Брак по расчёту Точигами и Дикого Лиса

После того как он повесил трубку, Томоэ добрался обратно до святилища, прижимая руку к печати, сгорбленный от боли. Он не мог поверить, что она снова связала его словом, лишив возможности прийти к ней. Это вызывало тревогу, которую ничто не могло затмить. Вкупе с изнуряющей болью, он провёл немало времени, свернувшись калачиком и задыхаясь в приступах кашля, изредка сплёвывая кровь. Лишь потому, что он ничего не ел, его не вырвало — хотя, признаться, он бы предпочёл это, настолько его мутило. Нанами — это катастрофа, думал он, лёжа на кафельном полу в ванной, дожидаясь, пока Хисока вернётся с травяным чаем, который поможет ему уснуть. Ему нужно было восстановиться. Ему нужно было прийти в себя. Он уже решил, что доползёт до Мидзуки и попросит его отправиться к Нанами, потому что, несмотря на прежние сомнения, хотя бы так у неё будет защита. Но стоило ему попытаться подняться с этой целью, как его сковало — сопротивление ударило по нему, и он понял: словесная печать Нанами распространилась и на это. Дверь распахнулась, и Томоэ прислушался к шагам Хисоки. Глаза у него были закрыты, дыхание — тяжёлым, кожа — влажной и липкой. Он даже не поднял головы, когда Хисока заговорил: — Ваш чай, господин, — короткая пауза, и Томоэ едва слышно хмыкнул в знак того, что услышал. — Вам что-нибудь ещё нужно? Собравшись с силами, Томоэ приподнялся, морщась и снова закашлявшись, когда печать болезненно дёрнулась. Он проигнорировал вопрос. — Проклятая печать, — процедил он, прижимая руку к животу. Краем глаза он заметил тревожный взгляд Хисоки. — Я даже не представлял, насколько сильно она ограничивает мою силу… До сегодняшней ночи. То, что раньше было для меня сущим пустяком, теперь стало невозможным. — Мне жаль, — Хисока положил руку ему на спину, успокаивающе. — Я могу чем-то помочь? Томоэ покачал головой. — Боюсь, нет, — он застонал и опустил лоб на плечо Хисоки, отчаянно ища хоть крупицу утешения. Он раскрылся перед ним лишь потому, что они знали друг друга большую часть жизни — только потому, что Хисока видел его в самые уязвимые моменты, — слова легко сорвались с языка. — Я боюсь, что этот ублюдок Икусагами так сильно ограничил меня, что я не смогу защитить Нанами. — Это неправда, — Хисока положил руку ему на голову, мягко поглаживая. — Ты ведь справился сегодня, разве нет? — Да, но едва-едва, — Томоэ тяжело вздохнул, тело дрожало от прокатившихся волн боли. — Если я не могу перенестись… если я не могу овладеть ею, что мне остаётся? — он хрипло усмехнулся. — Я становлюсь бесполезен, когда она накладывает на меня такие ограничения. Она слишком наивна и упряма, чтобы понять, что должна слушать меня. У меня есть опыт. У неё — нет. — Ты не можешь с ней договориться? Он покачал головой, всё ещё опираясь на своего фамильяра. — Нет. Она хочет быть независимой — себе во вред. Но если это действительно её путь, ей нужно учиться, — он стиснул зубы, а затем с силой ударил кулаком по плитке. — Если бы она только позволила мне… я бы научил её. Хисока промычал в ответ, но ничего не сказал. Казалось, он просто не знал, что ответить — и Томоэ не винил его. Он ведь не знал Нанами. — Всё, что я могу сделать — это одалживать ей силу. Похоже, теперь у нас есть такая возможность, — пробормотал он, вспоминая, как его энергия покинула его тело ранее этой ночью. — Думаю, только благодаря этому она выжила, — его уши прижались к голове, и голос стал резче: — Но она уверена, что выстояла самостоятельно. Она была бы потрясающей, если бы сосредоточилась. Но она не сосредотачивается. А значит — слаба. — Дай ей время, — наконец сказал Хисока, как всегда — голос разума. — Сейчас у неё тот возраст, когда она думает, что знает, что делает, — он усмехнулся. — Помнишь, как я был в её возрасте? Томоэ издал стон. — Ещё бы. Ты был настоящим дураком. — Сколько раз тебе приходилось меня выручать? — Больше, чем стоило, — пробурчал Томоэ. — До сих пор не понимаю, почему я вообще держал тебя рядом. Хисока решил не отвечать на это. Вместо этого он уверенно сказал: — Думаю, со временем она всё осознает. Просто прояви терпение. — Это вопрос жизни и смерти… — Томоэ осёкся, снова поморщившись, когда боль пронзила его тело. Он сжал рукав Хисоки с мёртвой хваткой, закашлявшись с хрипом. Достав носовой платок, Хисока поднёс его к губам Томоэ, позволив тому откашляться. Через мгновение Томоэ выпрямился и вытер рот. Хисока снова заговорил: — Думаю, тебе пора отдохнуть. С Нанами-сама поговоришь потом, — он вложил в его руку чашку с чаем. — Пей. Я пока подготовлю постель. Слишком измотанный, чтобы возразить, Томоэ кивнул. После сна ему должно стать легче. Но в глубине черепа уже пульсировало что-то тяжёлое и ноющее, будто кто-то непрерывно стучал в дверь. Превосходно. Похоже, ему предстоит ещё одна из тех ночей. Лучшее, что он мог сделать — это залпом выпить отвар, который приготовил Хисока. Когда мудзина вернулся, Томоэ позволил себя уложить. Хисока зажёг благовония, и после некоторого ворочания, зачарованные травы наконец подействовали, расслабив его мышцы. Он погрузился в искусственный