Splash

I jump off and into your arms But I can't trust the fall Take my voice, I'm giving it though I don't feel safe at all I can't trust the fall. Я спрыгиваю с твоих рук и запрыгиваю обратно, Но я не могу доверять падению. Забери мой голос. Я отдаю его, хоть Абсолютно не чувствую себя в безопасности.*        Птица гордо пролетела над крышей поместья и села на самую верхушку, высматривая что-то вдали. Поднявшийся ветер нагнал темные тучи, где-то послышались раскаты грома. Орел сложил крылья и камнем упал вниз, раскрыв их только над самой землей, а после влетел в открытое окно. Комната была пуста и мрачна. Орел, казалось, перенял настроение хозяина, стал меньше есть и вылетать на «свободу». Эта свобода была для птицы лишь иллюзией выбора, и умное животное это прекрасно понимало. Оно не могло просто покинуть дом хозяина и оставить его одного.        Серая угрюмость комнаты казалась еще темнее из-за мрачности неба. Орел устроился на заваленном книгами и мусором столе и терпеливо ожидал возвращения хозяина. Тонкий слух уловил шум в коридоре и птица повернула голову, прислушиваясь, едва ли что-то понимая. Напротив комнаты Рангвиндра была ванная комната. Орел слышал оттуда плески воды и невнятное бормотание.        Все поместье как будто разом опустело, потому как никто из прислуги за все утро ни разу не навестил Дилюка. Он остался предоставлен сам себе во всем своем огромном доме. Если бы он знал, что станет никому не нужным, то смирился с этой мыслью раньше.        Непонятное, но ожидаемое одиночество болезненно скрутило душу, как острая лоза дикой розы. Дилюк стоял в одежде в душевой кабине, закрытый полупрозрачной дверцей. Угнетенный донельзя, он рыдал, давясь слезами и водой, что окатывала тело почти ледяными потоками. Он уже давно замерз стоять под струями, заболел, а тело била крупная дрожь.       Дилюк больше не мог терпеть. У него не осталось никаких сил. Он устал. Каждый срыв мог стать последним в его жизни, и пускай Дилюк очень боялся смерти, даже она казалась ему отрадой и облегчением. Он не мог справляться, не знал, как, он забыл все, не мог общаться с людьми и уже сходил с ума. Дилюк считал, что лучше умереть, чем быть обузой для людей и помешанным полуживым мертвецом в постели.        Поэтому его рука всего на секунду вздрогнула, когда он сжал в руках горлышко бутылки и сделал еще несколько глотков. Внутри все пылало, а снаружи было холодно, как будто его бросили в снег и оставили на сутки. Дилюк плакал, уже давно сорвав голос от холода и рыданий, и только хрипло кашлял, с трудом проглатывая слезы. Жалость к себе породила ненависть, а ненависть в свою очередь — осознание ничтожности. Дилюку отчаянно не хватало отца, и на мгновение ему даже показалось, что его объяли теплые руки. Он вытянул трясущуюся ладонь к полке, на которую высыпал таблетки, слегка размокшие от воды. Едва ли не смел половину, когда сгреб в ладонь.        Мысль о том, что скоро все может закончиться, теплилась на подкорке сознания — единственная мысль, которая воодушевляла и дарила облегчение.        Дилюку заложило уши. Во рту чувствовался вкус алкоголя и, как ни странно, бумаги. Где-то в голове образовался серый шум, полностью лишив его мыслей. Дилюк не раз слышал от людей, что самоубийство — слабость. Он так не думал, наоборот — для него это было дело невероятного мужества, ради этого требовалось собрать все силы, даже не существующие, чтобы решиться и освободить себя от тяжелых оков.        И Дилюк решился. Он закинул в себя целую горсть таблеток от похмелья, дающие эффект на алкоголь в организме, ощущая, как они хрустят на зубах, растворяясь в белый порошок. Мужчина рухнул на онемевшие ноги, не ощущая на себе мокрой одежды, и сильно зажал рот руками. Воды в кабинке натекло уже выше пояса и он безвольно рухнул в нее всем телом. Льющиеся из душа потоки холодной воды стучали по голове, отзываясь жужжанием. Казалось, чудная хаотичная музыка прорастает сквозь него, прорезая какофонию слияния двух сущих.        