Devilish

Джисона вырывает из сна без грез тепло, в котором парень сразу же признает его. «Минхо?» Он стонет, когда чувствует, как знакомые руки сжимают его талию и после ведут вверх по ребрам, и Джисон зажмуривается, закрывая лицо обеими руками и пытаясь увернуться от блуждающих ладоней. — Еще пять минут, — невнятно произносит он, вздрагивая от собственного утреннего голоса. Его просьба встречена насмешкой, и Джисон ахает, чувствуя, как губы прижимаются к его ребрам с левой стороны. Парень скулит, убирая свои тяжелые руки от лица, чтобы вслепую ударить человека, вдавливающего его в матрас, что приводит к противоположному эффекту, когда он чувствует, как Минхо смеется напротив его и без того раскрасневшейся кожи. — Хен... — Почти час дня, Джисон, я уже начал думать, что ты умер. Глаза Джисона распахиваются от небрежно произнесенных слов, и к тому времени, как ему удается приподняться на локтях, у него на языке уже вертятся извинения за то, что он проспал. Однако слова тут же застревают в горле младшего и мгновенно исчезают, когда он видит обнаженного и сонного Минхо, растянувшегося между его ног. Минхо все еще прижимает нижнюю губу к ребрам Джисона и смотрит на него снизу вверх сквозь свои длинные темные ресницы, а руки оставляет возле его талии. «Пожалуйста… Пожалуйста, хоть бы это не было сном». Минхо усмехается и наконец отстраняется от груди Джисона, пока гладит большими пальцами выпуклость его бедер, позволяя позаимствованной футболке младшего соскользнуть вниз по торсу. — Расслабься, идиот, встать позже, чем в шесть утра, один раз в твоей гребаной жизни, не поверишь, не убьет тебя, — протягивает Минхо, и Джисон надувает губы, морщась в залитой солнцем квартире и пытаясь заставить свой член делать то, что ему говорят. — П-прослушивание- — В шесть вечера, Чанбин заберет нас около пяти. Расслабься, Сони. Джисон падает обратно на подушки, вздыхая с облегчением, пока Минхо продолжает щупать его. Парень позволяет себе прижиматься в ответ на каждое прикосновение, бесстыдно принимая все, что бы ни давал ему Минхо, поскольку он все еще изо всех сил пытается поверить, что каким-то образом не выдумывает себе теплый и такой живой образ старшего, который в настоящее время поглощал Джисона своим вниманием. «Три дня назад я думал, что никогда не увижу тебя снова… Это правда по-настоящему? В чем подвох...» — Не засыпай опять, хочешь есть? Джисон закрывает глаза и решает, что даже если это и была какая-то мимолетная иллюзия, — она исцеляла его разбитое сердце, и ему было все равно, отравит ли она его позже. «Я хочу этого… Хочу его… Прямо сейчас». — Ужасно, — выдыхает Джисон. «Не привыкай… Все равно долго не продлится». Затем Минхо целует его спокойно и сонно, касаясь щеки Джисона своими полными губами, и Хан забывает обо всем остальном.

…

Кафедра хореографии и современного танца предыдущей школы Минхо похожа на нечто вырванное со страниц детского воображения. Это было, казалось бы, бесформенное множество многоуровневых, элегантных и современных блоков из тонированного стекла, наглядно демонстрирующих уровень финансового комфорта, который поддерживала академия. Однако в каждом современном здании был кирпичный зал, длинные окна и окрашенные деревянные двери, которые позволяли Джисону легко заглядывать внутрь, пока Минхо вел их по кампусу, который он так ясно помнил. Время приближалось к шести вечера, и солнце уже клонилось к закату, но в кампусе кипела жизнь, как будто была середина дня. Джисон широко раскрытыми глазами смотрит на каждую аудиторию, пытаясь впитать в себя все, что видит, пока старается придерживаться широкого шага Минхо. Он видит так много танцевальных стилей, о которых даже не подозревал — балерины в черных трико и ярких колготках всего в одной двери от группы с микрофонами в руках, так сильно потеющими от напряжения, что можно подумать, будто они выступают перед толпой обожающих их фанатов, а не перед собственными осуждающими отражениями в зеркале, — вероятно, их худшими критиками. Он увидел преподавателя, покрасневшего от криков на ученика, которому на вид едва исполнилось двенадцать, и танцор делал заметки, в его юных глазах не было ни капли обиды от словесной трепки. Это был совершенно другой мир, и у каждого танцора, за которым ему довелось наблюдать дольше секунды, казалось, была уверенность и непоколебимый драйв, исходящий от них плавными волнами так, что у Джисона перехватывало дыхание. Это была атмосфера силы и полного контроля над собой, совершенно дикая решимость, окаймленная здоровым оттенком высокомерия, который Хан видел только у одного человека раньше. «Минхо…» Джисона переполняет чувство вины, он вспоминает, как всегда считал, что Минхо не место в таком грандиозном пространстве, как элитная танцевальная академия в одном из самых креативно оживленных городов страны. Но теперь, когда Джисон находится здесь и видит тень огненной личности парня почти в каждом человеке, мимо которого они проходили, он понимает, что сильно недооценил Минхо. «Все выглядят такими уверенными… Кажется, будто они разорвут себя на части даже ради всего капли прогресса». — Мы почти здесь, твою мать, Джисон, поторопись, — тянет Минхо, и Джисон отрывается от аудитории, на которую пялился с открытым ртом, чтобы заметить старшего, что обернулся и бросил на него тяжелый взгляд. Джисон кивает, делая несколько быстрых шагов, чтобы догнать Минхо, и его сердце болит, когда он вспоминает, как оскал Минхо даже близко не доходил до его глаз. «Он нервничает, очень, очень нервничает». Рука Джисона двигается прежде, чем он полностью осознает черту, которую собирался пересечь, и он чувствует, как его сердце подскакивает к горлу, когда его пальцы переплетаются с пальцами Минхо. Младший смотрит прямо, ожидая, что скоро произойдет неизбежное и Минхо выдернет свою руку. Вот почему неудивительно, что Джисон чуть ли не спотыкается, когда Минхо вкладывает свою ладонь в чужую и сжимает. Хан снова обретает равновесие, его уши розовеют, когда Минхо слегка смеется, а Чанбин остается в блаженном неведении о монументальном сдвиге, который только что произошел рядом с ним. «Я не думаю… Я не думаю, что он когда-либо держал мою руку при других людях». Поток мыслей Джисона прерывается, и розовые очки с его глаз мгновенно исчезают, когда он чувствует, как напрягается рука Минхо рядом с ним. Младшему наконец удается оторвать взгляд от того места, где были переплетены их руки, слегка покачивающиеся в узком пространстве между ними, и вздыхает, когда видит здание, к которому они идут. Это каменный павильон с великолепной черепичной крышей и деревянными стропилами, и, даже обладая ограниченным опытом в искусстве, Джисон может легко идентифицировать его как своего рода театр. Чанбин тихо присвистнул. — Нихуя себе, он огромный. — Какого хрена они захотели проводить прослушивания здесь, блять, показушные прид- — Это театральная школа, — фыркает Чанбин. — Танцевальная, кусок ты дерьма, — отвечает ему Минхо. Джисон качает головой, заглушая для себя их безобидную перебранку, пока они втроем приближаются к театру кампуса. Хан чувствует, как напряжение ползет вверх по его собственной шее, когда он видит персонал внутри распахнутых больших деревянных дверей и белый баннер, напечатанный четкими и легко читаемыми черными буквами.

ПРОСЛУШИВАНИЯ Современный мужской балет

Джисон борется с желанием захныкать, когда Минхо ускоряет шаг, чтобы идти впереди, и в результате вынужден высвободить свои пальцы из пальцев младшего. Джисон слышит, как Чанбин давится смешком, и поворачивается, чтобы посмотреть на него как раз вовремя, чтобы увидеть, как он указывает на удаляющуюся спину Минхо и шепчет: — Он, блять, сейчас обосрется от страха. Джисон хмуро смотрит на него, что только заставляет Чанбина улыбаться шире, когда они наконец-то заходят внутрь и выбираются из лютого холода. Хан отводит взгляд от веселого выражения лица Со, когда слышит мягкий женский голос, обращающийся к Минхо в нескольких шагах впереди. — Вы здесь ради прослушивания? — спрашивает она, и Минхо кивает с тихим хмыканьем, поправляя потертый ремень своей спортивной сумки на плече. Парень улавливает каждую деталь нервозности Минхо — то, как он смотрит на планшет администратора, как будто на нем нацарапана его судьба, переминается с ноги на ногу и дотошно проводит рукой по волосам, как будто борется с желанием вырвать их. — Имя? — спрашивает она, и Минхо говорит так тихо, что Джисон едва улавливает, как он бормочет свое имя в ответ. — Ли, Ли Минхо. Она снова кивает, заглядывая в свой блокнот и водя красной ручкой по странице. — Ага! Нашла тебя, ты проходишь повторное прослушивание по программе современного танца, правильно? — спрашивает она. Это абсолютно безобидный уточняющий вопрос, но у Джисона ноет сердце при виде того, как Минхо буквально становится меньше от слова «повторное». — Да, верно, — бормочет он, и девушка улыбается, вычеркивая его имя. — Прекрасно! С возвращением, Минхо, сейчас... Когда она наклоняется влево, чтобы посмотреть прямо туда, где двое остались стоять позади Минхо, Джисон борется с желанием спрятаться позади Чанбина. Она указывает на них, и Минхо поворачивается, чтобы проследить за ее жестом, когда она снова говорит: — Эти два человека будут поддерживать тебя сегодня? — спрашивает она, и Хан чувствует, как его ресницы трепещут, когда Минхо кивает, выражение его лица смягчается, как только он встречается взглядом с Джисоном. Она хлопает в ладоши и обходит Минхо, подходя к парням с той же ослепительной улыбкой и теперь обращаясь к ним напрямую. — Ваши имена? — спрашивает девушка, открывая новую страницу в своем блокноте. — Со, Со Чанбин, — говорит Чанбин, и она быстро записывает это, прежде чем задать второй вопрос. — Кем ты приходишься Минхо? «О… О нет». Брови Джисона лезут на лоб, когда он встречается взглядом с Минхо, и на их лицах появляется одинаковое выражение паники при понимании, что младшему вот-вот зададут тот же самый вопрос. — К сожалению, другом, — протягивает Чанбин, и администратор протягивает ему бейджик с надписью «посетитель», после чего поворачивается к Джисону. — Ваше имя и статус отношений? — спрашивает девушка, и желудок Джисона скручивается в узел, когда он изо всех сил пытается выдавить из себя собственное имя. — Х-Хан… Хан Джисон- «Боже… Что за хуйня-» — И кем ты приходишься...? Он глубоко сглатывает и заставляет свой рот снова открыться, безопасный ответ уже появляется у него на языке. «Это ничего не значит, тебе просто нужен пропуск». — Дру- — Партнером, понимаете… Встречаемся, что-то в этом роде. Если бы не то, как ахнул Чанбин, и слова Минхо, Джисон был бы уверен, что ему это померещилось. Он даже не может думать и удивляется, что ему удается поднять руку и забрать у девушки пропуск для посетителей, когда она улыбается и снова говорит: — О! Твой парень! Это так мило, что ты пришел поддержать Минхо, я уверена, он нервничает, — щебечет она, и Джисон притворяется, что не чувствует, как вся его вселенная только что перевернулась. «Парень». — Д-да- «Что за черт, Минхо? Мы не разговаривали на эту тему...» — Вы все можете пройти вон по тому коридору, там открыто несколько тренировочных студий, чтобы ты мог размяться. Твоя группа должна начать примерно через полчаса, удачи, Минхо! «Не прошло и дня, как он пытался передать меня своему бывшему лучшему другу, а теперь называет меня своим «партнером», какого черта...» Минхо почти бежит вперед, оставляя Чанбина и сбитое с толку нечто, оставшееся от Джисона, что благодарит девушку, прежде чем броситься за ним. Хан пристально смотрит на затылок Минхо и с едва скрываемым опасением ждет, что старший обернется и попытается объяснить свои слова или извиниться, или даже поддразнить Джисона за его болезненно очевидную реакцию на слова, которые, как он знает, должны были разозлить или, по крайней мере, унизить его. Вместо этого Джисон хочет затащить Минхо в ближайший темный угол, свернуться в клубок у него на коленях и остаться там навсегда. Но Минхо не поворачивается, молча продолжая идти по коридору с Джисоном и явно очень удивленным Чанбином по пятам. Он ничего не говорит.