сон. *** Он сидел под деревом на краю поляны, с трубкой в руке. Лес вокруг был размытым, его окружала темнота, хотя запах диких цветов говорил о том, что сейчас день. Впервые за долгое время — тишина. Ни одного аякаши поблизости. И он знал — это его заслуга. Щелчок ломающейся ветки насторожил его уши, и по воздуху поплыл её аромат. Магнолия. Он усмехнулся и подумал — ах, значит, она всё-таки пришла. Взгляд с надеждой устремился к узкой тропинке, что тянулась сквозь деревья — он жаждал увидеть ту женщину, к которой тянулось его сердце. Когда она вышла из чащи, он не смог её разглядеть, не увидел черт лица. Он просто знал, что это она — по запаху, по энергии. Казалось, их взгляды встретились, потому что он уловил, как она резко вдохнула. Он почувствовал её страх. Улыбка снова скользнула по его лицу, хвост дёрнулся. — Теперь ты меня преследуешь? — раздался женский голос, твёрдый и решительный. — В этот раз я тебя убью. — Я не делаю ничего подобного, — спокойно ответил он. — Я просто сижу здесь. Это ты пришла ко мне, — он затянулся трубкой и выпустил облако дыма, которое растворилось в ветре. Её угрозу проигнорировал. Шорох травы. Аромат усилился. Теперь тень стояла прямо перед ним, и всё вокруг стало ещё более размытым, погрузилось во тьму, а её голос эхом разнёсся сквозь время и пространство. — Я говорила тебе покинуть эту деревню, Томоэ. Резкий звук металла, скользящего по ножнам. Его губы растянулись в лукавой ухмылке, обнажая клыки. Свист, рассекающий воздух. В одно мгновение он схватил свои ножны обеими руками и отразил удар, самодовольно улыбаясь. Глаза сверкнули, а хвост начал опасно вилять. Как будто она могла причинить ему вред. Медленно он встал, возвышаясь над ней. — Почему ты так боишься меня? Благодаря мне твоя деревня в безопасности, — промурлыкал он, сузив глаза. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Я бы на твоём месте подумал дважды — ведь именно я стою между вами и Акура-Оу. — Ублюдок. Катана вновь метнулась к нему, но он уловил движение её руки ещё до того, как она сама это осознала. В одном плавном движении он выхватил собственную катану и нанёс удар, рассёк её клинок пополам — верхняя часть с глухим стуком вонзилась в землю. — Человеческое оружие не сравнится с оружием аякаши, — сказал он, убирая катану в ножны и делая шаг вперёд, наслаждаясь тем, как она сильнее сжала рукоять. — Ты не сможешь меня ранить. Когда он подошёл ближе, она споткнулась о камень и упала, приглушённо вскрикнув — видимо, ушибла копчик. Но даже лежа на земле, она вытянула руки, направив обломок клинка на него: — Не подходи. Я сделаю это. — Хм, — его хвост дёрнулся, и он присел перед ней, пока их глаза не оказались на одном уровне. В этот момент она вонзила катану в его ладонь, пока он был отвлечён её яростным взглядом. Клинок прошёл сквозь плоть, и вспышка боли пронзила его руку. Он слышал, как тяжело она дышит. Он чувствовал резкий запах адреналина. Невозмутимо он обхватил её запястье и с хлюпающим звуком выдернул лезвие из своей ладони. Не отводя взгляда от фигуры в тени, он поднял руку, провёл по ране языком, наслаждаясь вкусом железа. Он не видел её лица, но чувствовал, как она смотрит, как её дыхание перехватило, когда рана на глазах затянулась. — Ты забыла — ёкай моего уровня может регенерировать. — Может, ты уже свалишь? Его лицо потемнело, он наклонил голову: — Хотя мне и нравится твой боевой дух, эта игра мне надоела, — он подпер щёку ладонью и протяжно вздохнул. — У тебя нет права указывать мне, куда идти. Я не на твоей земле. Это ты пришла ко мне. — его глаза сузились. Не слушая его, она с отвращением произнесла: — Ты мерзавец. Ты вообще тут только из-за меня. Я уже сказала тебе “нет”. — Я бы пересмотрел это решение, — спокойно сказал он и, поднеся руку, взял её за подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть на себя. Он склонился ближе — волосы упали, закрывая их обоих от мира. — Я могу дать тебе то, чего не смогут дать эти жалкие люди. Что бы ты ни говорила, я всё равно буду защищать деревню от Акура-Оу, — он вглядывался в её силуэт пристально. — Если бы ты была моей парой, ты получила бы куда больше. Я могу дать тебе богатство и процветание, какие тебе и не снились, — он дьявольски усмехнулся. — Хотя бы подумай о том, чтобы стать моей женой. Она отшвырнула его руку: — Не трогай меня, — резко бросила она. Томоэ отдёрнул руки, нахмурившись. — Я ухожу домой. — Как хочешь, — Томоэ поднялся и вновь устроился у подножия дерева. Раздражение пульсировало в груди, уши прижались к голове. Кончик хвоста подёргивался. — Предложение остаётся в силе, — его взгляд пронзал её насквозь, но она осмелилась повернуться к нему спиной. Он позволил ей уйти. *** Пульсирующая боль, что томила его с самого вечера, превратилась в острую, как нож. Томоэ резко вдохнул сквозь стиснутые зубы и распахнул глаза. Переводя дыхание, покрытый испариной, он сел и прижал руку к губам. Очередной виток печати разорвался. Он подавил стон, вспоминая слова своей бывшей. Он и правда вёл себя как мерзавец. Это воспоминание вызвало отвращение, во рту