Когда он перестал чувствовать тело, когда мир начал ускользать, когда последние нити сознания тянулись за жизнь и смерть была не в силах подавить инстинкты, Дилюк, наконец, увидел ничего. Это ничего не было теплым или холодным, не было болезненным или ласкающим и не было счастливым или мрачным. Это было ничего. Даже не черная пустота, обладающая волей. Сложно, практически невозможно представить себе ничего, ведь в мире всегда что-то — это что-то, но что же такое ничего? ***        Тихо пиликающий прибор, десятки, если не сотни проводов и трубочек, синеватость кожи, как будто лежал покойник — все это слилось в одну большую проблему. Аделинда стояла уже час напротив окошка палаты Рангвиндра и с опухшими красными глазами каждую минуту заглядывала сквозь внутренние жалюзи. Как будто это что-то могло изменить, как будто он бы вот-вот очнулся.        Женщину все еще била дрожь и душило чувство вины, за то, что оставила его одного. Она помнила как во сне, как вломилась в ванную, с каким трудом открывала кабинку, и как ледяная вода плеснула огромной волной ей на ноги. Но эта волна была ничем по сравнению с волной ужаса, едва не доведящей до поседения, когда Аделинда увидела безвольное тело. Она не помнила, когда еще бы так быстро хватала кого-то за плечи, отчаянно пытаясь согреть, как прижимала кого-то так к груди, пытаясь отдать свое тепло, как кричала, взывая о помощи.        И она не помнила, как оказалась в больнице, всю ночь провела в коридоре, не сомкнув глаз, как принимала из рук знакомого стаканчик кофе и вытирала салфеткой красные глаза. Аделинда видела только, что врачи в халатах увозили каталку в реанимацию, и она всем сущим надеялась, что утром его не вывезут от туда же, но ногами к выходу.        Ей было страшно и стыдно, чувство вины оседало на сердце болезненным осадком. Она думала, что если придет на собрание в школе к своей дочери, то за этот день с Дилюком ничего не случится и за ним обязательно присмотрит ее замена. И, как оказалось, его ни разу за день не навестили.        Осознание того, что она не смогла сберечь единственное самое дорогое, завещанное ей мастером Крепусом, сжало ее горло болезненным спазмом и она снова разрыдалась.        А когда прилетела Джинн, Аделинда не могла даже смотреть ей в глаза. ***        Кажется, Дилюк проснулся спустя целую вечность. Ощущал себя отвратительно. Чувство инородных механизмов в его теле, тяжесть иглы капельницы, шипящая кислородная маска — все это слилось в один единственный кошмар. Надоедающие приборы с тонким постоянным пиликанием достали в эту же секунду. Мужчина постарался вздохнуть. Аппарат искуственного дыхания «вздохнул» следом, как большой дракон, уснувший рядом с ним. Эта мысль почему-то успокоила его. Он постарался вздохнуть снова сам, без приборов, поддерживающих его ничтожную жизнь, но в горле образовался большой ком. Тут же вспомнил, что, наверное, сильно простужен. И тут же снова отключился, боясь закрыть глаза.        Аделинда приходила уже пятый день в его палату. Вопреки всему на улице светило яркое солнце, и иногда она подходила к окнам, чтобы раскрыть жалюзи и впустить лучи на кровать слабого мужчины. Однажды она подошла к прикроватной тумбочке и вынула из вазы завядшие лилии, поставила новые, не менее ароматные, чем прежние. Пока она собирала с поверхности стола опавшие пожелтевшие листья, Дилюк отчаянно пытался привлечь ее внимание.        Он понял, что в сознании, всего несколько минут назад, а после с трудом приоткрыл свинцовые веки. — Мастер Дилюк, — произнесла она тихо голосом, срывающимся на слезы. Увидев полный безнадежности взгляд Дилюка, она всхлипнула и присела рядом, осторожно беря в свои теплые руки его холодную, едва ли не прозрачную ладонь, как у мертвеца. — Почему… Зачем?        Она не знала, что ему сказать, потому что в словах он уже не нуждался. Ему было абсолютно все равно, что происходит вокруг, и только хотелось спросить у Аделинды то же самое. Зачем? — У вас очень тяжелое состояние. Двухстороннее воспаление легких и сильное отравление. Но мы с вами сможем.        