…

Когда парни вошли в тренировочные студии, они оказались настолько переполненными, что Джисон не был уверен, каким образом танцоры избегали столкновения друг с другом. Но всего двадцать минут спустя Минхо остается одним из пяти танцоров в комнате и демонстративно игнорирует Джисона и Чанбина, безукоризненно выполняя движения своей разминки. Что действительно является удачей, так как Джисон даже на расстоянии мог сказать, что Минхо отвлекается. Чанбин сидит на полу рядом с Джисоном, прижавшись спиной к зеркалу позади него, а Хан стоит, обхватив руками штангу позади себя, и его взгляд устремлен на Минхо, как будто старший собирался превратиться в пыль, если он перестанет за ним следить. Чанбин вздыхает, и Джисон смотрит вниз, чтобы увидеть, как парень тычет пальцем на скомканный лист, который он каким-то образом раздобыл за последние полчаса. Хан бросает взгляд туда, куда указывает Чанбин, и у него перехватывает дыхание, когда он узнает имя, которое только что было названо, над именем Минхо. Что означало, что Минхо будет следующим. — Он будет в порядке, Джисон, чаще всего он лучше справляется под давлением, — шепчет Чанбин, и Джисон раздраженно отводит взгляд, пытаясь скрыть свой румянец от парня на полу. «Я не волнуюсь-» Джисон снова смотрит на Минхо и его глаза расширяются, когда старший выполняет череду поворотов и кабриоль — тот, за который, как Джисон видел в те несколько вечеров в его студии, Минхо был готов стереть себя в порошок. Ли исполняет хореографический фрагмент так, будто он невесом, сохраняя совершенно непринужденный вид, который, как знал Джисон, на самом деле был заработан огромным количеством мучительных часов. И снова Хан затаивает дыхание, наблюдая за существованием Минхо, потерявшегося в своей голове и движениях, которые каким-то образом становились частью его самого каждый раз, когда он танцевал. «Он был рожден для этого». Джисон не понимает, что улыбается совершенно ничего не замечающему Минхо, танцующему в центре почти пустой комнаты перед ним, пока не чувствует, что его щеки начинают болеть. Он убирает руки от штанги позади себя, скрещивая их на груди, наблюдая, как Минхо смотрит вниз и придирчиво проверяет, как его номер — 25 — был приколот к черной футболке. Джисон заламывает свои руки, смотря за тем, как глаза Минхо бегают по тренировочному залу, а его руки трясутся, когда он бесцельно теребит булавку со своим номером, буквально вибрируя от тревоги. «Как мне успокоить его? Я должен что-то сказать-» Джисон выпрямляется, отталкивается от деревянных перил и делает один уверенный шаг в сторону Минхо. «Он так усердно работал, чтобы попасть сюда, он никогда не простит себе, если все пойдет не так, как надо». Парень открывает рот, чтобы позвать Минхо, до конца не понимая, что он вообще собирается сказать — и вдруг Джисон слышит, как открывается входная дверь. Хан замирает на полпути и проглатывает слова, которые, скорее всего, никогда не сможет произнести, пока Чанбин встает и занимает место рядом с Джисоном с таким же выражением опасения на лице. Младший наблюдает, как рабочий театра поднимает свой планшет, но его внимание быстро отвлекается, когда Джисон ловит взгляд Минхо. Минхо, который определенно не смотрел на рабочего, а вместо этого сосредоточил каждую каплю своего обычно недосягаемого внимания на Джисоне. — Номер 25, Ли Минхо! Джисон видит, как Минхо делает резкий вдох, и его плечи сводятся вместе, когда его собственное имя разносится по комнате вместе с дрожащим осознанием того, что время вышло. Тем не менее Минхо не отводил взгляда от Джисона — он стоял посреди комнаты, как будто умирал от желания что-то ему сказать. — Проходите сюда, судейская коллегия готова принять вас, — говорит мужчина, и когда Минхо наконец поворачивает голову и отрывает свой теплый взгляд от Джисона — это как будто крадет дыхание прямо из легких младшего. Минхо кивает рабочему сцены и поворачивается, чтобы помахать рукой Чанбину и Джисону. — Возьмите мою сумку, подержите ее за кулисами. Джисон быстро кивает, и Чанбин поворачивается, чтобы схватить черную спортивную сумку Минхо с пола рядом с тем местом, где сидел сам Чанбин, когда координатор говорит: — О, мне очень жаль, но они не могут ждать за кулисами, все посетители могут сидеть только в зале... Джисон наблюдает, как широко раскрываются глаза Минхо, и чувствует, как его собственное сердце замирает, когда танцор поворачивается и пристально смотрит на рабочего. — Что? Нет, он нужен мне на сцене. «Я? Он говорит про меня? Боже, он в ужасе....» — Мне очень жаль, но это невозможно, они могут встретить вас в фойе, как только вы закончите- — Вы не слышите меня, я нуждаюсь в нем. «Минхо, дорогой-» — Эй, все хорошо, ладно? Все будет хорошо, — выдыхает Чанбин, пытаясь контролировать ситуацию, прежде чем Минхо начнет кричать на какого-то бедного рабочего сцены, который делает только то, что ему сказали. Минхо оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на друга, и на его лице появляется паника, когда он рявкает на Чанбина: — Заткнись нахрен, Чанбин. Джисон мчится по деревянному полу, не в силах больше ни секунды наблюдать за плохо скрытым срывом Минхо с расстояния в половину комнаты. Он берет его руку в свою, а другой обхватывает его предплечье, отвлекая внимание старшего от Чанбина и переключая на себя — и Джисон, наконец, может вблизи увидеть страх, плавающий в его глазах. Хан улыбается Минхо, глупо и криво, но только для него, и сжимает ладонь парня в своей, когда смотрит на Ли с самым мягким выражением лица, на которое был способен. — Хен, эй, — выдыхает Джисон, и танцор сразу расслабляется, сводя брови вместе свободной рукой. — Блять, чем я вообще, нахуй, занимаюсь... — Минхо, дыши. — Я не должен быть здесь, давай просто, блять, уйдем- — Минхо. Старший захлопывает рот, когда Джисон выдыхает его имя, и убирает руку от своего раскрасневшегося лица, чтобы повернуться и встретиться взглядом с Джисоном. — Я хочу, чтобы ты был на сцене, — бормочет он едва громче шепота, и Джисон быстро кивает, когда подходит еще на полшага ближе к личному пространству Минхо, что уже так привык делать. — Я знаю, что ты хочешь, — вздыхает Джисон, поднося руку Минхо к своему рту, чтобы оставить короткий поцелуй на внутренней стороне его запястья — что заставляет глаза Минхо расшириться в детском удивлении, которого Джисон никогда раньше не видел. — Но я буду рядом, хорошо? Ты можешь сделать это, Мин. — Ты не можешь этого знать... — Да, могу. Я смотрел, как ты тренируешься, и я своими глазами видел, чего ты можешь достичь, если действительно постараешься… Просто дыши. Затем Минхо улыбается кривой усмешкой, которой достаточно, чтобы желудок Джисона скрутился в узел. — Тебе лучше следить за мной, понял? — бормочет он, и Джисон закатывает глаза, когда снова кивает, излучая любовь, наблюдая, как Минхо медленно успокаивается. — Обещаю, я твой самый большой фанат, — хихикает Джисон, а Минхо, фыркая, качает головой, наклоняясь и нежно целуя приоткрытый рот Джисона. Парню едва удается удержаться от того, чтобы не вскрикнуть от прикосновения, и его глаза закрываются, когда он приподнимается на носочках, чтобы наклониться для поцелуя. «Он… Он никогда не целовал меня при людях-» Минхо со вздохом отстраняется и медленно высвобождает свои пальцы из рук Джисона, в то время как младший остается застывшим после того, что, безусловно, было их первым публичным проявлением взаимной привязанности. — Джисон, — выдыхает Минхо, ухмыляясь, и делает шаг назад к координатору сцены, который, очевидно, подслушивает в черном дверном проеме. — Д-да? — Спасибо. И вот так просто он ушел, исчезнув с мягкой улыбкой и оставив Джисона в лихорадке. Хан, вероятно, простоял бы там всю ночь, полностью пропустив прослушивание Минхо, поскольку пытался взять себя в руки, но, к счастью, Чанбин был там, чтобы помочь младшему вернуться на планету Земля. — Ну, это было пиздец отвратительно, буэ… Пойдем, любовничек, надо найти хорошее место.