пересохло. Встав, стремясь охладить разгорячённое тело, он подошёл к двери и открыл её, ступив на веранду. Была глубокая ночь; вокруг не шевелилось ни души. Он ослабил пояс юката и глубоко вдохнул, стараясь унять бешено колотившееся сердце. Ему хотелось верить, что он не принудил её к подчинению. В этом и заключалась самая пугающая сторона утраты памяти. До сих пор он понятия не имел, какими были их отношения. И всё же в глубине души у него оставалось чувство, что со временем между ними что-то изменилось. Что она всё-таки приняла его. Но почему? Он покачал головой. Он не заслужил этого. Мысли перешли к последствиям. Он выдохнул, дрожащий и прерывистый. Её убили. Он не сдержал единственное обещание, которое дал ей. Возможно, именно поэтому он и вспомнил об этом теперь — потому что этой ночью едва не потерял Нанами. Опустившись на веранду, он прислонился к столбу — тело было слабым, дрожащим. Если бы только она не наложила на него словесную печать… Он бы тут же оказался рядом с ней. Это отчаянное чувство — быть с ней, защитить её. Если бы он только мог обнять её этой ночью… Он закрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Он не мог потерять ещё одну спутницу жизни. Ни из-за своей небрежности, ни по какой другой причине. Что-то внутри него изменилось, неприятно и неотвратимо. Его душа коснулась её. Пусть всего на мгновение — но они слились, сосуществовали в её теле, позволив ему ощутить каждую крупицу её сущности. Когда они разъединились, он невольно втянул часть её энергии в себя, оставив ей частицу себя взамен. Теперь он понимал её глубже. Это было настолько интенсивно, настолько интимно, что теперь, когда злость утихла, он чувствовал себя опустошённым, ошеломлённым и без дыхания. Он никогда не чувствовал столь мощной ауры вокруг души человека. Если бы она позволила ему обучить её… Если бы позволила — она могла бы стать поистине могущественным богом. Он поднял взгляд к ночному небу и поморщился — тревога сжала его желудок. Он надеялся, что она вернётся домой невредимой. Если так и будет, он поклянётся — он научит её всему, что знает о божественности. Хочет она того или нет. А пока ему оставалось лишь сосредоточиться на дыхании, чтобы унять очередную волну тошноты. Голова кружилась, и он сжал веки. Сейчас было самое неподходящее время терять концентрацию. Но когда эти узы рвались — он ничего не мог с этим поделать. Очередной приступ слабости накрыл его. Он сполз по столбу, и голова закружилась сильнее. Всё поплыло перед глазами. Он чувствовал, как теряет сознание. *** Его уши дёрнулись — чей-то крик пронзил его сознание, вырвав из дремоты. Он сел и осмотрелся. Похоже, он снова заснул на дереве. Фыркнул с досадой — не лучше зверя, честное слово. Пожалуй, стоит вернуться домой. Он уже собирался это сделать, как вдруг оно снова началось — звон в ушах, как назойливый сигнал. Он раздражённо выдохнул. Опять это. Последние месяцы такие приступы участились — странные голоса, будто откуда-то издалека, словно энергия стала сильнее, ощущалась резче. Даже его собственная аура будто бы изменилась — она больше не была такой тёмной и тяжёлой. В ней появилось нечто новое. Светлое. Чистое. — Ками-сама… Аякаши… не могу двигаться… пожалуйста, помогите… Голос то прорывался, то исчезал, слабый, почти невесомый. Остальные слова были искажены, потеряны в помехах. Но одно он знал точно — это был её голос. Ками-сама, мысленно усмехнулся он. Он никак не мог понять, почему слышал такие вещи — даже от людей. Будто ловил сообщения, предназначенные для кого-то другого. Иногда он даже отвечал на молитвы — от скуки, просто чтобы поиграть в бога. Временами в животе вспыхивало странное, жгучее чувство — как зов, которому невозможно противиться. Но всё это не имело значения, когда речь шла о ней. Мгновенно собравшись, он стал духом и исчез в струйке дыма. Чувство было, будто его тянет. Тут же он принял телесную форму, пронзая воздух когтями и лисьим пламенем. Он даже не разглядел, что за аякаши напал — просто разрезал его пополам точным ударом огня. Тело существа глухо упало, распаренное, шипящее — будто жареное мясо. Странно… Он не мог разобрать, что это был за ёкай. На самом деле, он больше ничего не видел — только размытые, затемнённые очертания. — Ты ранена? — спросил он. Голос его стал мягче, уважительнее. — Ты всё ещё здесь. Я думала, ты ушёл. Да, прошли годы. С тех пор, как он в последний раз предлагал ей выйти за него, она дважды отвергла его. Он наконец смирился и держался в стороне, хоть и не мог унять безответной любви. Вот в чём опасность чувств ёкая — он не забывает. Он стал жертвой пустого чувства и теперь был проклят навечно. Привязан к этому месту. Теперь он жил на окраине деревни — подальше от неё. После минутного молчания он сказал: — Нет, — он повернулся к деревьям. — Если ты не ранена, у меня есть дела. — Его хвост дёрнулся. Она даже не поблагодарила. Позади него раздался болезненный стон. Ну конечно, она была слишком гордой. Она скорее умрёт, чем попросит помощи у ёкая. И всё же, чтобы облегчить ей задачу, он обернулся через плечо. Несколько мгновений наблюдал, как она