолвить. Смерть. Её ждёт только смерть? Да, она думает только об этом, когда Лебедев отрывочно грубо тупой частью лезвия давит на дрожащее, слабое горло, чуть проводя по щитовидке в подобии секир-казни, что ожидает неверных. И пальцы у палача её настолько ледяные да твёрдые, что зарыдать от боли и гадкого страха ни на грамм не получается, и Мирза только пялится да в бесконечным такте обводит глазами потолок, что давно не белил никто, и штукатурка на нём настолько страшная — кажется, так её гроб будет скоро выглядить. И черви с него падать будут прямо в рот ей — люди точно не применут после смерти стянуть эту маленькую защиту, что её от позора да оскорблений спасала, блокируя и ограждая от мира злого да жестокого. Стянут с неё её черную маску — не сомневается.       А Коля уже тащит её к столу, и толкает к нему, а затем, перетягивая через всю плоскость, укладывает тощее, трепешущие перед ним и ножом острым её тело на твёрдую, деревянную плоскость, коя под ней находится сейчас. Амина лежит притихше, повинуется ему — не двигается даже, а рот всё открывается да открывается, будто она мокрая рыба какая-то, что из моря да насушу случайно выпрыгнула и хлопает ртом сейчас в несчастном жесте полу-мёртвом. Мерзко, фу, как же это мерзко. Николай кривится в нездоровой манере, хлопает свою жертву по щеке, и тут же одёргивает руку. — Ты че, шлюха задойная, пасть открываешь? Сейчас рот перережу и зубы выбью, ты поняла меня?! — Мирзоева всего лишь одной попыткой обезопасить, защитить себя пытается, но Некоглай уже и тут бесится, нож покрепче обхватывая канцелярский, а затем давит на её макушку с таким напором, что по чужой, грязно набитой тараканами мыслей голове внутри такие вибрации гулкие проходят — она сразу же болеть ублюжно начинает, виски долбя и накачивая будто такой ужасной жижей, что ей по-блядски расплакаться здесь, на столе расположившись плоском хочется ловя в ответ лишь детские смешки — вдобавок плюс позор стыдливый, что после по телу бедному, уязвимому перед руками убийцы разок прокатывается, бья, бья, бья её истощённое от горечи сердце.

Как п л о х о.

Как смешно. Но молчит — молчит потому, что до того, как к волосам лезвие аляповое своё резко для пореза поднести, клоун ей тихо под ухо предупреждает-говорит: — Рыпаться будешь, Ишкуинa, я тебе твоё горло рывками перережу. И буду тебя шинковать до тех пор, пока ты не превратишься в подобие растоптанной носком бабочке, которых я полным полно в детстве давил, ты поняла? И как здесь не ёжиться, как не сглатывать изнутри провязжую слюну, что горловину твою заполонила, заставляя не то, что не делать каких-нибудь коротеньких попыток побрыкать, но и шевелнуться или задыхшать немного, дабы воздуха душного вздохнуть, никоим образом тебе не позволяет. Чёртов-…       Волосы снова вдоль, вверх рывками тянут, будто бы умелый парикмахер решил уличить её в ношении парика, но ужасно глупо ошибся, и теперь, как дьявол проигравший отомстить из-за своей ошибки хочет. И чувствует внутри себя всеприближающий поток желчи-мести. Мерзкий-…       Ножик с жалобным, визжащим звуком разрезает резко собою спёртый воздух, что набрался пылью здесь, и сбоку от чужих волос находится. Чёрных, смоляных. О, как же Коле представлять их на полу нравится. Чёрные локоны, прямые локоны. Они месивом кровавым скоро лежать под его ногами будут да змеями трепещать, лаская щиколотки и белые кроссовок носки, что было бы неплохо окропить волшебной кровью, добытую из коробки мима — краска красная, гуашно жидкая просто. Жижа, жижа, жижа. Липкая, густая жижа. На пальцах всё висит, слипается. Чернит. Жестокий-…       Скрип. Скрр. Не как в рэп-песнях — звук глухой, отрывистый и быстрый, да ещё и ближе к уху разносится, да ещё и резже воздух рядом разрезает, и будто колокола она на там конце угла слышит, а Некоглай всё подносит и подносит нож свой, да всё смеётся и смеётся где-то про себя — так и хочется плюнуть ему в рожу. Только потом он её свиное рыло так обплюёт, что от милого личика ничего не останется. Урод. Она станет, как урод, и никто больше в глаза ей не посмотрит, никто не позвонит и не напишет, и никому она нужной не нужна будет, ни Дипу, ни её лучшей подруге Гаечке.

А где Гаечка?

Ответ прямо сейчас за ней.       Волосы в кулаке, перерезанный воздух, и вот уже на тонко натянутых волосинках появляется первая полоса. Резь. Дрр. Дребезжит. А Нло всё чаще и чаще рукой двигает, чаще и чаще ножом тыркает, и звук — он скрипучий по голове произносится и Лебедев эти волосы будто шинкунт — готовит адовый салат для дьявола, коим и является. Да, Коля дьявол. Дьявол, жрущий, пожирающий её тело и душу, своими клыками чёрными что в горло впивается рьяно и с рыком, скрипит горловиной — фонтан скоро будет весь красный и длинный. А локоны новые на пол… Больше волос.       Хакер рычит от того, что тяжело ему, что рука затекла и неудобно теперь. Аха-ха. О, такие милые жалобы маньяка для своей жертвы коротко под ухо, что его всё заебало. Так может — отпустишь её, дабы она поскорее сбежала? Почему, почему нельзя? Почему этот мир не может быть в мире, как сделать так, чтобы все эти люди/мрази были в мире? Да никак не сделать, все ведь жестокие твари, и все из низин поднялись, из ада, всё это порабощение стада… Лучше бы она покрасилась в белый. Стала бы нелепой. Было бы не так жалко. У Коли под ногами змеи — волосы чужие, чёрные, большие. Сивые, косые.

Такие хорошо славятся тем, что отлично под огнём плавятся.

      Мальчик с ножом протягивает руку к полу и эти её длинные, отрезанные волосы собирает, будто грабли, жадно в большую кучу, и скользят они вверх плавно и блестяще, будто радужные блики под палящим красным солнцем из низины. Господи, какая красота, да — Коля восхищён. Его искусная работа       Голова Мирзоевой так и остаётся лежать на гладкой доске стола, пока Лебедев убирает канцелярский нож обратно в карман, а затем, тихо обернувшись на её измученное проклятое тело, гаденько смеётся и уходит. Пора.