…

Партер был в основном пуст, если не считать судейской коллегии, которая была оборудована столом и несколькими настольными лампами в середине второго ряда. Кроме этого Джисон смог разглядеть лишь несколько небольших групп семей или друзей, которые явно пришли поддержать танцоров в чернильно-черном помещении. Чанбин тянет Джисона к ряду всего в нескольких шагах от судей и толкает его на место, положив руку на плечо младшего, прежде чем сесть рядом с ним. Хан выпрямляется на своем кресле, вытягивая шею, чтобы окинуть взглядом всю большую сцену, залитую желтым светом, отражающимся от идеально отполированного черного пола. Парень видит незнакомого танцора, который остается единственной преградой между Минхо и судьями, разговаривая с ними приглушенным голосом в передней части сцены. Голова танцора опущена, руки заложены за спину, демонстрируя смиренную покорность, когда он тяжело дышит после, вероятно, изнурительного прослушивания. Джисон пытается разобрать, что говорят ему судьи; хвалят ли или ругают за его выступление. Однако это бесполезное усилие, поскольку танцор внезапно выпрямляется, низко кланяется и уходит со сцены. «Минхо где-то там… За кулисами, один, вероятно, сходит с ума...» — Итак, объясни мне, маленький Джисон… Какого хуя ты стал его парнем, — шепчет Чанбин, и Хан откидывается на спинку кресла с полным поражением, качая головой. — Не он сказал «парень», а администратор, он сказал, что мы встречаемся. — Это же, блять, одно и то же. — Нет, не совсем... Джисон старается избегать пытливого и слегка садистского взгляда Чанбина, глядя прямо перед собой на сцену, надеясь, что темнота зрительного зала скроет его розовые щеки. Парень рядом качает головой, ругаясь себе под нос. — Две недели назад он был у меня на пороге, рыдая из-за того, насколько он ужасен для тебя. Пульс Хана утраивается, и он резко поворачивается к Чанбину. — Рыдая? Чанбин! П-почему ты не позвонил мне... — тараторит Джисон, и старший просто пожимает плечами, откидываясь на локти на мягком кресле. — Феликс пинком отправил его домой, сказал, чтобы он перестал изображать жертву и очнулся от того дерьма, которым себя кормил. Джисон смотрит на сцену, а в его голове снова слишком много вопросов, оставленных без ответа — белый шум беспорядочных слов, накладывающихся друг на друга с каждым слогом, который парень даже не мог различить. Чанбин вздыхает, смотря на профиль Хана, и понимает, что только что сбросил на него какую-то бомбу замедленного действия, так небрежно раскрыв, что Минхо плакал при мысли о потере Джисона и был настолько уязвим, что на самом деле обратился за помощью. — Объясни мне, Сон, потому что я, блять, ничего не понимаю. — Я не знаю, он никогда не проявлял интереса в том, чтобы быть больше, чем… Чем друзьями. — Видимо, он явно заинтересован. — Его загнали в угол, она была незнакомкой... — Он мог просто сказать, что ты друг, но не сказал же? Какая нахуй разница, что подумает незнакомая девчонка? — Это не имеет значения. — Ну, явно имело значение для Минхо! Джисон захлопывает рот и качает головой, отчего Чанбин только фыркает. — Вы оба вообще не понимаете друг друга, это гребаное чудо, что вы до сих пор вместе, — скалится он. Джисон старается отодвинуться на кресле как можно дальше, и Чанбин вздыхает, когда наконец понимает, что, возможно, немного переборщил. Старший усмехается, садясь ровно и наклоняясь, чтобы пробормотать Джисону: — Слушай, я знаю Минхо намного дольше, чем хочу признавать, и я никогда не видел, чтобы он держал кого-то рядом дольше недели, — говорит Чанбин, и Джисон только морщится, скорчивая гримасу парню в темноте. — Это вообще не заставляет меня чувствовать себя лучше, Чанбин. — Что я пытаюсь сказать, так это то, что с тобой все по-другому… Ты другой. — Так ты говоришь, что я не его типаж? Чанбин стонет, достаточно громко, чтобы семья, сидящая на ряду перед ними, обернулась и строго посмотрела на них. Джисон наклоняет голову, избегая взгляда хмурой женщины средних лет, в то время как Со продолжает бормотать. — Да, Джисон, это именно то, что я говорю… И это чертовски хорошо! Ты хороший. — Чанбин, хватит... — У Минхо должно быть больше хорошего в его жизни. Терпение Джисона иссякает, и он отказывается позволить ложной надежде, которой Чанбин так отчаянно пытался его подкормить, забраться ему под кожу и поселиться в едва исцелившемся сердце после последних двух недель агонии. Парень отворачивается от Со, расстроенно качая головой. — Он уезжает, ты знал об этом? — выдыхает Джисон, и Чанбин сдувается, когда тоже со вздохом откидывается на спинку стула. — Да, я знаю, но и он не должен был быть здесь… Он должен был сесть на автобус и уехать на юг сегодня, и все же, сейчас мы здесь, — продолжает давить старший, и Джисон сглатывает, заставляя свои глаза смотреть прямо на пустую сцену. Чанбин снова фыркает при виде сжатой челюсти Хана и наклоняется к нему. — Думай, что хочешь, а я буду первым человеком, который скажет тебе, что Минхо должен проработать огромное количество дерьма внутри себя… Но ты — причина, по которой он остался, и это ебаный факт. Джисон чувствует, как его глаза лезут на лоб. «Он лжет, это не может быть правдой». — Х-хватит... — И ты причина его рыданий, которые я увидел впервые за шесть лет, и ты причина, по которой он отложил в сторону наркотики и взял в руки книгу, Боже мой… Ты сделал это. — Я ничего не сделал, Чанбин... — Нет, просто послушай, ладно? Джисон захлопывает рот, чувствуя, как горячий румянец ползет вверх по его шее от слов Чанбина. — Ты заставил его понять, что существует другая жизнь… Та, в которой ты можешь быть счастлив, не будучи накуренным, не гоняясь за приливом адреналина от какой-то тупой драки или не выматывая себя, танцуя просто для того, чтобы что-то почувствовать, — бормочет Чанбин, и Джисон жует свою нижнюю губу, пытаясь сморгнуть слезы. — Я идиот, Чанбин. Он так много раз давал мне понять, что ему это неинтересно, а я просто продолжаю бегать за ним, как какой-то влюбленный щенок... — Да, так и есть! И это застает его врасплох каждый чертов раз, потому что он думает, что не стоит и капли твоего прощения. — Да, может быть, и не стоит. Затем настала очередь Чанбина удивиться и закрыть рот. Джисон глубоко вздыхает, бросая на него мягкий взгляд, когда замыкается в себе. — Я бы сделал для него все, Чанбин… Но я начинаю уставать гоняться за ним. Парень моргает, и выражение его лица становится твердым, когда он смотрит в глаза Хану. — И он устает убеждать себя в том, что не влюблен в тебя по уши. «Нет… Это все ложь». — Х-хватит, ты даешь мне ложную надежду без причины! Он- — Он никогда не испытывал к кому-либо таких чувств как к тебе, и это пугает его до чертиков, — отрезает Чанбин, и этого достаточно, чтобы выбить дух из Джисона, когда он снова отводит взгляд. Чанбин делает то же самое, поворачиваясь, чтобы посмотреть на сцену, пока выдавливает последний поток сбивающих с толку слов, от которых голова Джисона только идет кругом. — Я никогда, никогда не буду оправдывать его поведение… Он ужасно поступил с собой и ужасно поступил по отношению к тебе… Он думает, что причинит тебе боль, любя тебя, и боится. Слова Чанбина прерываются судьей, что встает из-за маленького столика и кричит: — Следующий танцор, пожалуйста! Сердце Джисона подпрыгивает в груди, когда он видит, как Минхо выходит на середину сцены, сжав челюсти и расправив плечи. Младший смотрит, как двигаются его губы, но не может понять ни единого слова, которое произносит танцор, сквозь шум в собственных ушах. «Пожалуйста, пусть все пройдет хорошо, пожалуйста, пожалуйста-» Джисон слышит мягкое нажатие кончиков пальцев на клавиши пианино, и Минхо плавно переходит в движение. «Если он пройдет и снова поступит… У него появится причина, чтобы остаться». Джисон смаргивает слезы с глаз, наблюдая, как Минхо движется по сцене — жесткими линиями и мягкими углами, когда он выполняет рутину, которую Хан лицезрел, вероятно, тысячу раз… Хотя Джисон был уверен, что это было самое безупречное исполнение, которое он когда-либо видел у Минхо. «Дай мне возможность побыть с ним хоть еще немного… Пожалуйста, Боже, дай ему повод распаковать эти коробки». Минхо расцветает во что-то невероятно более лучезарное, чем Джисон привык его считать. Под гул сценических огней и звука клавиш пианино в почти пустом театре Хан умоляет Вселенную позволить ему, пока что, сохранить осколки этого парня, поскольку он влюбляется в него еще сильнее, несмотря на почти постоянные усилия сделать все наоборот.