пытается подняться, цепляясь за ствол дерева, перенося вес на одну ногу. — Ты поранилась. — Просто подвернула лодыжку, — пробормотала она. Его взгляд стал мягче. — Сможешь дойти до дома? — она бросила на него острый взгляд — но тот уже лишился прежнего пыла. Теперь в ней сквозила усталость. Это заставило его вздохнуть. — Позволь мне помочь. — Что ты собираешься со мной сделать? — в голосе проскользнула дрожь. — Отнести тебя домой, — просто сказал он и протянул руки. — Я понесу тебя. Долгое молчание. Затем: — Хорошо. Но как только мы придём — ты уходишь. Его грудь наполнилась болью. — Как скажешь. Когда он поднял её на руки — такая маленькая, хрупкая — он подумал: впервые она позволила ему дотронуться до себя. Он и не знал, что она такая слабая… Если не будет осторожен — может причинить боль. Он держал её бережно, почти трепетно, призвал своё лисье пламя — и картина растворилась во тьме. *** Он проснулся с резким вздохом — в бедре и плече пульсировала боль. Сознание возвращалось, и он узнал смутные очертания деревьев и красные врата тории. Он потерял сознание прямо на веранде. Перекатившись на спину, он застонал: только не снова. Он не просил ни этих снов, ни этих воспоминаний. И теперь — не хотел больше ничего помнить. Всё увиденное этой ночью лишь отравляло душу. Эти сцены напоминали ему, как однажды Нанами сказала, что он ей не нравится. С тех пор, казалось, она начала получать удовольствие от их общения, но время от времени в голове всплывали те слова — и терзали его. За печатью внутри него что-то нарастало, надуваясь изнутри и давя с такой силой, что вот-вот вырвется наружу. Только не опять. Если это не прекратится, он напьётся, пока всё не станет безразличным. Перед глазами плясали чёрные и фиолетовые точки. Чёрт. Он не мог это остановить — и на этот раз воспоминание обрушилось на него в полном сознании, разрозненно, будто в разбитом зеркале. Её тело было таким горячим. Её прерывистое дыхание разбудило его. А потом он услышал её голос — словно издалека: — Двигайся же. Меня сейчас вырвет. Он вспомнил, как она поднялась с постели, откидывая с них одеяло. Случайный удар коленом ему в живот — и вот уже звук лихорадочного шороха по деревянному полу. Она выскочила на веранду и вырвала наружу всё, что было в желудке. Он оказался рядом прежде, чем понял это. Подхватил волосы, придерживая их, сжимая зубы от тревоги. С рвотой смешался металлический запах крови. Его руки дрожали на её плечах. Её кожа была обжигающе горячей. Она тяжело осела на него, схватила его юкату, горячее дыхание касалось его шеи. — Томоэ… пожалуйста… Пожалуйста… И больше ничего. Двор вновь вернулся в поле зрения, а он судорожно дышал, покрытый холодным потом, с этой ужасной смесью отчаяния, тревоги и предчувствия беды, пульсирующей в животе. Нанами. Он ненавидел быть так далеко от неё, особенно когда чувства кричали, будто это предвестие смерти. Конечно, он знал, что это всего лишь воспоминания. Но после этого вечера… Чёрт. Он ненавидел, что приходилось полагаться на телефон, чтобы услышать её голос. А сейчас — сейчас ему это было жизненно необходимо, чтобы уверить себя, что с ней всё в порядке. Хватит, решил он. Если он вспомнит ещё хоть что-то — сойдёт с ума. Уже сейчас он чувствовал себя безумцем. «С Нанами всё в порядке. Она со своими друзьями», — сказал он себе, поднявшись и вернувшись в комнату. Его пальцы нащупали нить — она пульсировала, сияя живой силой. «Я чувствую её. Она в безопасности». Будто во сне, он взял бутылку саке, налил себе чашку и начал торопливо чертить заклинание на офуда. Да, всё верно — она воспользовалась своей силой бога. Его оберег теперь бесполезен. С тяжестью в сердце он начал вплетать в заклинание защиту — пусть сработает. Он выпил саке. В следующий раз им нужен план получше. *** Разум его затянула серым, плотным туманом. Его зрение было таким мутным. Он лежал на боку в футоне, серебристый свет луны сочился в открытую дверь, прохлада ночи немного облегчала изнуряющую летнюю жару. Должно быть, ещё было не так поздно, потому что они оба не спали. Она была рядом, в безопасности. Его пальцы блуждали в её волосах, а её хрупкое тельце пряталось под одеялом, прижавшись к нему. Он чувствовал её тепло, её вес. Её аромат заполнял каждый уголок его чувств. Обычно она почти не говорила. Почему — он не помнил. Почему он не мог вспомнить? Едва уловимая интуиция подсказывала, что она недавно пережила что-то ужасное, была ранена. Но она слишком упряма, чтобы плакать. Почти всегда. Она собиралась по кусочкам и продолжала идти. Вот почему его так поразило, когда её тонкий и тихий голос позвал его. — Томоэ? — он хмыкнул в ответ. — Мне страшно. Внутри вспыхнуло волнение, как жар в углях от резкого дуновения. Он приподнялся на локте и крепче обнял её: — Ты в безопасности. Я никому не позволю причинить тебе вред. Он почувствовал, как она кивнула, прижимаясь к его груди. Она не плакала. Он наклонился и нежно коснулся губами её лба, провёл пальцами по её волосам. Быть с человеком — это совсем другое. Люди хрупки. Эмоциональны. Нуждаются в поддержке. Он это понял — и он приспособился. Когда