х.

Ёнджун влетает в комнату Бомгю и, даже не здороваясь, толкает того на кровать. Игнорирует ошарашенный взгляд, расстегивает на джинсах ширинку и впивается в чужие губы озлобленным диким зверем. — Что ты… — задыхается Бомгю, вжимаясь в матрас маленькой общажной кровати. — Я очень, очень злой, — рычит Ёнджун, наклоняясь и кусая шею Бомгю. Тот вздрагивает от неожиданности, стонет, а Ёнджуну крышу от этого рвет. Бомгю его личный вид медитации, извращенный, неправильный, желанный до чертовой искомы. Бомгю мажет джунов член лубрикантом и размазывает остатки по его бедрам. Ёнджун деспотичный, дьявольски-красивый и до одури влюбленный в Субина. И когда он грубо ставит Бомгю на колени и резко входит, Бомгю кроет больше от осознания, чем физически. Ёнджун трахает хорошо. Ёнджун знает, как сделать хорошо. И Бомгю довольствуется тем, чем может. Он всматривается в закрытые джуновы глаза и отмечает, что у него красивые ресницы. И Субин под этими ресницами, наверное, тоже красивый (у Ёнджуна хорошая фантазия, потому Бомгю не сомневается). Солнце по горизонту сползает болезненно-красным. Бомгю больно, удивительно хорошо, а еще очень сильно грустно, а у Ёнджуна, лежащего рядом, сползло на грудь одеяло, и такой он Бомгю кажется еще краше. Любовь Ёнджуна такая же красивая, как и он сам. Бомгю с ним на одном потоке, Бомгю знает. Он каждый день посылает Субину цветы и вкладывает записку. Бомгю не читал, но уверен, там что-то, что он бы хотел, чтобы было посвящено ему. Но Ёнджун себя посвящает всецело и громко Субину, и каждый в их универе знает, что к Субину лучше не стоит. В те редкие дни, когда Субин соглашается выпить с ним кофе в кафе напротив, Ёнджун похож на глупую бабочку, которая в обмен на свободу выбрала бы вечную жизнь в банке, лишь бы стоять на его окне. Однажды Бомгю выходит из кампуса поздно вечером и останавливается в считанных метрах от автобусной остановки. Перед глазами в январском ознобе дрожит в ёджуновой куртке Субин, а в ушах джунов рванный смех, и в этот момент Бомгю очень хочется разорвать на Джуне укрытый снежинками свитер, чтобы он на этой самой остановке, как и сердце Бомгю, замерз и превратился в ледяную скульптуру. Когда Ёнджун открывает Бомгю двери своей недавно снятой квартиры, на его плечах едва держится шелково-синяя рубашка. Красивая. Очень. Дорогая, наверное, тоже, очень. Бомгю толкает внутрь, разглядывает костюмные брюки и быстро черкает взглядом по лежащим на тумбочке билетам в театр. — Гю, сейчас не время, я опаздываю. Бомгю сглатывает. Знает, что сейчас, завтра, рано, поздно — его время все равно никогда не придет. Так и застрянет в январской стуже на автобусной остановке рядом с кампусом, где снежинками осыпается в памяти джунов смех, и наверняка теплые субиновы ладони греют замерзшие джуновы пальцы. — Значит, придется задержаться, — равнодушно бросает Чхве. А потом на кровать бросают Ёнджуна. Он не хочет, брыкается, все еще верещит, что опоздает в театр, и Субин не простит, но Бомгю затыкает ему рот навязчивым, полным отчаянной боли поцелуем и смотрит так щемяще искренне, что Ёнджун на время под ним замирает. Так смотрит человек, который в другом потерял себя, а надежда найтись потерялась там же сама собою. Так целует тот, кто знает этому поцелую цену. И Ёнджун, впервые осознав, насколько он Бомгю вдребезги, просит прощения губами по бедрам. Бомгю специально, снимая с Ёнджуна рубашку, мнет ее, чтобы уже безнадежно. И на берегу кровати захлебывается в его ключицах совершенно осознанно, тянет Ёнджуна за собой и впервые не позволяет тому закрыть глаз. — Смотри на меня, смотри! — рычит в губы, размазывая по простыням его рванные стоны. И Ёнджун завороженно смотрит, не в силах отвести взгляд. И в уголках его глаз вина сверкает алмазами, он кончает Бомгю в теплую руку и думает, что Субин у театра, наверное, заждался. На