…

Чанбин выводит Джисона в боковой проход сразу, как только танцор заканчивает свое выступление, и Хан дергается от резкого движения после того, как был так глубоко погружен в свои мысли на протяжении всего прослушивания Минхо. Джисон поворачивается, чтобы бросить на Чанбина растерянный хмурый взгляд, но старший только прогоняет его, махнув рукой. — Иди, он выйдет через боковую дверь, которая соединяется с вестибюлем… Иди и жди его. — Н-но он все еще разговаривает с судьями... — И независимо от того, прошел он или нет, первое лицо, которое он захочет увидеть, когда выйдет из этой двери — твое. Джисон чувствует, как загораются его щеки. — Так что иди, твою мать! Не говоря больше ни слова, Джисон яростно кивает и бросает еще один тоскующий взгляд туда, где Минхо стоит перед судьями с совершенно непроницаемым выражением на лице. Хан издает низкий стон, отворачиваясь от Минхо и устремляясь по проходу, не в силах остановиться. Он переходит на бег, приближаясь к черному выходу, соединяющемуся с вестибюлем. «Первое лицо, которое он захочет увидеть, когда выйдет из этой двери — твое». Слова рикошетом проносятся в голове Джисона, и он чуть не спотыкается, выскальзывая из тяжелой деревянной двери и морщась от яркого света фойе. Безумный вид парня сразу привлекает внимание одного из представителей обслуживающего персонала, и он бросает озадаченный взгляд на Джисона, прежде чем спросить: — Я могу вам чем-нибудь помочь? Джисон быстро кивает, прижимая руку к задней стороне шеи. — Э-эм, да, откуда выходят танцоры? П-после прослушивания, — удается выдавить ему, и рабочий улыбается в ответ, указывая рукой в конец коридора. — Слева, красная дверь, не сможете пропусти- Джисон начинает двигаться еще до того, как парень заканчивает говорить, быстро кивая, когда идет назад и выкрикивает неуклюжее: — С-спасибо! Прежде чем развернуться и побежать через фойе, как будто он был главным любовным интересом женщины в одной из сопливых дорам, которые Сынмин смотрел с ужасным удовольствием. «Меня… Он должен увидеть мое лицо первым, вне зависимости от того, что скажут ему судьи». Джисон срывается на бег, сворачивая влево и тормозя пятками о ковер. Конечно же, как и сказал рабочий, красную дверь, о которой идет речь, невозможно не заметить — и Джисон чувствует, как его плечи расслабляются, а шаг немного замедляется, когда он ловит ее в поле зрения. Однако напряжение не исчезает до конца, и Хан резко останавливается посреди широкого и, к счастью, пустого коридора, когда видит, как поворачивается ручка и дверь начинает открываться. Минхо выходит, его глаза уже сканируют коридор, и ему требуется всего несколько секунд, прежде чем он поворачивается, и его теплый взгляд останавливается там, где Джисон остается прикованным на месте посреди коридора — тяжело дыша и восстанавливаясь после очередного незапланированного марафона. Джисон открывает рот и чувствует, как горячий страх скручивается в груди, когда Минхо не подпрыгивает в воздух и не кричит, хвастаясь своим идеальным прослушиванием и воодушевляющими отзывами судей. Вместо этого он смотрит на Джисона — Джисона с растрепанными волосами и слегка согнутыми коленями, с руками, беспокойно теребящими край футболки. Хан знает, что, должно быть, выглядит совершенно по-идиотски, но Минхо смотрит на него так, словно нет другого места, на которое он бы предпочел смотреть. — М-минхо? — запинается Джисон, проговаривая слишком тихо для пустого пространства, но старший явно слышит его. Выражение его лица остается безразличным, но он вытаскивает руку из-за спины и показывает Джисону белый конверт. Глаза последнего расширяются, и он смотрит на Минхо с некоторым нервным опасением, пытаясь понять, хорошее это письмо или плохое. Старший, должно быть, видит, как Джисон пытается самостоятельно прийти к какому-то выводу, стоя по крайней мере в пяти метрах от него и все еще застыв на месте. Так что Минхо вытаскивает Джисона из его состояния неведения, и кривая улыбка, настолько искренняя, что у Хана начинают дрожать колени, появляется на его лице. И он смеется. Джисон делает быстрый вдох. Затем Минхо кивает, быстро наклоняя голову с той же лучезарной улыбкой, которую Джисон никогда раньше не видел, но которая ему уже безумно нравится, и младший наконец восстанавливает контроль над своими ногами. Джисон визжит, подбегая к Минхо, и, не колеблясь ни секунды, обнимает старшего за шею и крепко прижимает к себе. Джисон чувствует, как у него кружится голова, когда смех Минхо наполняет его уши — невероятно сладкий звук, что обволакивает его, как мягкое одеяло. Старший безмолвно обхватывает Хана за талию и крутит его один раз, с легкостью поднимая с пола, выдавливая из себя с придыханием: — Я, блять, сделал это, — прежде чем поставить Джисона на ноги. Джисон отказывается упускать момент и прижимает к себе эту сияющую и новую версию Минхо, в то время как старший трясется от чистого и ничем не сдерживаемого счастья впервые с тех пор, как Хан встретил его. И это заразительно. — Я так горжусь тобой, Мин! Т-ты был великолепен, конечно, ты прошел, это… Твоя- — Сони. Джисон издает влажный смешок, смаргивая новую волну слез, прежде чем они успеют скатиться по его щеке и намочить футболку Минхо. Ли не проявляет намерения отпустить Джисона, даже когда они оба слышат, как Чанбин присоединяется к ним в коридоре, бормоча «о, спасибо, ебаный», когда чувствует атмосферу и ясно понимает, что Минхо прошел прослушивание. Младший скользит одной рукой по затылку Минхо, зарываясь в его волосы и почесывая затылок, пока он сам прижимается к нему. — Ты смотрел? — спрашивает Минхо мягким голосом. — Конечно, я смотрел, ты справился даже лучше, чем на тренировке… Боже, — выпаливает Джисон, его руки порхают по потным волосам и плечам Минхо, когда его переполняет собственная сияющая гордость. Чанбин зовет их и наполовину смеется, наполовину радуется, когда подходит и хлопает Минхо по плечу. — Так чем будем отмечать? Пивом, или стейком, или-, — смеется он, и Минхо быстро отстраняется от Джисона при его словах. Хан сразу же чувствует, как тревога подступает к его горлу из-за потери контакта, но она исчезает, когда Минхо оставляет свои руки прижатыми к его талии. «Ох, конечно, конечно, он захочет отпраздновать-» — Слушай, ты можешь просто отвезти нас обратно в квартиру? — говорит Минхо, и оба, Джисон и Чанбин, бросают на него одинаковые взгляды, выражающие искреннее замешательство от прямоты его слов. Когда Джисон поднимает на него взгляд, он видит лишь мимолетные остатки прежнего счастья Минхо, а вместо него — что-то гораздо более суровое и почти тревожное, что теперь скрывается на его лице. «Что-то не так? Он радовался всего пять секунд назад, и что вообще могло-» — Эм… Конечно? Но разве ты не хочешь отпраздновать свое поступление? Я накормлю твою зад- — Точно нет, — говорит Минхо, прерывая друга, когда поднимает свою спортивную сумку с пола рядом с собой и толкает ее в грудь Чанбина, полностью отрываясь от Джисона в процессе. Чанбин бросает на Хана взгляд, полный искреннего замешательства, когда неловко пытается взять сумку, а Минхо проходит мимо него — и уходит от них обоих. Джисон смотрит, как он удаляется, с сердцем в горле, и его голос звучит так, будто он не пил воду неделю. — Что… Что только что произошло? О-он был так счастлив... Чанбин качает головой, перекидывая сумку Минхо через плечо и дергая Джисона за рукав, чтобы потащить его в том же направлении, в котором исчез парень. — Ни малейшего, блять, понятия. Кровь от головы Джисона отливает в ноги. — Но один дружеский совет: не спрашивай… Давай просто отвезем его домой.