Дилюка, казалось, вот-вот прошибла бы ледяная конвульсия от слов Аделинды. Он дернулся, вырвав из ее рук свою ладонь и сжав белые простыни. Хотел закинуть голову и истерично закричать, чтобы услышали все и каждый, но не вышло даже хрипа из-за онемения, простуды и потери голоса. По щекам из круглых глаз, смотрящих в потолок, скатились слезы. Ему оставалось только слушать ее. Пульс участился, а вместе с тем и пиликание прибора, измеряющего сердечную деятельность. Дилюк не хотел видеть никого и уже не помнил, как на шум собрались врачи и как Аделинда вышла из палаты. ***        Две недели Дилюк провел в прострации. Он бы и не замечал, сколько времени проходит мимо него, если бы не лечащий врач — Бай Чжу, который приходил к нему каждый день в палату и уведомлял обо всем на свете. Это был пунктуальный мужчина, может, несколько старше Дилюка, отличающийся необычной внешностью. Дилюку казалось, что если бы Бай Чжу был животным, то непременно был бы змеей. Мужчина отвлекал его от ужасных мыслей пустыми разговорами, но чаще рассказывал ему о его здоровье. Дилюк чувствовал себя отвратительно — постоянный ужасный кашель донимал, легкие сжимались, а температура скакала едва ли не до сорока. Двигаться было больно.        В первые дни Дилюка тошнило едва ли не каждый час и он думал, что это его наказание, и все же не отказался бы умереть, лишь бы не мучаться. Было страшно, но вскоре он привык, но так ни с кем и не заговорил. Он был очень благодарен Бай Чжу за то что тот не давил на него и не заставлял отвечать на риторические вопросы. Он приходил, делясь последними новостями, которые, как он думал, могли заинтересовать Дилюка, а затем уходил, проверив его состояние. Старался проследить, чтобы он принял все таблетки, и только когда убеждался в этом, оставлял молодого человека одного.        А Дилюк злился на всех, кто появлялся, за эту напыщенную жалость, за эти грустные глаза, какие особенно бывают у Аделинды и других слуг, которые несколько раз навестили его. Подавляя желание выбросить лилии в вазе в окно, он отворачивался и надевал кислородную маску, представляя, что рядом спит дракон, и закрывал глаза.        Было скучно, почти все время он был предоставлен сам себе и чувствовал себя подопытной крысой. У него было куча времени заняться самобичеванием, снова проклянуть себя и упрекнуть за очередную неудачную попытку. Жалко было лишь орла, наверное, он скучает, и Дилюк надеялся, что кто-то из слуг забрал его к себе домой. Когда Аделинда навестила его и в порыве рассказывала все, о чем могла, он заинтересованно поддался вперед, стоило ей упомянуть орла. Но она сказала, что птица улетела и до сих пор не вернулась, что нагнало на Дилюка тоску. С другой стороны он был рад, что хоть кто-то стал свободен.        Аделинда не раз пыталась разговорить его, но ее попытки успехом не увенчались и вскоре она смирилась. А Дилюк продолжал пусто смотреть в окно, иногда прикрывая глаза, когда солнечные лучи грели бледное лицо.        Дилюк всегда любил весну. Всегда любил то время, когда мог прогуляться с Джинн светлым утром, любил время, когда единственными проблемами были у какого заказчика попросить коньки, где найти каток, который он еще не объездил, и успеет ли он к ужину с отцом. Любил время, когда на столе всегда стояли ароматные, всегда свежие цветы, как Джинн проходила мимо, вынимая мелкий цветок, протягивала Дилюку, и как он вдыхал его запах, чуть касаясь губами ее пальцев, а потом замечал позади улыбающегося отца. Тогда он был по-настоящему счастлив.        Сейчас у Дилюка не было проблем, не было забот и не было ничего, кроме всепоглощающего страха за себя и единственных людей, кому он почему-то еще не безразличен.        Когда пошла третья неделя его пустого существования, лежа на больничной койке, впервые Дилюк почувствовал знакомый аромат духов. Тихие шаги в коридоре и разговор с врачами он не услышал и сам удивился этому — насколько надо было задуматься, чтобы выпасть из реальности? Когда Джинн постучала — это было без надобности, ей стоило лишь приоткрыть дверь, Дилюк зашевелился. Ему захотелось сесть, но новый приступ кашля не позволил набрать в легкие воздуха. Джинн предстала неожиданно. Она смотрела на него внимательно с каким-то отстраненно-причастным выражением лица и не знала, что ей чувствовать, что сказать, что сделать. Дилюк не знал ровно также, как и она, поэтому в палате воцарилась мертвая тишина и появились неловкие переглядывания.        