свидание Ёнджун не приходит, а Бомгю на следующий день не приходит на пары. Ёнджун в перерывах между извинениями и поиском Бомгю все же пытается прийти в себя. Получается ближе к вечеру, когда Субин оставляет длинное голосовое на почте с главным смыслом «что бы еще раз», а Бомгю под веками прячется верным псом, скулящим особо жалостно. И Ёнджуну правда жаль, что он его вдребезги настолько. Когда неделю спустя Ёнджун встречает Бомгю в последний раз, он сжимает в кармане новые билеты в театр и вряд ли думает, что это последний. Он замечает Бомгю первым, и хоть вполне мог бы проскользнуть в подъезд незамеченным, подходит к тому со спины и мягко касается плеча ладонью. Бомгю, повернувшись, смотрит на него молча, будто пытается запомнить, высечь в памяти образ. Смотрит так, как смотрят те, кто знают, что больше не увидят. Бомгю стоит напротив, на пол головы ниже, в расстегнутой пуховой куртке, такой уставший, измятый, до одури откровенный, и Ёнджун забывает родной язык и как слова собрать в предложение, глядя в его глаза. Тот проводит пальцами по рукаву пальто, а Ёнджуну кажется, что ему проникают под кожу, пускают яд по линиям вен, заражают болезнью, от которой Бомгю, по виду, уже не оправится. — Ты меня ненавидишь? — ёнджунов шепот бесшумно оседает снежинками на почти укрытый снегом асфальт. Хорошо, что Бомгю давно научился читать по его губам. — Хотел бы… Ёнджун молча обнимает, запуская ладонь в отросшие черные волосы, и Бомгю про себя практически улыбается, касаясь носом его плеча. Солнце по горизонту сползает болезненно-красным. Бомгю больно, удивительно хорошо, а еще очень сильно грустно, а у Ёнджуна, все еще его обнимающего, сползает с ключиц шарф, а со щеки украдкой слеза, и такой он Бомгю кажется еще краше. — Мне очень жаль, — давит Ёнджун, отстраняясь. И Бомгю улыбается ему своей израненной, до спазмов честной улыбкой, и перед тем, как уйти, шепчет без намека на осуждение: — Я знаю. А потом уходит. Туда, где свинцово-серое небо его понимает. Туда, где блеклым неоном светится размытое будущее. Туда, где он в теории еще может стать счастливым. Он отпускает. Открывает то, что осталось от сердца, и в болезненно-красный закат выпускает Ёнджуна следовать за шагами Субина. Он истекает кровью, когда Ёнджун, уходя из его жизни, срывает с едва держащихся стенок сердца пластыри. Бомгю истекает своей любовью, захлебывается ею сильнее, чем слезами, но идет, не оборачиваясь. Понимает, что если себе позволит еще хоть разок взглянуть, уйти больше не сможет. Вместо этого Бомгю смиренно шагает туда, откуда девяносто восьмой автобус довезет до дома. Туда, где в двух метрах от остановки, люди в спешке будут наступать на обломки его крошащегося по дороге сердца и ругаться, что дворники снова протирали штаны вместо уборки улиц. Туда, в размытое, блеклое будущее, в котором Ёнджун все также носит свитер со снежинками, водит Субина в театр и позволяет тому греть свои замерзшие пальцы. А Бомгю в этом блеклом, размытом по местам, где они бывали вместе, все также ищет осколки себя, чтобы попробовать склеить снова, на этот раз чем-то прочнее ёнджуновых пластырей. В настоящем Бомгю тонет в своей любви, но выбирает спасаться. Ведь спасение утопающих дело их собственных рук, и именно это рефреном твердит себе Бомгю, когда садится в девяносто восьмой автобус и мчится в свинцово-серое небо, спасая то, что оставила от него любовь к Ёнджуну. Бомгю закрывает глаза, чтобы в последний раз увидеть его лицо. Под ресницами Ёнджун все такой же деспотичный, дьявольски-красивый и все также до одури влюбленный в Субина. И именно такого Ёнджуна Бомгю оставляет в прошлом. Ради своего будущего. А пока, в настоящем, перед глазами девяносто восьмой автобус, что везет в свинцово-серое небо. Туда, где блеклым неоном светится размытое будущее. Туда, где он планирует стать счастливым.