…

Джисон наблюдает, как машина Чанбина бесшумно выезжает с парковочной площадки перед многоквартирным домом Минхо. Руки Хана сжимаются на талии, в то время как Минхо молчит, стоя рядом с ним — напряженный с головы до ног и, кажется, находящийся на расстоянии целой вселенной от Джисона. Молчит так же, как и молчал всю дорогу до дома. Джисон ощетинивается, дрожа от сильного холода, пока легкая снежная пыль оседает на его плечах. Он заставляет себя поднять подбородок, чтобы посмотреть на жесткую линию челюсти Минхо, глубоко сглатывая, поскольку старший не показывает ни малейшего намерения даже признать существование Джисона, не говоря уже о том, чтобы начать двигаться. Младший сжимает край рукава Минхо своими обмороженными пальцами и слегка встряхивает, пытаясь вернуть танцора на землю. — Мин… М-мне холодно, нам нужно зайти внутрь, — произносит Джисон, тряся головой, чтобы убрать снежинки, прилипшие к его нижней губе. Минхо поворачивает голову в сторону, глядя на парня сверху вниз, как будто он смотрит на какое-то пятно, и делает долгий выдох, который создает небольшое облако между ними, скрывающее его бесстрастное выражение лица, что заставляет Джисона вздохнуть с облегчением. Не видеть его вообще было легче, чем видеть, как кто-то, кого Джисон не узнавал, смотрит на него сверху вниз такими же холодными глазами, как и мокрый снег под ногами — угрожающий заставить младшего поскользнуться при каждом неуверенном шаге. «Куда он исчез? Тот улыбающийся и смеющийся парень из театра?» — Не хочу, — голос Минхо ровный и безжизненный, когда он снова отворачивается от Джисона. Джисон издает слабый стон, качая головой и цепляясь за рукав Минхо. — Хен, ты не устал? Ты не должен оставаться на холоде, — быстро произносит младший, что только заставляет Минхо издать горький смешок, когда он тупо смотрит на другую сторону улицы — совершенно не замечая прикосновения Джисона. — Я, блять, не хочу быть там, понятно? — выдыхает он, и Хан чувствует, как его грудь сжимается от отчаянной потребности понять. — В-в твоей квартире? Почему- — Я не хочу видеть их. Джисон точно знает, о чем говорит Минхо, и старшему не нужно тратить силы на другие слова — и Хан не может сказать, что не согласен. «Коробки… Он не хочет видеть коробки для переезда». Односложный вопрос Джисона слетает с его потрескавшихся губ прежде, чем у него появляется мысль закрыть рот. Парень дрожит, когда хрипло произносит тихое: — Почему- — Перестань. — Уже почти десять, Минхо! К-куда мы пойдем? Мы можем пойти ко мне в общежитие... Минхо снова фыркает и бросает насмешливый взгляд на Джисона, когда наконец поворачивается к нему лицом. — Ни за что, пошли, — шипит Минхо, и у Джисона едва есть секунда, чтобы подготовиться, прежде чем Минхо хватает его за запястье железной хваткой и тащит по улице. Джисон ахает, поскольку избегает падения только потому, что цепляется за Минхо так, будто от этого зависит его жизнь, и его зубы стучат, когда он изо всех сил пытается поспевать за длинными и невероятно быстрыми шагами старшего. «Он снова пытается сбежать, Боже». — Минхо! П-притормози- — Поспевай или оставайся здесь, — говорит он, и Джисон на мгновение закрывает глаза, смаргивая слезы, которые замерзают на его щеках, — хрустальные капли стекают по бледной щеке, становящейся пепельно-синей от пронизывающего холода пустой пригородной улицы. Хан неуклюже старается не отставать и проводит всю торопливую прогулку, глядя на Минхо снизу вверх, как будто старший просто разлетится на кусочки, если Джисон осмелится отвести взгляд хотя бы на секунду. Время сливается воедино, когда две пары обутых в ботинки ног оставляют идеальные следы на снегу, покрывающем каждую тропинку. «Мы, должно быть, единственные люди на улице во всем городе прямо сейчас». Когда Джисону наконец удается отвести взгляд от твердой линии подбородка Минхо, он снова чуть не спотыкается, оказавшись на совершенно незнакомой улице. Его ресницы трепещут, когда он крепче хватается за парня и умудряется контролировать стук своих зубов в течение нескольких секунд, чтобы выдавить приглушенное: — М-минхо, где мы? — пока Минхо безмолвно ведет их по безымянной улице. Ли не смотрит вниз, чтобы встретиться с безумным взглядом Джисона, но, когда он отвечает, его голос тверд и ровен — на него совершенно не повлиял почти марафонский бег по городу по четырехсантиметровому слою снега. — На окраине пригорода, наша с Хенджином старшая школа находится всего в квартале отсюда… Дом моих родителей еще ближе, — говорит Минхо, и Джисон судорожно кивает, переплетая их пальцы. И чуть не рыдает от облегчения, когда Минхо позволяет ему, на секунду сгибая руку, чтобы ладонь Джисона коснулась его собственной. «Он ведет меня к дому? Дому его детства...» — Здесь, — снова говорит Минхо и поворачивается, чтобы нырнуть под ветку дерева, которая блокирует то, что выглядит как вход в парк, прежде чем протянуть свободную руку и поднять ветку, призывая Джисона пройти под ней. Джисон моргает, когда всепоглощающее замешательство охватывает его и без того больное сердце, но тем не менее проходит под веткой и ступает на каменную дорожку, на которой сейчас стоял Минхо. Ли крепко тянет парня за руку, таща по тропинке, освещенной только полосами рассеянного лунного света, которые умудряются пробиваться сквозь заснеженные ветви. «Он знает это место. Вокруг кромешная тьма, а он идет так, будто сейчас середина дня — будто здесь нечего бояться». — М-мин, тут темно... — Все будет хорошо, просто будь рядом, — выдыхает Минхо, и Джисон чувствует, как румянец, ползущий по его щекам, прогоняет холод, что поселился там на время всей прогулки. Хан делает, как ему говорят, и использует свободную руку, чтобы схватить сзади кожаную куртку Минхо, пока он сам ведет их через парк. Джисон не может разглядеть много деталей в темноте, но может смутно различить очертания качелей, чего-то похожего на игровую площадку и, возможно, несколько столов для пикника. Когда Минхо снова открывает рот, звук его голоса мгновенно прогоняет страх, который медленно разъедал разум Джисона. — Мы с Хенджином обычно приходили сюда после школы, тренировались на этих старых баскетбольных площадках, которыми никто не пользовался, прямо за домом, — тараторит старший, и Джисон быстро кивает, цепляясь за каждое слово. — Это з-здорово, что у тебя была возможность сбежать от шума города… У меня… У меня не было ничего подобного там, где я вырос, даже заднего двора, — бормочет Джисон, отчаянно пытаясь найти общий язык с Минхо, отталкиваясь от той капли информации, который старший дал ему. Минхо хмыкает в знак признательности, сжимая его руку. — М-мы идем туда? На баскетбольную- — Даже близко нет, — фыркает парень. Именно тогда Джисон видит небольшое деревянное ограждение и ахает, когда Минхо поворачивается, молча берет его за талию руками и поднимает. Ли вздыхает, усаживая младшего на верхушку забора, и жестами показывает, чтобы тот перекинул через него ноги. Джисон быстро кивает, делая так, как ему сказали, перекидывает ноги через старую деревянную балку и спрыгивает на другую сторону с мягким стуком, когда его ботинки погружаются в снег. Старший появляется рядом буквально через секунду, с привычной легкостью перелезая через небольшой забор, прежде чем снова схватить Джисона за запястье и потащить вниз с небольшого холма по невидимой тропинке, которая, как уверен Хан, существует только в голове Минхо, искусно нанесенная на карту детскими воспоминаниями. — Минхо, помедленнее, — задыхается Джисон, спотыкаясь о ветку, которая пряталась под белым покровом, но его возмущения затихают, когда они прорываются сквозь тонкую линию деревьев, и он видит это. Пруд — самый большой, который Джисон когда-либо видел, по крайней мере размером с футбольное поле и расположенный посреди заснеженного луга, отражает каждую каплю яркого лунного сияния, как стекло. — Впечатлен? — усмехается Минхо, и Джисон медленно кивает, когда чистое удивление подступает к его горлу. Его детство состояло из летней школы, видеоигр, спрятанных под подушкой, и собраний в читательском клубе… Для него это было похоже на сцену из сказки. Минхо молча отстраняется от Джисона, шагая через луг туда, где рядом с замерзшим прудом, едва держась, стояла маленькая хижина, отягощенная облупившимися слоями, по меньшей мере, десяти разных красок и здоровым слоем снега на крыше. Каждый раз, когда Джисон моргает, он видит за веками созданные им самим образы детства Минхо — его нос, розовый и облезший от холода, пока он ковыляет к замерзшему пруду, и эхо того самого смеха, который Хан услышал сегодня впервые, и который, как он точно знал, был окрашен ослепительным сиянием в воспоминаниях о ранних годах. «Вот так он вырос. Этот замерзший пруд в пригородном парке...» Джисон не может не смотреть на него, пока Минхо движется дальше, засунув руки в карманы и вертя головой по сторонам, переживая заново каждое воспоминание, когда-либо созданное на этом месте — и парень чувствует, что он вряд ли достоин быть свидетелем этого. — Хен, это… Это чудесно, — выдыхает Хан, медленно продвигаясь вперед по тропинке, которую Минхо своими следами проложил для него. Глаза Джисона широко раскрываются от пришедшего к нему осознания того, что это место было особенным для Минхо, и он привел сюда его. «Что это… Новый чистый лист или какой-то драматический конец, взятый прямо со страниц старого любовного романа?» Джисона передергивает, и он соглашается с тем фактом, что если Минхо и собирался покончить с их отношениями здесь, то по крайней мере Джисон увидел его в истинном обличии, — отголосок прошлого, закрепленный в покрытом снегом настоящем, в которое он слепо затащил Джисона — не в стенах современной квартиры, которую Минхо явно не считал домом, или пыльных стеллажах библиотеки, скрытых в темноте. Если все и вправду закончится, то Джисон спишет свои слезы на холод или спрячет их в легкой снежной пыли на пухлых щеках — и это будет милостью, которую он с радостью примет. Джисон настолько погружен в свои мысли, перескакивая с одного «что если» на другое, что даже не понимает, как Минхо вошел в маленькую лачугу, пока он не отошел от провисшей конструкции и не появился в поле зрения младшего — и не сунул пару потертых коричневых кожаных коньков в его руки. — Это твой размер, да? Джисон чувствует, как жалкое количество румянца, все еще остававшееся на его щеках, исчезает. «Он… Он не может быть серьез-» Джисон не может позволить себе такую роскошь, как закончить мысль, поскольку Минхо плюхается на очень неустойчивую скамейку прямо у края замерзшего пруда и начинает дергать за потертые шнурки своих черных ботинок. Хан неуклюже продвигается вперед по снегу, а его челюсть почти касается пола. — Ты… Т-ты это несерьезно, Минхо, — скулит Джисон, и тот только пожимает плечами, отбрасывая свои ботинки в сторону, и хватает пару поношенных коньков, прислоненных к скамейке. Минхо усмехается, засовывая стопу в теплом носке в коньки и смотрит на младшего с выражением полного безразличия. — Не умеешь кататься? Не волнуйся, принцесса, я подниму тебя, если ты упадешь на задницу. Хан садится рядом с ним со слабым раздражением, его глаза отчаянно сканируют напряженную челюсть Минхо, пока он ждет, когда старший прекратит все, что, черт возьми, сейчас происходит, и скажет Джисону, почему он на самом деле потащил его через полгорода сюда. «Просто поговори со мной, я рядом, ты можешь рассказать мне все». Джисон репетирует каждую комбинацию из каждой кучки успокаивающих слов, которые только может придумать его безумный разум, но не может заставить свои замерзшие губы заговорить. Он наблюдает, как Минхо начинает шнуровать свой второй конек, по-прежнему не показывая никаких признаков отказа от этого смехотворно опасного занятия. Джисон сжимает руки вокруг предплечья Минхо, его сердце колотится в горле, когда он наконец заставляет себя открыть рот. — Мин, это действительно плохая идея… Темно, если ты упадешь и поранишься, тогда… Академия- Минхо отдергивает руку, как будто прикосновение парня обожгло его, и Джисон отступает с широко раскрытыми глазами. Младший погружается в себя и проглатывает свой страх ровно настолько, чтобы выдохнуть едва слышно: — Ты можешь просто сказать мне, что происходит? Т-ты был так счастлив после прослушивания, что случилось... — Ничего не происходит, Джисон. Джисон закрывает глаза, пока откровенная ложь Минхо оседает в ледяном воздухе между ними, и борется с желанием протянуть руку, чтобы снова обхватить пальцами его рукав. — Пожалуйста, не ври мне, что-то явно не так. Глаза Хана распахиваются, когда он слышит шорох ткани и легкое движение скамейки — и обнаруживает, что смотрит вверх на Минхо. Его розовые губы изогнуты в усмешке, пока он наклоняется над Джисоном. — Ради всего святого, Джисон, все в порядке! Может быть, я просто хочу, черт возьми, покататься с тобой на коньках, а не сидеть в этой клетке и пытаться притворяться, что ты не смотришь на меня так, будто твой мир рушится, — выпаливает Минхо. От гнева каждый слог становится невнятным, когда он делает шаг назад на лед — не колеблясь на тонких лезвиях под его ногами и стоя на скользкой замерзшей поверхности. Младший не может заставить себя заговорить, хотя знает, что должен успокоить растворяющийся образ Минхо, что стоит перед ним на пронизывающем холоде… Но Джисон никогда не был хорошим лжецом. «Как будто мой мир рушится». Минхо слабо фыркает, проводя рукой по своим растрепанным волосам, припорошенным снегом, и смотрит куда угодно, только не в глаза Джисону. Тот как можно лучше отслеживает растерянный взгляд Минхо и чувствует, как его губы смыкаются в тонкую линию, когда он останавливается на груди Джисона — как будто танцор может видеть бешено колотящееся сердце под складками его черного пальто. — Блять, просто… У меня только что была единственная вещь, которую, как я думал, я действительно хотел получить, и теперь я не чувствую того, что я должен чувствовать… И сейчас я хочу, блять, покататься с тобой на коньках, вот и все. Это не то, даже близко не то, но Джисон перестает стараться узнать правду. Он слабо кивает, наклоняя голову, чтобы поймать взгляд Минхо, когда тянется, чтобы расстегнуть свои ботинки. Старший, кажется, вздыхает с облегчением, когда парень сдается, и поворачивается, чтобы засунуть руки в собственные карманы. «Просто подыграй… В конце концов, это могут быть последние несколько часов перед тем, как все рухнет».