она вновь замолкла, он прижался губами и носом к её виску, прошептал: — Чего ты боишься? Чего тебе бояться? Короткая пауза. Её ладонь легла на его плечо, и она вонзила в него ногти. Но вместо ответа задала другой вопрос: — Ты правда сможешь победить Акура-Оу? Сможешь его остановить? Ах, опять это. — Да, любовь моя, — ответил он, пропуская пряди её волос сквозь пальцы, как песок. — Я теперь бог. Ты в безопасности. Её лицо прижалось к его коже у ключицы. Судорожный вдох. — Я рада. — Я всегда буду защищать тебя. Всегда. *** Он чувствовал, будто очутился посреди шумного рынка. Та же лихорадочная, мутная путаница в голове, что давила тяжестью. Они редко приходили в город. Он не помнил точно почему, но чувствовал — скорее всего, из-за того, что он ёкай. Но быть с ней… это было чудесно обыденно. Несмотря на необходимость постоянно следить за ней, в этом было нечто умиротворяющее — ходить по лавкам, собирать припасы. Всё было размыто. Он не мог разобрать прилавки или то, что они продавали. Но сквозь время прорезался её голос — глухой, но уверенный. Она что-то ему показывала. Он хмыкнул в знак одобрения. — Акура-Оу… Кто-то упомянул имя его бывшего товарища. Остальные слова расплылись, словно он нырнул под воду — звук искажался, терялся. Но его тело напряглось, и он инстинктивно обвил её руками, заслонив от возможной угрозы. Из тумана — из его запечатанных воспоминаний — вышел силуэт с рогами. За ним, частично скрытая, стояла фигура поменьше — женщина, понял он. Но прежде чем он успел осознать увиденное, она полностью спряталась за спиной Акуры, прижавшись к нему. Как заевшая пластинка, в голове эхом разнёсся голос Акуры — они всё ещё были на рынке: — Ты всегда возвращаешься ко мне. Не забывай, кто рядом, когда твоя жизнь летит к чёрту, тупой лис. Воздух напрягся, как струна. Золотые глаза Акуры вспыхнули сквозь темноту в его сознании — предостережение. Но прежде чем он успел что-либо сделать, его спутница заговорила: — Мне будет очень грустно, если ты станешь играть с ним, — она оттащила Акуру назад. Почему Акура послушал эту женщину? Как громом поражённый, он понял — это была человеческая женщина. Но он не мог уловить её запах. Почему человек цеплялся за такого демона, как Акура? И почему он это позволяет? Голоса снова исказились. А потом — голос его возлюбленной, резкий и злой: — Что ты мне обещал? — …Извини… — всё, что он запомнил, что успел ей сказать. Ещё один пробел в памяти. А затем — его рычание в адрес Акуры: — Надеюсь, твоя новая игрушка доживёт до конца дня. У тебя ведь привычка ломать то, что тебе дорого. Она сжала его руку, когда они уходили. Может, поэтому они и не ходили в город. *** Его голова пульсировала от тупой боли. Он приоткрыл глаза. Комната медленно выныривала из темноты. Он сидел за письменным столом. Опустив взгляд, увидел, что офуда не была завершена. Значит, ему только приснилось, что он её закончил? Всё теряло смысл, и с каждым разом становилось всё труднее отличать реальность от кошмара. Он не чувствовал опьянения, но всё равно налил себе ещё саке, надеясь этим вернуть себя в настоящее. Эти видения… никогда ещё не приходили с такой скоростью, одно за другим. Это было плохо. Помимо той боли, которую они поднимали в нём, он не хотел больше ничего помнить о ней. Он не хотел вспоминать призрак своей любви — этот груз раздавил бы его насмерть. Прошлое осталось в прошлом, она давно исчезла, а Нанами нуждалась в нём сейчас. Она — его приоритет. А всё это… лишь отвлекает. А хуже всего то, что это делало его беспомощным. А беспомощность — это слабость. А слабость — путь к потере. С шумным вдохом он поднял кисть, и нахмурился, заметив дрожь в руке. Так не пойдёт. Он раздражённо воткнул кисть обратно в подставку и залпом осушил чашу саке. Густой жар хлынул в голову, разогнав туман и вонзившись прямо в сознание. Он будто снова вернулся в тело, в реальность. Возможно, теперь он сможет закончить. Он попробовал снова. На этот раз завершил последние штрихи, завершил заклятье. Чтобы убедиться, что это не сон, он несколько минут наблюдал за офуда. Казалось, всё в порядке. Он налил ещё одну чашку саке, слегка откинулся назад, и его взгляд упал на один из свитков на стене. Он ощущал, что контроль потихоньку возвращается. *** Сквозь закрытые веки пробился рассеянный свет, и он застонал. Медленно сел, моргая. Шея ныла от того, что он уснул, склонившись над столом. Он хрустнул ею, вздохнул. Вокруг валялись чистые офуда — на полу, на столе. Казалось, в памяти о прошлой ночи зияла пустота, покрытая пеленой. Он покачал головой, усмехнулся, и начал собирать бумаги в аккуратную стопку. Подумать только — одна офуда вымотала его так, что он вырубился. Хотя заклятие и правда было сильным. Он отдал много сил в той схватке. Надеялся, что оно сработало. Теперь, после непрерывного сна, он чувствовал себя гораздо спокойнее, хотя глубоко внутри все еще грызло беспокойство за Нанами, так далеко от него. Его уши поникли. Она хотела быть с друзьями. Он не хотел контролировать её, но эти воспоминания… они что-то в нём включили. Она уже подвергалась нападению, когда