Он сидел растрепанный и старался не шевелиться, и создалось впечатление, что девушка смотрит сквозь него на пустую кровать. Она была так красива в этот момент — вечно собранные в хвост волосы, которые Дилюк всегда хотел распустить, наконец лежали на ее плечах золотыми волнами, где-то сзади связанные голубой лентой пряди пытались вырваться. Глаза ее смотрели на молодого человека с невысказанностью и, казалось, безнадежностью, граничащей с разочарованием. Но она смотрела прямо, стиснув зубы. Дилюк смотрел в ответ и видел, что внутри нее происходит огромная борьба между чувствами и разумом. И Джинн в ней явно оставалась в проигрышном положении. Набравшись сил, она решительно ступила вперед и присела на край постели. Свет из окна мягко объял ее со спины и создалось впечатление, что она снизошла с неба. — Дилюк.        Сказала она, но так и не продолжила. Мужчина поднял на нее взгляд покрасневших глаз и тут же прикрыл их, чтобы не видеть ее, но запечатлеть ее силуэт в памяти. Джинн могла еще многое сказать ему, снова утешить, но она вздохнула и, подняв голову, красиво улыбнулась. — Погода сегодня такая прелестная, не правда ли? — она подсела чуть ближе к нему и взяла похолодевшую ладонь в свои руки. — Чувствуешь, как тепло на солнце?        Дилюк не ответил и снова зашелся диким кашлем, затянувшимся едва ли не на минуту. Дышать становилось нечем. Джинн сидела рядом и поглаживала пальцами обеих рук его ладонь, не поднимая глаз. — Ничего не случайно. Ты выжил — значит что-то ждет тебя впереди.        Дилюк поднял на нее усталое выражение лица, попытался спросить, но из горла вырвался лишь хрип. Джинн удивленно посмотрела на него синими глазами. — Что такое?        Не могло же ему показаться? Или она действительно молчала и ему это померещилось? Внимательно проследив за каждой эмоцией, проскочившей по ее лицу, Дилюк сдался, не найдя там лжи. Она говорила о чем-то самом бестолковом, не задевая ни прошлое, ни будущее, ни даже настоящее, не говоря о его состоянии, не строя мечты и надежды. Но она говорила. Слишком тихо, возможно, про себя, но Дилюк слышал. — Лилии. Наши любимые цветы.       Она встала и ушла, оставляя мелкие белые пылинки, видимые лишь в лучах солнца. А Дилюк вздохнул так, будто сам ангел покинул его. Он уснул. ***        Дни проходили мучительно скучно, и даже депрессия Дилюка не была избавлена от этого. В один день, когда ему показалось, что боль, опустошение и страхи исчезли, он решил покинуть палату.        Многим пациентам, в отличие от тех, которые имели тяжелые травмы, разрешали посещать комнату отдыха или прогуливаться по отведенным заранее коридорам. Ни туда и ни туда Дилюку не хотелось, поэтому, воспользовавшись отсутствием Бай Чжу и других своих врачей, он вышел на улицу. Свежий воздух был в его палате круглые сутки благодаря открытому окну, но сейчас, стоя на территории больницы, он чувствовал легкий запах нашатыря, от которого не мог скрыться даже в палате.        Дилюк обошел больницу, не расставаясь с капельницей, и увидел, как по узким тротуарам медленно идут медсестры, везя инвалидные коляски — кажется, месяц назад попавших в аварию людей. Они везли их крайне медленно, будто взяли пациентов насладиться весной за компанию с ними. От Дилюка также не ускользнул запах цветущих деревьев, которых на территории больницы было очень много — розовые листья цветов начинали опадать на дорожки и зеленую траву. Он постоял немного на солнце, глядя на чистое небо, прогуливающихся пациентов и само здание больницы, и вскоре к нему подошла медсестра. Она появилась неожиданно, едва не заставив его вздрогнуть. — Господин Рангвиндр, давайте прогуляемся вдвоем, — мягко сказала она, — я, конечно, понимаю, что вам нужно личное пространство, но таковы правила. Нам нельзя оставлять больных без присмотра надолго.        Дилюк изо всех сил сдержал себя, чтобы не прыснуть от смеха. Он видел, как свободно гуляют по территории пациенты с увечиями, что только доказывало мысли мужчины — сопровождали и следили на каждом шагу только за ним. Его не оставляли одного дольше, чем на двадцать минут, что, конечно, начинало его подбешивать.        И все же он смиренно вздохнул, чувствуя себя пленным, которого успели поймать при попытках сбежать. Медсестра шла рядом и старалась не напоминать лишний раз о своем присутствии, чтобы не нервировать Дилюка — у нее почти получалось. От ее сладкого голоса, каким она иногда к нему обращалась, и от приторного альтруизма начинало тошнить. Он выдохнул, борясь с желанием пойти наперекор и сесть на еще непрогретую солнцем траву.        Дилюк неспеша шел по дорожке, по собственному желанию волоча за собой капельницу. Поворошив трубку, он, как дикий волк на привязи, затравленно обернулся. — Господин, я могу отцепить ее, но учтите, что вам снова поставят капельницу в два часа дня.       Скорее бы, подумал он и нетерпеливо дернул рукой. Когда медсестра отцепила трубку, он почувствовал, словно избавился от кандалов. Снова закашлявшись, Дилюк заставил медсестру забеспокоиться о том, не вернуть ли его в палату. Но он настойчивым быстрым шагом бодро пошел по дорожке, как будто пытался сбежать от нее. Теплые солнечные лучи надоедливо светили в лицо и слепили глаза, и Дилюк шел, не разбирая дороги.        Когда он снова обошел здание и, казалось, даже оторвался от преследований медсестры, то увидел на свободной территории всего одного человека. Вернее, были другие, но он как будто выбивался из общего настроения. Похожий на иностранца какой-то выдуманной сказочной страны, он даже стоял по-другому, почти сгорбленно и болезненно, но с такой умиротворенной улыбкой обратив лицо к солнцу, что Дилюк подумал, будто это не человек совсем.        Он стоял среди цветущих деревьев, ужасно бледный — еще чуть-чуть и лучи прошли бы его насквозь. Но он так ярко улыбался, что эта улыбка и была лучами. Дилюку стало так интересно — впервые за огромное количество времени интересно, и эта эмоция была такая яркая, что засела в памяти, поэтому даже если бы его силой утаскивали оттуда, он бы все равно остался стоять и смотреть на красивого незнакомца.        Но долго это не продлилось. Человек опустил лицо, прекратив с улыбкой жмуриться в ответ солнцу, и вздохнул. На расстоянии пяти метров Дилюк мог разглядеть, казалось, каждую мелочь в его внешности. Стоя в одной больничной рубахе, такой худой, он ловил каждое мгновение. Подумалось Дилюку, жаль, что он не стал художником — наверняка всего бы не было и он смог нарисовать этого человека.        Но если бы он стал художником, то не увидел его. — Какая прекрасная погода, не правда ли?        На секунду Дилюк замешкался — незнакомец обратился к нему, напомнив визит Джинн. Оттого стало еще интереснее, но подходить ближе он не спешил. — Знал ли ты, что окажешься здесь, а если бы знал, то решился остаться?        Дилюк хотел спросить «что?», но голос снова сорвался. Тогда незнакомец, наконец, повернул в его сторону голову. Он выпрямился, и теперь ничего в его виде не казалось болезненным — он стоял едва ли не идеально, грациозно, как гордый конь, повернув голову, пока ветер играл с его синими волосами. Единственное, что выдавало в нем больного человека — усталость на лице, и, возможно, проблема была куда серьезнее. Чем-то он напомнил Дилюку пирата: на правой стороне лица "красовалась" аккуратная темная повязка, закрывающая глаз. — Наша встреча.       Дилюк сдвинул брови. На секунду ему показалось, что этот человек просто сошел с ума и нес какой-то бред. — Если мы с тобой еще раз встретимся, это будет судьба. Ты мне понравился.        Он улыбнулся одной стороной лица, как будто насмехаясь над Дилюком, а затем мужчина услышал, как кричит сзади медсестра, и как смеется этот молодой человек. Она быстро подбежала к нему, ругая за его босые ноги, и только сейчас Дилюк увидел, что он и правда стоял босым на зеленой траве. Действительно какой-то чудак.        Но очень интригующий. Дилюк едва улыбнулся и решил, что их следующая встреча просто обязана произойти.