…

Джисон катался на коньках всего лишь раз за свою короткую жизнь, и если память его не подводит, ему было около шести. Он провел почти каждый момент своего переходного возраста в книгах и романтических фильмах, пытаясь узнать, что значит любить, в то время как все остальные дети его возраста на самом деле искали это чувство — или искаженную версию любви, которую высокомерная молодость преподносит как настоящую. Любовь в подростковом возрасте была непостоянным чувством — неугомонной погоней, которая заканчивалась лишь неглубокими ранами и бесполезным обещанием быть более осторожным в следующий раз. Следующий раз. Хотя у Джисона никогда не было первого раза, поэтому размышлять о втором или третьем разе было сверхъестественной идеей. Он думал, что любовь, вплетенная в пергаментные страницы, и написанные по сценарию диалоги будут единственной версией любви, которую он когда-либо познает. И все же Джисон был здесь — любил и страдал, и теперь он целиком понимал, почему так много людей писали стихи, прозу и сонеты о том, каково это — отдать свое сердце кому-то другому. Кому-то с перепачканными пеплом пальцами и смоляными чернилами, ползущими по шее. Итак, будучи наивным безнадежным романтиком, Джисон прекрасно это понимал — он объективно знал, что катание на коньках должно быть романтичным. Однако ни в одном стихотворении или книге, казалось, вообще не описывалось то огромное количество времени, которое Джисон проводил, лежа на заднице и замерзая, или вращаясь крошечными кругами, пока его колени вели отчаянную борьбу за то, чтобы оставаться в вертикальном положении. Если и должен был быть какой-то положительный момент в данном пробеле способностей Джисона, то это определенно было то, что ухмылка Минхо возвращалась к нему каждый раз, когда Хан визжал и размахивал руками, топая по блестящей поверхности, не имея ни малейшего контроля над своими конечностями. Минхо, конечно же, невероятно хорош в катании на коньках, скользя по льду длинными мазками и скрещивая руки за спиной, пока он катается легкими кругами вокруг Джисона. «Он улыбается… Господи Боже, он наконец-то снова улыбается». — Ты очень плох в этом, Сони. — Хен! Ты сказал, что поможешь, — скулит Джисон, вытягивая обе руки перед собой туда, где стоял Минхо в нескольких метрах от него, твердо удерживая себя на льду и с самодовольной ухмылкой наблюдая, как спотыкается младший. Минхо закатывает глаза, качает головой, скользя по поверхности, и останавливается достаточно близко к Джисону, чтобы тот мог ухватиться за холодную кожу куртки парня и притянуть ближе к себе. Минхо ругается, когда их груди ударяются друг о друга, и Джисон смотрит на него широко раскрытыми глазами, крепко цепляясь за одежду. — Я сейчас умру. Минхо усмехается, поднимая одну из своих рук, чтобы смахнуть снег со щеки Джисона, и вздыхает. — Ты, блять, не умрешь, Сони. — Хен, э-это не весело! Как кто-то может находить это веселым? — хнычет Джисон, и в глазах Минхо сразу же появляется озорной блеск, который легко освещается в ярком лунном свете. Хан чувствует, как страх скручивается вокруг его тела, — ощущение, которое продолжает ползти вверх по позвоночнику, когда Минхо наклоняется и обхватывает пальцами его запястья, оттягивая их от своей куртки. Джисон ахает, покачиваясь и пытаясь удержаться на ногах, пока старший отстраняется от него ровно настолько, чтобы их соединенные руки могли повиснуть между ними, и смотрит на младшего сверху вниз. — Веришь мне? — мурлычет Минхо. — Нет, — выдавливает Джисон. Минхо закатывает глаза, качает головой и сжимает запястья парня. — Неправильный ответ, у тебя еще одна попытка. — Хен... Минхо улыбается, отталкиваясь назад, медленно ведя Джисона по льду, пока катится задом наперед, аккуратно передвигая ногами. Хан издает пронзительный писк, и его глаза закрываются. Он ждет, когда его ноги перестанут работать, чтобы вновь оказаться задницей на льду. Однако момент падения так и не наступает, и Джисон умудряется набраться смелости, чтобы открыть глаза и увидеть Минхо. Минхо улыбался, криво и кротко, но своей улыбкой. И Джисон ехал на коньках — его тянули ровные скольжения Минхо, в то время как старший уверенно катился задом наперед, описывая круги по слегка заснеженному льду. Хан ахает, когда смотрит вниз на свои ноги, с нескрываемым удивлением наблюдая за длинными полосами, которые лезвия коньков Минхо вырезали на самом верхнем слое льда. Джисон знает, что он, должно быть, выглядит нелепо — его рот открыт, пока он невероятно широко улыбается, как будто делает что-то удивительное, а не просто таскается за кем-то, кто действительно знает, что нужно делать. Младший поднимает голову, чтобы посмотреть на Минхо, широко раскрыв глаза и дрожа от холода и радости, когда ему удается произнести сквозь смех: — О боже! Я еду, — кричит он, и Ли медленно кивает, пока младший заливается звонким смехом. — Конечно, я же говорил тебе, — вздыхает он, сжимая ладони Джисона и наслаждаясь каждой секундой его глупого смеха. Минхо крепко держит парня за руки, продолжая описывать круги вокруг пруда, и хохот младшего не утихает. С каждым толчком Джисон обнаруживает, что расслабляется, и ему даже удается сделать несколько самостоятельно, пока Минхо тянет его за собой, и глаза Ли расширяются каждый раз, как будто Джисон делает что-то невероятное. Джисон чувствует, как он далек от залов для прослушиваний, тускло освещенных квартир и иллюзии жестокости, которую Минхо так старается изобразить. Он позволяет себе растаять в сильных руках парня, согревая его и себя, каждую трещинку и щель — пытаясь проглотить пронизывающий их холод. Это его Минхо, и Джисон опьянел от такой близости. Вероятно, именно поэтому он не обращает внимания на большую деревяшку на льду позади Минхо, который совершенно ничего не замечает, катаясь задом наперед, пока не становится слишком поздно. Глаза Джисона распахиваются, и он задыхается от пронзительного: — Минхо! Берегись! Как раз в тот момент, когда Минхо натыкается на ветку. И они оба падают. Глаза Джисона и Минхо расширяются в унисон, и Ли издает хриплое ругательство, когда они падают спиной на лед. Джисон пытается ухватиться за плечи старшего и зажмуривается, пока покрытая снегом ледяная поверхность все ближе и ближе. Минхо полностью принимает падение на себя, и Хан чувствует, как каждый глоток воздуха покидает легкие старшего, когда он приземляется ему прямо на грудь — ржавые лезвия их коньков звенят при переплетении их ног. — Хен, Боже мой! Извини, — ахает Джисон, пока смотрит на Минхо сверху вниз и сжимает его ключицы. Голова Ли откидывается на лед, его глаза закрываются, а волосы веером развеваются вокруг головы. — Блять, — кашляет он, и Джисон издает слабый стон, пытаясь слезть с груди Минхо. Ли стонет от неуклюжих движений, и его руки обвиваются вокруг талии младшего, чтобы прижать обратно к себе — тот лежит на нем сверху весь розовый от смеси холода и смущения. — Просто… Лежи, — выдавливает Минхо, явно все еще борясь за то, чтобы сделать спокойный вздох после больного падения. Джисон вздрагивает, когда поднимает одну из своих рук, чтобы скользнуть вверх по шее Минхо, потирая большим пальцем его напряженную челюсть так аккуратно, как только может своей дрожащей рукой. — Мин, давай… З-здесь холодно и- Его поток слов прерывается, когда Минхо приподнимается со льда, опираясь на согнутый за спиной локоть, а другую руку запускает во влажные волосы на его затылке и притягивает к себе. Джисон мгновенно погружается в поцелуй, приветствуя тепло настойчивого языка Минхо, когда позволяет своим рукам соскользнуть вниз и схватить его за воротник. Хан хнычет, когда одно из бедер парня вжимается в его собственное, и он рвано толкается ему навстречу, жаждая углубить поцелуй. — Малыш, — болезненно тяжело выдыхает Минхо в рот Джисону, пока проводит костяшками пальцев по коже головы младшего и наклоняет его подбородок, чтобы позволить своему языку скользить по задней части зубов Хана. Джисон дрожит от холода, но выгибается навстречу Минхо, в то время как их ледяные носы соприкасаются, а руки крадут искорки тепла из-под одежды друг друга. Хан ахает, когда Минхо отстраняется, и сразу же снова пытается соединить их губы, наклоняясь вперед, но Ли молча переворачивает их. Джисон издает сдавленный вздох, когда его спина вдавливается в лед, и его глаза распахиваются, когда задняя часть куртки задирается и голая спина вступает в контакт со льдом. Минхо нависает над ним и переплетает их ноги, пока спина младшего выгибается, отрываясь от льда, и это, в свою очередь, позволяет ему легко добраться до приоткрытого рта танцора. Они лежат на льду так долго, что Джисон теряет чувствительность пальцев ног — его руки зарываются в волосы Минхо, в то время как тот безжалостно проникает языком ему в рот. Плечи Джисона сильно вздрагивают, и этого достаточно, чтобы Минхо отпрянул назад с прищуренными глазами, наполненными беспокойством. Хан качает головой, пытаясь притянуть Минхо обратно. — Все нормально, — бормочет Джисон и чувствует, как сердце пропускает удар, когда большой палец Минхо прижимается к его нижней губе, которая, как он знает, должно быть, посинела от холода. — Да ты, блять, ледяной. — Поцелуй меня, пожалуйста... — Нет. Джисон борется с желанием разрыдаться, когда Минхо отстраняется, на секунду садясь на колени, прежде чем подтянуть один из своих коньков обратно под себя и слишком легко подняться. Хан раскидывает руки рядом с ним на льду, его ресницы трепещут, когда тепло, которое он позаимствовал у податливого рта Минхо, быстро уходит, и остается лишь холод, когда Джисон делает один неглубокий вдох за другим. Парень ахает, когда чувствует, как Минхо наклоняется над ним, сжимает в кулаках его пальто и дергает. Ему едва удается подтянуть коньки под себя, пока Минхо вздыхает и поддерживает его в вертикальном положении. «Нет… Он снова отдаляется от меня, нет, нет-» — Давай просто вернемся, ладно? Пиздец холодно, — фыркает Минхо, убирая руки из зоны досягаемости Джисона, молча поворачивается и катится от него прочь. Это как удар под дых, что-то царапает кожу Джисона ледяными когтями, пока он наблюдает, как резкие очертания плеч Минхо сливаются вдали со льдом и снегом. «Вот и все». — Поторопись, блять, Джисон. «Я люблю его, а он никогда не перестанет убегать». Джисон делает нерешительный шаг вперед, его замерзшие ноги с трудом удерживают его на ходу, пока он движется к краю пруда. «Я должен сказать ему… О, Боже мой-» — Минхо, п-послушай, — зовет парень, его голос служит идеальным отражением того, как его разум мчится впереди всей планеты. «Если не скажу ему, то никогда не смогу двигаться дальше, никогда не смогу отпустить его». Джисон осознает с дрожащим дыханием, которое создает белое облако перед его раскрасневшимися щеками, что он никогда не думал, что найдет свою первую любовь, и теперь мысль о том, чтобы вот так влюбиться в кого-то кроме Минхо, вызывает у него желание свернуться калачиком и исчезнуть. «Я не могу представить, что люблю кого-то другого». Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Минхо опускается на скамейку с запрокинутой головой и дергает за шнурки. «Если я не скажу ему сейчас, то другого шанса больше не будет». Джисон садится на скамейку рядом с ним, перебегая взглядом с коньков Минхо на свои собственные, пока замерзшими пальцами пытается развязать их. Ли надевает свою обувь, а коньки отбрасывает в сторону еще до того, как Джисон зашнуровывает свой первый ботинок — и его сердце подскакивает к горлу, когда Минхо встает со скамейки, хватает коньки младшего с заснеженной земли и идет к хижине, чтобы положить их на место. Джисону едва удается зашнуровать второй ботинок, прежде чем он встает, а грудь наполняется сильным беспокойством от того, что Минхо собирается сбежать. Джисон резко оборачивается, и страх внутри только усиливается, когда он видит, что Минхо уже шагает в гору — явно отчаянно пытаясь разрушить хрупкий пузырь безопасности, который он только что создал, чтобы они оба могли в нем спрятаться. «Я так больше не могу, я так устал ничего не понимать...» — М-минхо, подожди… Я должен тебе кое-что сказать. Минхо не останавливается, и колени Хана слабеют, пока он старается нагнать его по покрытому снегом лугу. Старший снова прячет руки в карманах, сводя плечи вместе, когда произносит натянутое: — Хочешь есть? Я пиздец как. Джисон вздрагивает и делает длинный спотыкающийся шаг вперед, вслепую протягивая руку, чтобы попытаться схватить Минхо. — Мин, это очень важно... «Я должен ему признаться, иначе не смогу двигаться дальше». Джисон дергает рукой низ куртки Минхо, и тот чуть не падает, когда поворачивается, чтобы выдернуть ткань из хватки. Хан глубоко сглатывает, когда Минхо наконец смотрит на него, и вся кровь отливает от его лица при встрече с суровым взглядом старшего. — Мать твою, хватит, Джисон. «Он уезжает… Он улыбается, смеется и целует меня, как будто ему это жизненно важно… Но все равно уезжает». — Нет. Когда Джисон это произносит, он даже не узнает свой собственный голос. «Боже, это конец, не так ли?» Парень наблюдает, как каменное выражение лица Минхо меняется — он явно ошеломлен внезапной силой Джисона, скрытой в таком коротком и прямом слове… Том, которое обычно принадлежало губам Минхо, а не Джисона. Хан качает головой и, вероятно, впервые отказывается отступать. — Нет… Не хватит. Я так устал от того, что ты убегаешь от каждого разговора, который я пытаюсь с тобой завести! Нам нужно поговорить, Минхо, по-настоящему поговорить. В глазах Минхо полный беспорядок, и эмоции, которые задерживаются в них, кажется, искажаются и трансформируются с каждым морганием, поскольку он явно борется за сохранение своего фасада безразличия. Джисон, затаив дыхание, наблюдает, как Минхо пытается придумать еще одну бессовестную ложь, чтобы попытаться оттолкнуть его. «Просто сдайся, Минхо, пожалуйста, просто поговори со мной». Младший снова тянется к нему, и выражение лица Минхо становится жестче, когда он выплевывает горькое: — Зачем? Чтобы ты мог заплакать, а я почувствовать себя еще большим куском дерьма, чем сейчас? Джисон остается непреклонным и не дает себе даже секунды подумать о следующих словах, прежде чем они слетят с его посиневших губ. — Нет, чтобы все смогло измениться, — выдыхает он, потянувшись к Минхо через темную пропасть, которая, кажется, растет между ними. «Впусти меня или отпусти». Минхо сопротивляется, отклоняясь назад как можно дальше от Джисона, фактически не делая шагов — что является маленькой победой для Хана, который слишком хорошо знал, что парень был вполне способен просто уйти. Слова Минхо остры, как бритва, когда он говорит, но это уже почти не беспокоит Джисона. — И почему это не может просто остаться так, как есть? Прямо здесь, прямо сейчас, блять, — выплевывает он. — Потому что ты уезжаешь! Вот почему! Танцор неестественно замирает, его губы плотно сжаты в тонкую линию, когда ему снова напоминают о том, что ждет его у себя в квартире. «Все заканчивается, ты уходишь и не можешь это принять». Минхо делает паузу. — Джисон, я- «Почему? Просто скажи мне, почему ты уходишь, если тебе так больно уходить? Он даже не мог находиться в одной комнате со своим собственным выбором». — Нет! Моя очередь… Н-на этот раз моя очередь говорить, ладно? — Джисон едва узнает свой собственный голос, гортанный и яростный, когда он пригвождает Минхо, который не возражает, к месту. — Хорошо… Блять, хорошо, — выдыхает старший, его взгляд затуманен, в то время как он встречается им с Джисоном. Парень делает к нему шаг ближе, глядя на Минхо широко раскрытыми и пронизывающими глазами, когда вторгается в его личное пространство. Руки Джисона сжимаются в кулаки по бокам, и он борется с желанием спрятать их в карманы пальто, чтобы прогнать наваждение прижать Минхо к себе, несмотря ни на что. — С какой стати ты решил выкинуть тот фокус с Хенджином? Я… Я что, слишком скучный для тебя? — выдавливает Джисон тут же ненавидя то, как сипит его голос. «Нет, я должен быть зол, не смей, сука, плакать из-за него, Хан Джисон, ты проплакал достаточно». Глаза Минхо широко распахиваются, а его рот кривится в почти оскорбленной гримасе, когда он усмехается: — Ты надо мной издеваешься? Пожалуйста, скажи, что это какой-то убогий пранк, Джисон, черт возьми, — его слова превращаются в горький смех, и Джисон чувствует, как огонь ползет по его спине, когда старший так явно не обращает на него внимания. «Ты не заставишь меня сдаться, мне наплевать, если этот разговор доставляет тебе неудобства… Это касается меня». — Нет! Не делай этого… Не надо считать меня идиотом за то, что я ничего не понимаю, когда все выглядит так, будто ты прикладываешь огромные усилия, чтобы заставить меня бегать кругами, — тараторит Джисон, и слова сливаются воедино, поскольку он отстаивает себя, вероятно, впервые в жизни. Выражение лица Минхо колеблется, и он немного смягчается, когда вина явно вонзает нож в его невыносимо фальшивую маску жестокости и проворачивает лезвие. Когда парень снова начинает говорить, Джисон чувствует, как у него дрожат колени, когда он, наконец, узнает его голос, тихий и потерянный. — Блять… Я пытался дать тебе возможность уйти, о чем, черт возьми, ты думал, — выдыхает он, и Джисон снова ловит себя на том, что смаргивает дурацкие слезы. Он почти на исходе — почти падает в обморок прямо там и перестает бороться, и каждая клеточка тела Джисона умоляет его просто прекратить. «Просто валяй дурака. Счастье в неведении, так что просто позволь ему водить тебя за нос, пока он не избавится от тебя». Джисон трясет головой, разгоняя туман в мыслях, когда сводит плечи вместе — и так же быстро, как тревога затопила его чувства, безнадежно притупленные безжалостным холодом, он прогоняет ее прочь. — Ты хочешь знать, о чем я думал? Минхо, ты правда хочешь? Карие глаза Минхо наполняются странным страхом, как будто он уже знал, что следующие слова из губ Джисона глубоко ранят его. — Джисон... — Я был так разбит, что убедил себя, вдруг, может быть вдруг, если подыграю и дам с собой достаточно наиграться, то ты очнешься и поймешь, что я забочусь о тебе гораздо больше, чем заботятся ученик-учитель тире друзья по потрахушкам, которыми ты, видимо, и считаешь нас, — сбивчиво говорит Джисон, почти смеясь, размышляя о невероятной природе своей собственной наивности и о количестве ударов, которые он позволил нанести себе — цепляясь за слепую и бесплодную надежду того, что, возможно, Минхо одумается. «Вот так». Зрачки Минхо лихорадочно движутся, и Джисон наблюдает, как его челюсть напрягается. Хан уверен, что если бы посмотрел достаточно пристально, то смог бы физически увидеть, как железные стены Минхо становятся все выше и выше, пока он борется за то, чтобы не впускать Джисона в свое сердце. — Ты нихрена не знаешь, как я считаю, — взрывается старший, и Джисон снова смеется, поднимая руки вверх рядом с головой и качая ими, как псих, когда отказывается отступать. — Да, не знаю! Именно по этой причине мы сейчас здесь! Потому что ты мне не говоришь, — Джисон почти кричит, слишком громко для тихой полуночи, в которой они оба пребывали. Минхо снова замирает и смотрит на свои ноги, когда глубоко сглатывает и выдавливает отрывистое: — Джисон... «Хватит, перестань произносить мое ебаное имя… Трус». — Скажи мне, что я что-то значу для тебя, или скажи, что я, блять, жалкий идиот и обманывал себя, ведь увидел в тебе что-то прекрасное, чего на самом деле не существует, — почти шепотом говорит Джисон и сразу чувствует, как сердце опускается в пятки. «Это… Это было жестоко». Он прикусывает язык, когда в груди почти инстинктивно зарождается судорожное извинение. Затем Минхо измотанно делает шаг назад, широко раскрыв глаза, глядя на Джисона, как на незнакомца. Ли останавливается, тяжело дыша, как раненое дикое животное, загнанное в угол. — Если ты не можешь пойти мне навстречу, тогда мне нужно, чтобы ты отпустил меня, хен, — говорит Джисон так, словно задыхается, и демонстративно отказывается от своих бессмысленных попыток сдержать слезы, когда его руки безвольно падают по бокам. Даже в своем бушующем гневе он все еще надеется, что Минхо совершит немыслимое и встретит его посередине. Танцор зажмуривает глаза, снова напрягая челюсть, когда выдает слабое: — Я не могу... Я, блять, пытался, и мы все еще здесь... Джисон чувствует, как в боку проворачивается нож, и его обжигающие эмоции снова берут верх над остатками решимости. «Он не может отпустить меня». Джисон бросается к нему, тихий всхлип срывается с посиневших губ, когда его руки сжимаются в кулаки на лацканах поношенной кожаной куртки Минхо и слегка встряхивают его. Глаза старшего распахиваются, и он смотрит на Джисона сверху вниз с приоткрытым ртом — как будто не ожидал, что парень когда-либо снова прикоснется к нему. Джисон наседает на него в редком моменте уязвимости и не дает ему времени снова возвести свои стены. — Тогда тебе нужно начать говорить прямо сейчас! Какого черта ты так стараешься оттолкнуть меня? М-Мин, я не понимаю, — делает прерывистый вздох Джисон, его руки трясутся, а пальцы дрожат, пока он притягивает Минхо ближе. «Я здесь… Я прямо тут и целиком, блять, твой, мне просто нужно, чтобы ты сказал это». Минхо разлетается на тысячу совершенно несовершенных осколков, порезав щеку Джисона и опалив его кожу, пока тот стоит достаточно близко, чтобы почувствовать последствия монументального сдвига. Джисон может только наблюдать со стороны. Рот танцора сжимается в твердую линию — его нижняя губа дрожит, пока слезы