была одна. Она уязвима. Её силы слабы. Он хотел, чтобы она вернулась домой. Больше всего на свете. Он не любил её, думал он. Он не способен. Ёкаи влюбляются только один раз — разве не так? Голова снова заболела, мысли путались. Но ведь он… любил ту человеческую женщину, верно? Теперь он не мог вспомнить. Сейчас он уже не помнил. Но его реакция на её смерть… казалось, подтверждала это. Он перебил пятьсот ками — в безумной, отчаянной мести. Разве это не доказательство? Он опустил голову на ладонь, глубоко втянул воздух, уши поникли. Если бы только Хисока был там. Если бы знал, что произошло. Они говорили об этом, но Хисока знал только то, что слышал от других. Он не был рядом. Его возлюбленная не терпела присутствия мудзины. Хисоке не разрешалось приближаться. По крайней мере, так он сам говорил. Что же тогда случилось той ночью…? Он напрягся, сам себе задавая вопрос: А что, если с Нанами случится то же самое? Горло перехватило, он прижал ладонь ко рту, дыхание сбилось. Даже мысль о потере Нанами вызывала панику, сжимала грудную клетку, ком застревал в горле. Она была его спутницей жизни. Дело не только в счете — скольких партнеров он подвел — но и в том, что ему нравилось ее присутствие. Они были парой; они были связаны; они делили ложе. Конечно, он будет волноваться. Только и всего. Ни больше, ни меньше. Но она не пускала его к себе. И это сводило его с ума. Это было на него не похоже. Скоро она снова окажется в его объятиях, пытался он убедить себя. Он прижмёт её к себе, приласкает, закроет от мира своим телом. Он снова разделит с ней ложе, она будет под ним, и там она будет в безопасности. На этот раз он не отпустит её. Он собрал рассыпанные офуда, поднялся на дрожащих ногах. Всё, что оставалось — это дождаться вечера. Тогда он сможет позвонить Нанами, убедиться, что с ней все в порядке, и доказать себе, что эти видения — всего лишь призраки прошлого, порождения кошмаров. Но никакие самоубеждения не помогали. Именно тогда он решил, что должен узнать больше. Хотя Томоэ и раньше задавал Хисоке вопросы о своём прошлом, на этот раз в голове всплыли совсем иные — те, о которых он прежде даже не думал. Всё, что он знал о своих отношениях с той женщиной, было на уровне самых общих фактов. Он никогда не расспрашивал о глубине их связи — тема была слишком болезненной. Но сейчас непонимание причиняло боль сильнее, чем воспоминания. И именно эта боль, а не праздное любопытство, заставила его искать своего фамильяра. Он нашёл Хисоку в главном храме — тот перебирал для него офуда. Мудзина прервал своё занятие и оглянулся через плечо, вероятно, услышав шаги приближающегося Томоэ. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Должно быть, Томоэ выдавали эмоции, потому что Хисока сразу же убрал офуда в сторону и встал. — Могу я что-то для вас сделать, господин?— Томоэ медленно кивнул, его уши были прижаты. Он приоткрыл рот, но не мог выдавить ни слова. — Господин? — Я… — Томоэ замолчал, делая глубокий вдох. Потом отвёл взгляд. — Я хотел бы поговорить. Хисока кивнул и повернулся к задней двери. — Я приготовлю чай… — Нет. — Томоэ сглотнул, и Хисока замер, вновь обернувшись, брови нахмурены. — Мне нужно поговорить сейчас. — Да, Томоэ-сама, — Хисока остался на месте, а Томоэ вышел через парадные двери и сел на краю веранды. Его хвост бессильно свисал с края. Позади раздались шаги — и мудзина опустился рядом с ним. — Что-то случилось? Вы плохо себя чувствуете? — Возможно, — Томоэ бросил взгляд в сторону Хисоки. — У меня была ужасная ночь. Видения приходили чаще, чем когда-либо. Взгляд Хисоки смягчился. — Понимаю. Мне жаль, — он поднял руку, но замер, оставив её в воздухе над рукой Томоэ. Томоэ вздохнул и отвернулся. — Сейчас я пришел к тебе как к другу. Можешь расслабиться, — рука Хисоки легла ему на руку. Несмотря на близость фамильяра, ему всё ещё было трудно выговорить то, что накопилось. Он сам не знал — хочет ли он получить ответ. Было ощущение, будто этим он предаёт Нанами… хотя в глубине души чувствовал, что движется от чистого сердца. — Мы говорили об этом раньше, но я хочу узнать больше... о той женщине. — Той женщине? — О человеке. Пятьсот лет назад, — уточнил Томоэ, уставившись в землю. — Я знаю, ты не скажешь мне её имя. И не нужно. Я и не хочу его знать. — Имя сделало бы её слишком настоящей. А она — мертва. А мёртвые… ничего не знают. Она больше не волновала его, но он должен был разобраться в своих чувствах. Краем глаза он заметил, как напряглась осанка Хисоки. Кто знает, что говорили ему боги… что они с ним делали, мрачно подумал Томоэ. Это тоже никогда не было до конца ясно. — Что ты хочешь узнать? — Голос Хисоки стал тише, неувереннее. Долгое молчание повисло между ними. Хисока не убирал ладони, её тепло поддерживало его в настоящем. Сам вопрос — уже казался предательством. Но он всё-таки произнёс его, с трудом, словно выдыхая истину, которую всегда принимал как данность. — Я любил её? Слева он услышал короткий, резкий вдох. Он не осмелился взглянуть на Хисоку. Небольшая пауза — и ответ: — Вы говорили, что да. Вы ждали её восемь лет. Томоэ отвернулся, чтобы не видеть фамильяра. — Что произошло между нами? Ты говорил, что она не позволяла тебе жить с нами — и на этом всё. — Ты не спрашивал… — Я просто полагал, что мы оставались на связи. Я ошибался? Снова — длинная пауза. Потом: — Всё было сложно. Я говорил — мы на время разошлись. Ты меня не бросал. Ничего подобного. Я жил в горах. Это ты сам меня туда отправил. — Значит, во мне всё же оставалась верность, — тихо сказал Томоэ. — Конечно. Я не держу зла. Я понимаю, почему ты так поступил, — он чуть запнулся, затем добавил: — К тому же… мы оба знали, что это не навсегда. — Наверное, — пробормотал он. Тем более, если она была человеком. Молчание затянулось. Наконец: — Ты спрашиваешь, кем она была для тебя? — Мне не нужны подробности. Мне достаточно знать, что она была моей возлюбленной, — Томоэ наконец взглянул на Хисоку. Его аметистовые глаза впились в алые, словно пытаясь проникнуть в самую суть. — Я спрашиваю у тебя вот что: ты веришь, что я её любил? В лице Хисоки что-то беззащитно дрогнуло. Он убрал руку, положив её на доски веранды. — Я знаю только то, что ты мне рассказывал, — повторил он. — Я с ней не был знаком. Я лишь знаю, что ты ждал её. И что ты сказал: ты её любил. Ты хотел оставить мир ёкаев и жить с ней в мире людей. — Понятно, — пробормотал Томоэ. Он тихо хмыкнул. — Томоэ-сама, могу я… говорить откровенно? Томоэ посмотрел на него, уши навострились вперёд. Веки чуть опустились. — Разве я не сказал, что пришёл к тебе как друг? Говори всё, что думаешь. Хисока кивнул и заглянул ему прямо в глаза. Сделал вдох. Когти впились в доски веранды. В воздухе вспыхнул запах адреналина, и Томоэ задумался — что же он собирается сказать такого, что вызывает у него страх? Но прежде чем Томоэ успел спросить, Хисока заговорил: — Почему ты спрашиваешь сейчас? Раньше ты никогда в этом не сомневался. Челюсть Томоэ напряглась, и он услышал, как Хисока сглотнул. Но вместо того чтобы упрекнуть его, он заговорил: — Я спрашиваю потому, что… ёкаи могут влюбиться только один раз. Разве это не так? Хисока кивнул. Томоэ фыркнул, задрав подбородок и отвернувшись от него, прикрыв глаза. — Тогда скажи мне вот что… Не логично ли будет предположить, что боги создали между мной и Нанами искусственную связь? — Эм… Это… — Хисока запнулся, подбирая слова. Томоэ бросил на него косой взгляд, так и не повернув головы. — Это возможно, — выдохнул тот наконец. — Да, думаю… именно так всё и было. — Поскольку Томоэ оставался неподвижным, не мигая, Хисока начал метаться взглядом от веранды к лицу хозяина и обратно. Всё же он набрался храбрости задать вопрос, которого Томоэ ждал: — Ты спрашиваешь меня, есть ли у тебя чувства к Нанами-сама? — Я лишь пытаюсь понять, что значили те видения прошлой ночью, — хладнокровно отозвался Томоэ. Глаза его были полуприкрыты, уши стояли торчком. — И… почему я так остро реагирую на одну только мысль о том, что могу её потерять. — Боюсь, я не совсем понимаю, господин… Снова в почтительный тон, с лёгким вздохом отметил Томоэ. Хисока снова нервничал. Его уши прижались, хвост раздражённо дёрнулся. Он встретил растерянный взгляд фамильяра, но не стал заострять внимание на его поведении. — Мне было интересно… может ли связь, созданная богами, вызвать во мне такую же реакцию, как то, что я чувствовал по отношению к той женщине в прошлом. Хотя, думаю, я уже получил ответ, — Хисока кивнул. — Если я был способен оставить тебя и Акуру ради смертной женщины… значит, я говорил тебе правду. Это была не просто страсть. Другого объяснения, почему я покинул тебя, нет. — Но вы ведь на самом деле не… — Хисока осёкся. — Ну? Я разрешил тебе говорить откровенно, — хвост Томоэ резко хлестнул по веранде, он опёр подбородок о ладонь и нахмурился. — Что ты хотел сказать? — Вы меня не предали. — Увидев, что Томоэ не сердится, Хисока расслабился. — Вы сдержали обещание. Пусть не были рядом лично — но вы отправили меня в безопасное место, где я мог жить в мире. К тому моменту я уже заключил с вами контракт фамильяра. — Хм, да, как будто я это помню. — Простите, я не подумал. — Хвост Томоэ замер, опускаясь на пол. Это приободрило Хисоку. — В любом случае, вы меня защитили. Вы всегда сдерживали слово. Даже сказали, что однажды снова меня найдёте. — Правда? — Томоэ приподнял бровь. Он задумался: разве он не сделал всё возможное, чтобы сохранить ту женщину живой? Не израсходовал ли силы, став богом, чтобы продлить её жизнь за пределы человеческого срока? Он хотел спросить у Хисоки, но знал — тот не ответит. Не знал и сам. — Вы даже предложили расторгнуть контракт фамильяра… но я отказался. — Хисока усмехнулся безрадостно, опустив взгляд. — Вы заботились обо мне, как всегда. Меньшее, что я мог сделать — дождаться вас. Быть рядом, если вдруг понадоблюсь. — Понятно, — пробормотал Томоэ. Его уши слегка поникли. Хисока ждал его. Возможно, тогда он просто обманывал себя. Ведь он знал: у него нет способности продлевать жизнь. Сейчас — точно нет. И вряд ли когда-либо была. Лишь великие божества вроде Оокунинуcи владели таким даром. Почему же он не боролся усерднее, чтобы сделать её