За чашечкой кофе

      Дети искренне были рады Монти, но отсутствие любимого Солнца, заставляло их напрячься, что слегка нервировало, как Муна, так и Монтгомери, потому что малыши уже начали спрашивать Солнцеликого. Мун недовольно зыркнул на рыжего музыканта, чуть скалясь, и не прерывая зрительного контакта, ответил ребёнку, что Солнце ушёл по небесным делам. Дитя было отправлено играть с кубиками и сверстниками, а Луна поднялся с колен и медленно пошёл к аллигатору. Подойдя, он приподнялся на носочках, чтобы хоть малость совпадать в росте с ним. — Так, Маразматик чёртов, Оск никогда не спит на работе, а уж, если и спит, то просыпается через пару минут, вспоминая про меня и детей, а вкратце от тревожности. Где Оскар, Монти? Где? — нехорошо блеснул своей синей радужкой Мунрайз. — Он спит, — врёт. Он не знает, что сейчас делает Уилс. — Лжёшь, да? Значит хочешь поиграть, да? — когда Мундроп так говорил — это ещё никогда хорошо не заканчивалось. — Я не вру, Белс. И вообще, чего привязался?! — рыкнул аниматор, но брюнету было абсолютно плевать, что там бурчит эта ящерица. — Ну-ну, сам напросился, — ухмыльнулся парень. — И та-а-а-ак! Звёздочки, представляете, что сказал Монти?! Он сказал, что хочет с вами поиграть в догонялки, представляете, да?       Табун детей прибежал на первые же зовы воспитателя. Детские глаза светились от радости и энтузиазма, а вот глаза двух мужчин — враждебностью, да и только. Нелевад похлопал темнокожего по спине и сказал: — Он всё ещё спит? — едкая улыбка всё не сползала с губ воспитателя. — «Разбуди» его, хорошо? Вечерком все миленько пообщаемся.       Басист утробно зарычал. Этот уёбок хотел припугнуть его детьми! Сука. И у него, мать вашу, получилось!       Дети расстроенно переглянулись, когда Луноликий сказал, что Монти нужно помочь Солнышку с небесными делами, но снова разразились громким хохотом, когда их воспитатель улыбнулся и провозгласил себя водой, убегая за малышнёй, что врассыпную дёрнулась от синеглазого по всему садику, пока рыжий медленно шёл в подсобку, где был оставлен Сан.       Монти было до дыры в груди стыдно перед солнечным смотрителем. Настолько, что хотелось развернуться и играть с детьми, дабы Оскар по приходу посмотрел на него и подумал, что он не такой уж и плохой. Ох, знали бы вы, как Монти сам не любил свои приступы агрессии! Они всегда вредили и ему, и друзьям, и родственникам, и жизни, да всему! Судьба неплохо так над ним поиздевалась, даруя злость в огромной дозе с самого рождения, ведь Монтгомери, являясь даже малышом, доставлял огромные проблемы в виде пролитого на мать в детстве детского пюре, а в более взрослом возрасте — побегами из дома и драками в школе, которую он закончил с горем пополам, а скорее не с горем, а с преподавателем, которого он смог подкупить в свои семнадцать лет огромной коробкой водки. Деньги он даже не сам заработал, а у отца украл! Сейчас ему очень стыдно за всё, что он сделал и хотел сделать. Хочется врезать самому себе чем-то увесистым по роже, чтобы она кровила, как ненормальная. Хотя, скорее всего тут ненормальный только он. Вот чего он его схватил? А, чёрт знает. Злость заполнила вены, а глаза накрыло пеленой от того, что на него не смотрят, так и от ещё и уходят, со словами: «Звёзды, всё, я ухожу. Меня ждут дети, которые говорят очень быстро и ясно, прости.» А ведь он сказал, что ему больно — почему ты его не отпустил?..       Гатор мотнул головой выгоняя мысли, но они вернулись практически сразу, только в большем объёме. А пришёл-то он с новостью, что сегодня он пообщался с девочкой одиннадцати лет, обсудив всех возможных лошадок, а как он узнал — она ещё и занимается конным спортом. Если бы он бы не начал агрессировать, то может быть Сан был бы с детьми и Белсом, а Монтгомери сидел бы в гримёрке и развлекался с какой-то девчонкой шестнадцати лет, а не вот это вот всё. В глазах мелькали серые глаза полные слёз и громкий смех, что нередко бывает у психически нездоровых людей. Неужто Солнце один из них? Нет, конечно нет, такой милый и добрый воспитатель не может быть болен чем-то подобным! В-верно?       