собираются вдоль нижнего века. Джисон прерывисто выдыхает, и его сердце сжимается от того, как потрясающе выглядит Минхо, когда лунный свет отражается в его стеклянных глазах. — Мне жаль, ладно? Мне так чертовски жаль, что я даже не знаю, как выразить это словами, — говорит Минхо, наполовину произнося, наполовину всхлипывая, глядя себе под ноги. Джисон качает головой, хрипло смеясь, когда одна из его рук тянется от воротника Минхо к участку учащенного пульса на его шее. — Конечно, не знаешь, потому что ты никогда раньше не извинялся, — вздыхает парень, что заставляет Минхо нахмуриться, пока он поднимает одну руку, чтобы вытереть воду, которая угрожает пролиться по его щеке. Джисон отбрасывает его руку прежде, чем он успевает это сделать, сводя брови вместе, когда Минхо смотрит на него со слабостью, впервые отразившейся на лице. «Теперь моя очередь смотреть, как ты плачешь». — Джисон... — Ты думал, что можешь просто отдать меня, ты правда думал, что я сразу переключусь на другого парня, который уделил мне внимание, как будто… Как будто я не... — запинается Хан и сдерживается, чтобы не закричать, потому что он до сих пор не может сказать это. Минхо делает полшага ближе, становясь почти безумным и одной рукой хватаясь за подол футболки Джисона, как будто младший собирался в любую секунду превратиться в пыль и снова оставить его одного. — Послушай, я свел тебя с Хенджином, потому что думал… Я думаю, что в нем гораздо больше здравого смысла, чем в нас, — говорит Минхо, его речь постоянно прерывается, как будто даже он не может поверить своим словам. Гнев снова переполняет Джисона, и он встречается взглядом с заплаканными глазами Минхо, продолжая давить на него. — Здравого смысла? С каких это пор что-то в нас когда-либо имело смысл? Когда тебя начало волновать, что мы, кем бы мы ни были, не следуем глупым правилам, которые ты придумал в своей голове, — срывается парень. Минхо снова качает головой, обнажая зубы. — Я, блять, не подхожу тебе, Джисон. Ты можешь пострадать, просто если тебя увидят со мной, — выдыхает он. — А что насчет тебя, а? Что насчет твоих чувств? — Это не имеет значения, это не может иметь значения... Снова очередь Джисона разлетаться на бесформенные осколки, и Минхо вздрагивает, когда Джисон кричит всего в двух сантиметрах от его лица: — Перестань! Я заебался от того, что ты пытаешься притворяться вот этим! Я знаю, кто ты, Ли Минхо! — Ты нихрена не знаешь, все было игрой, — фыркает он, приводя в защиту свой последний аргумент. «Лжец». Джисон делает глубокий вдох и позволяет всему идти своим чередом: — Я знаю, что ты любишь готовить и ненавидишь убирать за собой после, я знаю, что у тебя и по сей день обои с кошками из твоего детства, и ты хмуришься, когда на чем-то концентрируешься. Я знаю, ты притворяешься, что любишь пиво, чтобы произвести впечатление на людей, которых ты даже не знаешь, на вечеринках, на которые ты презираешь необходимость ходить, чтобы поддерживать свой дерьмовый имидж плохого парня, и что ты ненавидишь рано вставать, — выпаливает он, его собственные слова пронизаны нежностью, которую он хранил только для себя — это были домашние воспоминания о Минхо, что служили Джисону спасательным кругом в дни и недели молчания. Голос, что звал его в темноте, очень похож на голос Минхо, кричащий: «вот кто я такой, найди меня». — Джисон, — безэмоционально говорит Минхо, но этот холод не доходит до его мокрых глаз. — Я знаю, что ты предпочитаешь целоваться нежно. Я знаю, что ты не подходишь к окнам в своей квартире, потому что боишься высоты. Я знаю, что ты любишь стирать белье, используя по крайней мере в два раза больше кондиционера, чем указано на бутылочке, потому что я постоянно чувствую его на твоей одежде. Я знаю, что лавандовое мыло для тела в душе тебе нравится больше, чем мятное, потому что ты ни разу не пах ничем, кроме лаванды. «Я прямо перед тобой, Минхо». — Блять, хватит. — Я знаю, что ты, должно быть, однажды очень сильно повредил ногу, потому что хромаешь на правую сторону, когда танцуешь слишком долго, и я знаю, что тебе нужны очки, судя по тому, как твои глаза сужаются, когда ты читаешь, и по пустому футляру на твоем прикроватном столике. Я знаю, что ты любишь английский больше, чем математику… Я знаю, ты куришь сигареты «Ариранг» и носишь с собой портативный набор зубных щеток, потому что все еще ненавидишь послевкусие еды. «Я знаю тебя». Минхо молчит… Мучительно долго. — Я знаю, кто ты! И ты даже не понял... — Джисон рыдает, каким-то образом умудряясь продолжать говорить, в то время как его собственные слезы скатываются по губам. Парень на мгновение закрывает глаза и прогоняет кричащий голос в затылке, который говорит ему остановиться, уйти и позволить Минхо думать, что он его ненавидит. «Он бы заслужил это». Джисон медленно открывает глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая слеза скатывается по щеке Минхо, и горький голос в его голове внезапно становится далеким воспоминанием. «О, Боже, он плачет, почему он плачет-» — Я хотел перезвонить тебе… После каждого гребанного голосового сообщения, которое ты отправил, — всхлипывает Минхо, наклоняясь вперед, чтобы прижаться лбом к Джисону, поскольку он все еще борется с волной жестокого унижения от того, что младший видит его плачущим. Как будто иметь настоящие и очень человеческие эмоции было непростительным преступлением. — Так почему ты этого не сделал? — хнычет Джисон, его взгляд отслеживает каждую слезинку, что скатывается по щеке Минхо, даже с такого близкого расстояния, пока собственные глаза танцора крепко закрыты. Парень клянется запечатлеть в памяти узоры слез Минхо и проследить тот же путь нежными поцелуями, как только все это закончится. «Мы выберемся из этого вместе, мы должны». — Потому что я не мог! Блять, — вздрагивает старший, и Джисон быстро прижимает ладони к влажным щекам, отодвигая его лицо от своего лба, чтобы действительно его видеть. Разбитый, красивый и принадлежащий Джисону. Глаза Минхо распахиваются, и Хан чувствует, как его сердце разбивается вдребезги от грусти, которая остается в них, ноющей и наполненной слезами. — Почему ты не понимаешь, Мин? Ты можешь. Ты можешь называть меня по имени или ты можешь называть меня милым, или жалким, или безнадежным, — бормочет младший, его слова граничат с бессмысленным лепетом, пока он пытается вернуть Минхо обратно на Землю. — Перестань... — Ты можешь позвонить мне пьяным в три часа ночи или ты можешь позвонить мне, когда у тебя будут проблемы с домашним заданием. Минхо замирает, застыв в беззащитности и привязанности к Джисону. — Но, пожалуйста, не переставай звонить мне, и я никогда не перестану отвечать. Глаза Минхо снова закрываются, и слезы стекают по его подбородку, капая на толстый материал футболки под курткой, пока он тает в маленьких ладонях Джисона. — Ты понятия не имеешь, на что подписываешься, — выдыхает он, и Джисон сразу понимает, что Минхо имеет в виду каждое слово. «Он действительно думает, что недостоин любви, о, блять». — Я прекрасно знаю, на что подписываюсь, я прекрасно знаю, кто ты такой, потому что именно это и происходит, когда ты влюбляешься. Сердце Джисона на секунду пропускает удар, и Минхо приходит в движение. «Я сказал это… Господи, я сказал ему-» Минхо оживает — его руки сжимаются в кулаки на куртке Джисона, там, где она сминается на его талии, и их рты соединяются в отчаянном поцелуе — больше, конечно, слезах, чем поцелуе. Хан чувствует, как влажные щеки танцора прижимаются к его собственным, и прикосновения его ледяного носа достаточно, чтобы пальцы ног поджались в ботинках. Минхо не перестает говорить — постоянно отстраняясь, чтобы пробормотать что-то вроде «прости меня, малыш», «ты мне нужен» и «я, блять, тебя не заслуживаю» между скольжениями их языков по друг другу. Джисон со стоном отстраняется от поцелуя, и его глаза закрываются, когда старший со слабым вздохом прижимается своим лбом к лбу Хана. — Как ты смеешь пытаться избавиться от меня, — задыхается Джисон, слабо ударяя Минхо в грудь, пока тот пытается взять залитые слезами щеки младшего в свои дрожащие руки. — Прости, солнышко, Сони… Я так чертовски устал от этого дерьма, я хочу… Я хочу нас... — Пошел ты. — Я, блять, никогда не сделаю такого снова, мы можем распаковать каждую гребаную коробку сегодня, и ты можешь устроить все так, как захочешь, и никогда больше не возвращаться в эту убогую комнату в общежитии, ты должен мне поверить... Джисон больше не может выносить полные слез слова Минхо и пытается утешить его мягкими руками и еще более мягкими словами. — Минхо, ты плачешь, — воркует он, полностью ошеломленный тем фактом, что он действительно плачет. «Я никогда не думал, что увидеть его таким вообще возможно». Старший качает головой, его плечи дрожат, когда он выдавливает из себя очередную порцию прерывистых слов, проклиная себя. — Я, блять, подставил тебя... Я попросил Хенджина попытаться переключить твое внимание, потому что я был напуган, как самый настоящий чертов трус, — задыхается парень. — Малыш… Детка, тебе нужно успокоиться, дыши... Рука Минхо прижимается к сердцу Джисона, и тот чувствует себя как дома. — Скажи это еще раз. — С-сказать еще раз что? — запинается Хан. — Скажи мне… Блять, скажи мне еще раз, — Минхо вновь делает прерывистые глотки воздуха сквозь рыдания. — Я люблю тебя. Танцор целует его, нежно и по-настоящему, и это целиком и полностью ослепляет. — И я правда думаю, что ты тоже любишь меня в ответ, и ты достоин этого. Минхо притягивает Джисона ближе. И, несмотря ни на что, решает поверить ему.

…

И с этой секунды Минхо впервые за много лет может дышать. Они больше разговаривают и гораздо меньше плачут. Джисон, дрожа, показывает Чану тексты своих песен. И Минхо прямо там, рядом с ним. Джисон теперь почти не носит собственную одежду. Минхо тренируется с Хенджином два раза в неделю, если это позволяет его курсовая работа, и они оба планируют прослушивания в компании летом. Джисон получает свой ключ от квартиры. Минхо держит его за руку на улице. [И Джисон каждый раз делает вид, что это не застает его врасплох] Джисон, в совершенно обычный вторник, замечает помятую пачку пластырей от никотина в спортивной сумке Минхо и плачет об этом целый час. Минхо обнаруживает, что теперь становится зависимым от другого. Например, от таких вещей, как любимый шампунь Джисона и наблюдение за тем, как он строчит тексты песен на салфетках в тускло освещенных круглосуточных кафе в три часа ночи. Ни один из них не проводит Рождество в одиночестве. Они растут вместе, как лесной плющ, неосязаемо и свирепо. Так, что просто невозможно различить, где начинается один и заканчивается другой. И это намного легче.

Так невыносимо легко любить кого-то,

кто позволяет себе

быть любимым.