бессмертной? А может, он боролся? В этом не было ни малейшей ясности. — Значит, мы оба понимали, что расставание — временное. — Да. Мы не говорили об этом вслух, но… это чувствовалось. — Любопытно, — хмыкнул Томоэ, его уши поникли, а губы скривились в недовольстве. — Ха… — он тихо рассмеялся, закрыв глаза. — У меня, похоже, появилось больше вопросов, чем ответов. И, боюсь, ты не можешь мне их дать. Не по своей вине, конечно. — Вы всегда можете спросить. Я… возможно, не знаю ответа, но я хочу вам помочь, — Томоэ снова взглянул на него и заметил, как лоб Хисоки пересекла морщинка тревоги. Покачав головой, Томоэ пробормотал: — — Боюсь, я даже не знаю, как задать эти вопросы. Просто… — его лицо помрачнело. Уши опустились в стороны. Он закрыл один глаз рукой. — Просто… я запутался. Мои воспоминания как будто доказывают, что я её любил. Но при этом заставляют спрашивать: неужели я не мог сделать больше, чтобы её спасти? Как я мог это допустить? — Я не думаю, что вы могли что-то изменить… — А если мог? — Томоэ резко обернулся к нему, убрав руку. — Она ведь не была богиней. Не как Нанами. Единственная причина, по которой я не в Киото с Нанами сейчас — это то, что она запретила мне приходить. Я не могу. Но я так хочу быть рядом с ней… Мысль о том, что я бессилен… вызывает у меня тошноту, — он тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Его голос стал едва слышным: — Что я за мужчина, если не могу выполнить своё предназначение? Единственная причина, по которой я стал её мужем — это защита. — О! Томоэ распахнул глаза, его уши насторожились, он выпрямился. — Что? — Вы не знаете, как ощущается контракт фамильяра. — Хисока встретился с ним взглядом. Томоэ замер, полностью сосредоточившись. — Вот почему вы так запутались. Потому что, когда ты связан этим контрактом, больно быть вдали от хозяина. — Хозяина? — Томоэ зарычал, его уши прижались к голове. — Она не моя госпожа. Она моя жена, — Хисока сразу съёжился — пока Томоэ не расслабился. Тот пробормотал себе под нос: — Я не понимаю, почему ты так боишься. Я ведь никогда не причинил тебе вреда. И не причиню. — Простите… Просто вы должны понять… это инстинкт. — Я знаю, — отозвался Томоэ, с трудом сдерживая стон. — Продолжай. Медленно, Хисока успокоился. — Я говорил… да, я знаю, что она тебе не госпожа. Но это не имеет значения. Контракт фамильяра — это энергетическая связь, которая заставляет тебя заботиться о том, с кем ты связан. Её нельзя отключить. Бог, с которым ты заключаешь этот договор, становится твоим единственным приоритетом — твоим центром мира. Все остальные связи… меркнут по сравнению с этим. Всё это было известно Томоэ в теории, но на деле всё ощущалось иначе — и сбивало с толку. Особенно когда его «госпожа» была ещё и его женой. — Значит, ты чувствуешь это по отношению ко мне? Хисока кивнул. — Да. Когда ты в беде… или когда тебе больно — мне тоже больно. Потому что я хочу помочь, чем смогу. А когда я не могу найти решение — чувствую себя совершенно беспомощным, — он слабо улыбнулся. — Я бы сделал для тебя всё. Вот, что я хотел сказать. — Я понимаю, — тихо ответил Томоэ. Он ненадолго замолчал. Затем с губ сорвался неровный смешок, и на лице заиграла лёгкая улыбка. — Значит, всё дело в контракте фамильяра. — Это не только контракт фамильяра, — возразил Хисока. Томоэ напрягся, метнув на него пристальный взгляд, но позволил продолжить. — Боги связали тебя с ней дважды. Сначала контрактом фамильяра… а затем брачным союзом. Вполне логично, что она для тебя так много значит. — Значит, ты говоришь об искусственных узах — тех, что связывают нас как супругов. — Да… — Хисока замялся, отвёл глаза. — Простите, господин… но я и сам до конца не понимаю, что это значит. Не думаю, что я — лучший собеседник для таких разговоров. — Возможно. Но ты единственный, кому я доверяю, — заметил Томоэ, внимательно на него посмотрев. Однако казалось, что дальше они сегодня не продвинутся. Но даже это — даже простое понимание откуда всё идёт — принесло Томоэ некоторое облегчение. Пусть только на поверхности. Где-то глубоко, под этой гладью, всё ещё таилась тяжесть, не дающая покоя. Она шептала ему на ухо — но он отказывался слушать. С долгим вздохом Томоэ откинулся назад, опираясь на один из столбов. — Думаю, теперь чай всё-таки не помешает. Томоэ почувствовал, как от Хисоки повеяло облегчением, когда тот встал. — Да, конечно. Сейчас, господин, — когда он скрылся в главном здании святилища, Томоэ проследил за ним взглядом, пока тот не исчез из поля зрения. Он решил больше не задаваться вопросами. Примет всё как есть — и точка. В конце концов, неважно, что заставляло его так волноваться о Нанами — контракт фамильяра, искусственная связь или настоящая привязанность. Результат оставался тем же. Разлука с ней вызывала в нём тревогу, и он тосковал по ней до боли. Нет, подумал Томоэ, это не имеет никакого значения. Потому что кем бы она для него ни была, она успела пробраться в его сердце, и это заставляло его желать только одного — быть с ней в качестве супруга. Он не сможет выдохнуть спокойно, пока она снова не окажется в его объятиях.