А почему он долго мусолил и не говорил? Да потому что было стыдно признавать, что ему! Рок-звезде! Помог какой-то воспитатель, у которого весь мир в розовых оттенках! Но стоит признать, что Уилс действительно… Нет, не полезен. Он бескорыстен, добр, щедр и мил. А ведь Монти и до этого ему угрожал, зажимал за углами, хотя избить до посинения, но не решался, а этот всё равно помогает…       Артист дошёл до каморки, вглядываясь в стикеры с кошечками и собачками, наклеенные Солнцем и Луной на дверь. Входить не хотелось. Стыд сейчас занимал самое почётное место в груди музыканта. Гатор выдохнул и медленно приоткрыл дверь. В подсобке всё было до идеала прибрано: каждая пылинка сдута, бумаги на местах и в аккуратной стопочке, кровати до идеала заправлены, книги сложены, до перфекционистического оргазма, ровным рядиком и триста раз протёрты. Ещё приоткрыл дверь и стало видно туалетный столик на котором сейчас блёстки засветятся, а причина сидит рядом и до мерзкого скрипа трёт чёртов стол тряпочкой жёлтого цвета с вышитой надпись «Твоя улыбка — это лучший подарок человечеству». Если честно, не вяжется эта надпись именно на тряпке у басиста. Бред какой-то.       Санрайз сидит и улыбается, намывая стол до дыр. Он, блять, улыбается. И будто в состоянии эйфории, нахуй. Очень больно видеть человека, что ежедневно улыбается для всех, но даже после совершенно неприятной ситуации сидит и лыбиться, смотря в одну точку. Рыжеволосый входит и закрывает за собой дверь, а Сандроп так его и не видит. Монти постучал кулаком о дверь, которую он закрыл. Никакой реакции. Чёрт, он, что, умер? От чего его больше не слышат?! Но остался ещё один вопрос: Кто из них умер, раз одного не слышат, а второй не обращает ни на что внимания, продолжая тереть столик? — Оскар? — разрезал давящую тишину, что сопровождалась максимум пищащим звуком от стола, который так старательно намывали, аниматор, оставаясь всё так же стоять у двери, точно пристыженный ребёнок.       Тело вздрагивает, а рука останавливается, но улыбка всё же остаётся. — Ох, Монти, приветик. Извини, что не пришёл продолжать смену, просто мой грим потёк, а баночка с ним закончилась, потому решил прибраться в каморке, чтобы хоть как-то помочь, только стол, к сожалению не оттирается… — усмехнулся Санрайз, переводя свои серые омуты на рокера, что быстро стушевался под его взглядом, становясь похожим на маленького крокодильчика. — Ты чего? — Я? Я-я ничего, Оскар, ничего… — поджал губы мужчина, думая: «В смысле у него стол не оттирается — он же чистый.» — Как себя чувствуешь?       Ему было правда интересно, вот прям очень. Всё таки он его чуть не придушил, так ещё и руку мог сломать. — Что? А, да! Я в порядке — не беспокойся, Монти. — рассмеялся Санрайз, разводя руками. — Что ты так смотришь? Что-то не так? — Ты не помнишь? — чуть дрогнул голос Гатора. — Нет-нет, я всё помню. Я сам виноват, так что с тебя спросу нет! — только шире заулыбался Солнце, чем неплохо так пугал темнокожего. — Но ты не виновен — это я со своими бзиками, Солнышко… — впервые он смог сказать что-либо с такой нежностью в голосе.       Сан хотел что-то сказать, но сокративший расстояние между ними аллигатор, не дал этого сделать, скомкав Солнцеликого в объятия, при которых Монтгомери, плюя на своё весьма раздутое эго, упал на колени, обнимая сидящего воспитателя за точёную талия.

Друзья — понятие относительное, особенно, когда они со своеобразными бзиками: один агрессивен не меньше добермана, а второй добрый и ластится, как кот. А если и третий есть — то вообще весело. Кстати, обычно так и начинаются отношения — со сложностей, но тут до этого ещё далековато.